В понедельник, 16 августа, защита начала изложение своих доказательств. Их основной целью было показать в мельчайших подробностях, как 20 лет жизни в доме Менендесов повлияли на события 20 августа 1989 года.
Первое возражение со стороны обвинения поступило через две минуты после того, как первый свидетель, сестра Хосе Менендеса Марта Кано, была приведена к присяге. Джилл Лансинг спросила, одинаково ли к Марте, Терри и Хосе относились родители, когда те были детьми. Судья Вайсберг поддержал возражение, и адвокаты начали энергично доказывать судье необходимость допустить огласку семейной истории Хосе и Китти.
– Вероятность насилия над детьми зависит от детства их родителей; если они воспитывались в безопасной и полной заботы обстановке, вероятность насилия ниже, чем в случаях, когда родители сами сталкивались с жестоким обращением и различными детскими травмами, – сказала Лансинг. – Мы хотим поговорить с этим и другим свидетелем [сестрой Китти, Джоан Вандермолен] о том, как прошло их детство.
– Мы считаем, что это слишком далекая тема, не имеющая отношения к вопросам, поднимаемым на этом суде, – возразила Пэм Бозанич.
– Я вынужден согласиться со стороной обвинения, – сказал судья Вайсберг. – Мы входим в далекую область, которая не имеет отношения ни к одному вопросу в этом деле. Выносить детство жертвы на суд присяжных не имеет никакого смысла.
Лесли Абрамсон быстро вмешалась:
– Общественность подняла вопрос и, без сомнения, поднимет его снова о том, что утверждение наших клиентов о насилии полностью сфабриковано. Мы считаем, что имеем право продемонстрировать, что черты характера их отца, о которых они будут свидетельствовать, были заметны даже в его раннем детстве, о чем может рассказать этот свидетель…
Судья не согласился.
– Возвращение к истории детства жертвы совершенно неуместно, – сказал он. – Это ничего не доказывает.
– Значит ли это, что все эксперты ошибаются, когда говорят, что насилие передается из поколения в поколение? – спросила Абрамсон. Вайсберг признал, что эксперты (их должны были вызвать после допроса подсудимых) в своих показаниях могут касаться этих вопросов, однако родственники Менендеса и Андерсен не смогут обсуждать семейную жизнь 1940-х и 1950-х годов. Это решение стало серьезным ударом для стратегии защиты по раскрытию семейных секретов Хосе и Китти.
Несмотря на настойчивые возражения обвинения, Кано было разрешено описать отношения между ее братом и племянниками. «Лайлу не разрешали выражать свое мнение. Ему говорили, что делать», – сказала она. В детстве он всегда казался «очень напряженным и очень испуганным». Между отцом и сыном было мало тепла.
«Хосе чаще проявлял нежность к Эрику и по-разному относился к сыновьям. Лайл был ему нужен для его собственного имиджа – он должен был стать таким же успешным и влиятельным, как отец».
Чтобы представить суду небольшой экскурс в тему детского насилия, защита вызвала Джона Бриера, профессора психиатрии Университета Южной Калифорнии.
«Мужчины, подвергавшиеся насилию в детстве, не рассказывают об этом, – сказал он. – Они чувствуют, что их жестко осудят». Исследования показывают, что женатые мужчины при наличии доступных взрослых сексуальных партнеров склонны к насилию над детьми так же, как и другие. Пострадавшие дети страдают от гипервигильности[12], «постоянного страха перед опасностью», аналогичной «выученной беспомощности», связанной с синдромом жертвы домашнего насилия.
На перекрестном допросе профессор признал, что определения «нормального детства» не существует – каждый эксперт выдает оценку, исходя из имеющейся у него информации.
– А что насчет высокомерия? – спросила Бозанич. – Можно ли считать это своего рода противоположностью низкой самооценки?
– Возможно, вы знаете, что у высокомерных людей на самом деле очень низкая самооценка, – ответил свидетель.
