Марта Кано начала замечать ухудшение психического состояния Китти в 1985 году. «Китти выглядела какой-то несобранной, – сказала Кано. – Она была очень напряженной и нервной и, казалось, просто смотрела на все вокруг, молчала и не реагировала на то, о чем мы говорили». Когда Марта поинтересовалась, что случилось, Китти ответила, что у нее закончился «Валиум».

За два месяца до убийств Марта приехала на школьный выпускной Эрика. На обратном пути домой Китти на светофоре врезалась в другую машину сзади.

– Что она сделала после того, как врезалась в машину? – спросила Лесли Абрамсон.

– Ну, пострадавшая машина свернула на обочину, чтобы остановиться и поговорить об аварии, но Китти просто нажала на газ и попросила Эрика оглянуться и посмотреть, не видел ли водитель номерной знак.

– Получается, она скрылась с места аварии?

– Да.

Китти боялась, что Хосе узнает об аварии. Абрамсон спросила, видела ли Кано когда-нибудь, как ее брат отдает приказы своим детям.

– Он постоянно это делал.

– И как они реагировали на это?

– Просто подчинялись. Приказ есть приказ.

– Вы когда-нибудь видели, чтобы кто-то из них спорил, давал отпор, отказывался или не подчинялся?

– О, нет.

– Вы говорите: «О, нет». Вы уверены? Такого никогда не было?

– Хосе был не тем человеком, которому можно перечить.

– А вы? Вы могли бы ему отказать?

– Нет.

– Вы видели, как взрослые пытаются дать ему отпор?

– Да. В итоге он унижал их и высмеивал.

– Перед детьми?

– Перед всеми.

Когда Эрик в детстве проигрывал соревнование, Хосе унижал его перед другими. «Он говорил, что Эрик неженка, – сказала она. – Что ему пора становится Менендесом. Что он не достоин своей фамилии и ему должно быть стыдно за свои посредственные результаты».

Кано сказала, что Китти никогда не защищала Эрика и не была внимательной матерью ни для одного из своих сыновей. Когда Лайл был младенцем, Китти «не целовала его и не сюсюкалась с ним». В два года он уже сам должен был обеспечивать себя едой.

– Лайл взбирался на стул, карабкался на столешницу, доставал хлопья, рвал коробку и высыпал содержимое на пол, – сказала она. – Это была катастрофа.

Китти не помогала, даже если была в комнате.

– Она пыталась схватить ребенка, чтобы тот не упал со столешницы?

– Нет.

– Нет? А вы пытались?

– Да, пыталась.

– Тогда она останавливала вас и говорила, что он может сам о себе позаботиться?

– Все верно.

Абрамсон показала Кано фотографию, на которой двухлетний Эрик висит на турнике с испуганным выражением лица. Хосе стоит в стороне и смеется. Кано расчувствовалась, глядя на фото. Она признала, что изначально говорила детективам, что семья была «сплоченной и любящей».

– Вы рассказали полиции о том, как ваш брат и его жена обращались со своими детьми?

– Я никому об этом не рассказывала.

– Почему вы не сообщили об этом полиции в 1989 году?

– Потому что это разрушило бы тот образ, который, я точно знаю, Хосе и Китти всегда хотели создать, и у меня не было причин это делать.

– После убийств вы не хотели выставлять брата и невестку в негативном свете?

– Конечно. У их семьи был очень красивый образ, и я не хотела его менять. Я бы предпочла никогда его не трогать.

На жестком перекрестном допросе Пэм Бозанич пыталась заставить Кано признать, что она не была полностью откровенна с Лесом Целлером.

– Тогда судьба мальчиков не была на кону, – сказала Марта.

– Но теперь, когда она на кону, вы собираетесь обо всем рассказать? – поддразнила Бозанич.

– Я не лгала ему. Я просто уклонилась от описания их образа.

– Когда детектив Целлер спросил вас, знаете ли вы о каких-либо проблемах в семье, вы ответили нет, – сказала Бозанич.

– Он имел в виду проблемы другого типа.

– Считаете ли вы проблемами те вещи, о которых рассказали присяжным?

– Эти случаи жестокого обращения с детьми, безусловно, были проблемой. Но я не рассматривала их как угрозу для жизни моего брата.

Позже Бозанич спросила Кано, может ли она сказать о брате что-то хорошее. Она ответила, что он был «достойным восхищения человеком», который «контролировал каждую бизнес-операцию, с которой сталкивался», и был «всецело предан своим детям». Но эта преданность стала «больной формой одержимости».

– А как насчет миссис Менендес? Было ли в ней то, что вам нравилось?

– Я восхищалась ею. Она была потрясающей спортсменкой, очень сильной. Она могла поднять рождественскую елку и перенести ее с одного места на другое… Я восхищалась ее умом, и у нее были золотые руки.

* * *

Алисия Герц, бывшая соседка Менендесов в Принстоне, навестившая Китти в особняке за три недели до убийств, была учительницей Лайла по испанскому языку в 1984 и 1985 годах. Как-то на родительском собрании она сказала, что работа Лайла в классе далеко не так хороша, как его домашнее задание. Китти и Хосе вступили в конфронтацию и стали ее запугивать. Позднее Герц узнала, что у других учителей тоже возникло подозрение, что родители делали домашнее задание за сына.