– А некоторые высокомерные люди ведут себя так без всяких причин, – отрезала Бозанич.
Следующим утром свидетельские показания давал Аллан Андерсен, младший сын брата Китти Брайана. Он провел три лета с кузенами в 1960-х и 1970-х годах. Андерсен заявил, что родители учили Эрика и Лайла не проявлять эмоций, так как это считалось признаком слабости. Хосе и Китти часто устраивали жестокие ссоры и вели себя неадекватно. Когда Китти злилась, она сжимала кулаки и скрежетала зубами, пока вены на шее не начинали выпирать. Андерсен встал и продемонстрировал ее ярость присяжным. Иногда «в приступе ярости» она шла к кухонной раковине и разбивала стеклянные чашки и блюдца. «Я кричал: „Китти!” – и она приходила в себя. Это было страшно».
Хосе, по его словам, порол сыновей ремнем до синяков. Иногда он запирался с ними в комнате.
«Как только Хосе уводил одного из мальчиков в их комнату, дверь запиралась, и Китти ясно давала понять, что выходить в коридор нельзя, – рассказал он. – Я видел, как он хватал их, если они упирались. Просто поднимал их с ног. Китти включала телевизор погромче, но я все равно слышал звуки ремня». По ночам Андерсен также часто слышал эмоциональные ссоры между Хосе и Китти. На следующее утро он замечал на руках и шее тети синяки.
Андерсен не видел сексуального насилия, но, оглядываясь назад, сказал, что возможные его признаки были. Братья принимали душ после игры в теннис вместе с отцом, что было «как-то странно». Он вспоминал, что в четыре года Эрик был «милым ребенком», а в шесть превратился в замкнутого интроверта; Андерсен был потрясен произошедшими переменами. Маленький Лайл выплескивал свою злость, разрывая на куски свою любимую коллекцию мягких игрушек.
Последняя встреча Андерсена с семьей состоялась за 10 дней до убийств. Эрик приехал с Китти, чтобы посмотреть на новорожденного ребенка Андерсена. «Китти выглядела как потрепанная кукла. Ее глаза покраснели, да и одета она была странно».
Следующим свидетелем стала еще одна кузина, 32-летняя Кэтлин Симонтон, дочь Джоан, сестры Китти. Симонтон сказала, что провела часть лета 1976 года, когда ей было 15 лет, со своими тетей и дядей. Ее родители говорили, что семья Менендес – это «идеальная семья, успешная и обеспеченная».
Симонтон также описала так называемые приступы своей тети. «Ее эмоциональность и ярость могли быть очень пугающими», – сказала она, не сдерживая чувств. Китти злилась, что ее племянница курит, носит купальник и плохо выполняет свои летние обязанности – стирку белья и чистку ковров.
«Было невозможно придумать, как избежать неприятностей, – сказала она. – Ты становился невидимкой и старался не создавать волнений». Лайлу не разрешали плакать. Эрик тихо держался сам по себе, но родители заставляли его «чувствовать себя дураком». Его часто спрашивали, почему он не может вести себя как брат. Она также вспомнила, как Хосе уводил сыновей в их комнаты; в такие моменты ей велели держаться подальше.
– Это были плохие мальчики? – спросила Джилл Лансинг.
– Вовсе нет! – ответила Симонтон.
Третья кузина, 34-летняя Дайан Вандермолен, сестра Кэтлин Симонтон, стала первой свидетельницей защиты, рассказавшей присяжным о сексуальном насилии в семье Менендес. Дайан была розовощекой женщиной на восьмом месяце беременности. В подростковом возрасте она проводила летние каникулы с Менендесами, которых считала «очень особенными для нашей семьи». Шесть лет спустя, в возрасте 23 лет, она работала у семьи помощницей по хозяйству и садовницей. В 1970-х годах Дайан чувствовала себя желанной в доме, но ее поздние визиты стали менее приятными. Она дала волю эмоциям, объясняя, как Китти злилась и впадала в «сильнейшие приступы ярости» несколько раз в неделю.