«Китти могла быть жесткой в своих убеждениях, – сказала Герц. – Иногда она нуждалась во внимании и вела себя жалко, иногда была подозрительной к другим, неорганизованной, рассеянной. Противоречивый человек». Хосе, которого она называла Джо, «поразительно хорошо умел запугивать людей. Он был жесток к другим даже при свидетелях, контролировал все вокруг. Иногда я считала его разрушительным. Его личность уничтожала любое веселье. Он бывал очень жестоким и злым».

Герц рассказала, что незадолго до выпуска Лайла из школы ее муж спросил его о планах на будущее. «На любой вопрос моего мужа отвечал Джо, а не Лайл. Тот просто сидел и молчал», – свидетельствовала она.

Она описала Лайла как «одиночку. Грустного. Жалкого. Мрачного… У него не было чувства юмора. Он сильно отличался от других детей». В последний раз, когда Герц видела Китти Менендес, подруга показалась ей «странной. Страннее, чем обычно».

* * *

Сандра Шарп преподавала испанский обоим братьям в школе Принстона. Эрик так много занимался теннисом, что у него возникали трудности с выполнением домашнего задания. Хосе называл ее «ужасным учителем», потому что она не могла научить испанскому его детей, которые «явно имели кубинский ген». Шарп отметила, что на родительских собраниях Лайла присутствовал только Хосе. У него были низкие ожидания от Эрика, но Лайл был «совершенен. Он должен был стать лучшим теннисистом в Соединенных Штатах… И он ожидал идеальных отметок, потому что у него был идеальный сын. И я должна была быть идеальным учителем, чтобы его сын мог получить идеальную отметку».

* * *

Незадолго до своего выступления в суде Тересита Баральт сказала мне, что испытывает смешанные чувства и «разрывается на два лагеря». Терри любила своего младшего брата и любит племянников. Лайл был ее крестником, и у них всегда были близкие отношения.

Адвокаты надеялись, что показания Терри будут особенно эмоциональны. «Они хотят, чтобы я говорила определенные вещи, но я должна говорить то, во что верю», – сказала она.

Баральт нервничала, когда Джилл Лансинг приступила к допросу. Почти половину из 29 лет, прошедших с тех пор, как Менендесы сбежали с Кубы, они с братом жили либо в одном доме, либо неподалеку друг от друга и часто проводили вместе отпуска семьями.

Она описала Лайла как «очень активного ребенка. Он самостоятельно встал на ноги в пять месяцев, а в семь или восемь уже ходил. В три с половиной года он катался на велосипеде без дополнительных колес. Я к тому, что у него была хорошая координация».

«Эрик был очень привязан к своей матери, – сказала Баральт, – а Китти не проявляла нежности к детям. Но у нее была такая манера, знаете, когда взрослый смотрит на ребенка свысока. Вот такими были их отношения».

Маленький Лайл ревностно относился к вниманию, которое Китти уделяла Эрику. «У Китти была связь с Эриком, но у нее никогда не было связи с Лайлом, – сказала Баральт. – Я знаю, что это звучит ужасно, но именно так я это видела».

Китти считала, что Терри вела себя «чрезмерно опекающе» со своими детьми. Китти «думала, что, если оставить детей одних, они научатся защищать себя».

В детстве у Лайла была кровать, полная мягких игрушек.

– Лайлу просто места не оставалось, – сказала Баральт.

– Кажется ли вам, что игрушки были важны для него? – спросила Лансинг.

– Очень важны.

Самым жестким комментарием Тереситы в сторону брата было признание того, что Хосе мог быть «жестоким» и «говорить так, что тебе хотелось исчезнуть». Его голос, «разрывающий тебя на части», становился ниже и медленнее, когда он злился.

«Я не видела, чтобы они проявляли жестокость к детям. Я лишь воспринимала их подход к воспитанию как совершенно отличный от моего». Ими всегда двигало неумолимое стремление к успеху.

– Что бы ты ни делал, ты должен был быть лучшим в этом, – сказала Баральт. – Пытаться было недостаточно. И расти под таким давлением детям было очень тяжело.

– Казалось ли вам, что Хосе полностью контролировал Китти? – спросила Лансинг.

– Миру нравилось так думать, но это не так. Она просто научилась вести себя на публике. Дома она не молчала.

Баральт не знала о проблемах Китти с алкоголем, но замечала, что «ее чашка кофе всегда наполовину состояла из „Гальяно”». При виде Хосе Китти шептала ей: «Убери это. Ему не нравится, когда я пью».

У Китти были и другие секреты. Она никогда ничего не говорила о своих поисках любовниц Хосе или трех годах психотерапии.

– После их смерти вы узнали о них много нового?

– Да. Жаль, что я не знала больше. Я могла бы помочь.

Во время перекрестного допроса Пэм Бозанич попросила привести пример чего-то хорошего, что Хосе сделал для своих сыновей. Баральт рассказала, как он остановил футбольный матч, чтобы помочь Лайлу, когда тот сломал ключицу.

– Ваш брат любил своих сыновей?

– Я думаю, что да. Знаете, можно любить кого-то и все равно причинять ему боль.