Вандермолен сказала, что в доме было много «странной» сексуальности. Однажды вечером после ужина Хосе был с мальчиками наверху. После этого восьмилетний Лайл пришел к ней в комнату и сказал, что хочет потрогать ее «там».
«У меня сложилось впечатление, что он был напуган. Я пошла к Китти и рассказала ей об этом, но она мне не поверила». После этого Китти отвела Лайла в его комнату.
«Позднее это никогда не обсуждалось, – тихо всхлипывала Вандермолен. – Я убедила себя, что ошиблась». Эрик и Лайл плакали, слушая ее показания.
Китти несколько раз читала Дайан нотации на глазах у братьев о том, какой ущерб дети могут причинить браку. «Они могут вбить клин между мужем и женой», – предостерегала она. Между мальчиками и их матерью происходили странные вещи. Когда братьям было 11 и 14 лет и их отец уезжал из города, они ссорились из-за того, кто будет спать с Китти. Кроме того, Китти говорила, что должна помочь Лайлу помыть волосы, когда он принимал ванну. По словам Вандермолен, это занимало 15 минут.
Оба брата должны были дать показания о насилии. «Клянусь и обещаю, что мой клиент даст показания», – сказала Абрамсон. Но судья Вайсберг предостерег защиту: «Весь вопрос раздувается до непомерных масштабов, как будто между растлением, если оно действительно имело место, и убийствами существует какая-то связь».
«Меня не удивляет, что суд говорит такое, – горько сказала Абрамсон. – Ужасает, но не удивляет». Судья не хотел соглашаться с тем, что факт сексуального насилия является смягчающим обстоятельством.
Снаружи зала суда Абрамсон пожаловалась репортерам, что Вайсберг «относится к этому делу как к ограблению магазина, хотя по своей сути оно требует доказательств, которые не имеют отношения к обычному уголовному процессу».
В последующие дни защита вызвала целый парад друзей, учителей и тренеров братьев.
Чарльз Уодлингтон был первым тренером братьев по теннису, пока Хосе не уволил его через пять лет. Высокий мужчина благородной наружности сообщил, что Хосе хотел, чтобы его сыновья «тренировались очень-очень усердно и выкладывались на максимум».
Хосе сказал ему, что это «семейная традиция – преуспевать во всем», и верил, что его сыновья могут стать лучшими теннисистами в мире.
– Он хотел, чтобы они играли ради результата, а я хотел, чтобы они воспринимали теннис как искусство и наслаждались красотой игры, – сказал Уодлингтон. – Я пытался объяснить отцу, как лучше тренировать ребенка, чтобы он не только побеждал, но и развивался как личность.
– Хотел ли он, чтобы вы учили мальчиков обманывать в игре? – спросил Майкл Берт.
– Он заставлял меня учить их всем психологическим приемам для дезориентации соперника как подрывным, так и открытым образом, – ответил Уодлингтон.
На перекрестном допросе Лестер Курияма спросил, каким был Хосе Менендес в сравнении с другими родителями, с которыми Уодлингтон имел дело в течение многих лет.
– Он был, на мой взгляд, худшим родителем из всех, чьих детей я тренировал. Большинство родителей успешных учеников были требовательными, но он пошел дальше. Он был самым жестоким человеком из всех, кого я когда-либо встречал.
Он никогда не видел, чтобы Китти Менендес улыбалась или хвалила своих детей. «Обычно она вела себя враждебно, зло высмеивая сыновей».
Уодлингтон назвал расписание мальчиков «жестоким». Они тренировались каждый день с шести утра, даже когда были больны и шел дождь.
– Почему вы продолжали тренировать их, если происходило так много того, что вам не нравилось? – спросила Лесли Абрамсон.
В одном из самых душещипательных моментов процесса слезы катились по щекам Уодлингтона, когда он пытался сохранить самообладание.
– Потому что я беспокоился о них, – глубоко вздохнув, произнес он. – Мне казалось, что я был их единственным другом.