Возможно, без Леона Джерома Озиэля этот суд никогда бы не состоялся. Теперь у государства был один единственный свидетель, способный подтвердить и драматическое признание братьев в убийстве родителей, и беспощадную логику его преднамеренности, и отсутствие каких-либо утверждений с их стороны о том, что убийства были обусловлены физическим и сексуальным насилием или неминуемой опасностью. Для стороны защиты Озиэль был главной угрозой свободе клиентов. Три года адвокаты боролись против Озиэля, утверждая, что все рассказанное Эриком и Лайлом являлось врачебной тайной и не могло использоваться в качестве доказательств. Сторона защиты выиграла несколько битв, но проиграла войну. К среде, 4 августа 1993 года, был составлен сложный план того, что можно и нельзя говорить на открытом заседании; обе стороны готовились яростно отстаивать каждый сантиметр своей территории.

Лестер Курияма по пунктам разобрал показания Озиэля: в его истории не было бедных детей, вынужденных защищаться от насилия. Прокуроры утверждали, что двое молодых людей хладнокровно рассчитали, что убийство родителей – единственный способ решить их проблемы.

– Вы спрашивали Эрика Менендеса, почему он включил убийство матери в свой план? – спросил Курияма.

– В тот момент? Я думаю, что да… Они не могли найти способ убить отца, не трогая при этом мать. Во-первых, она бы сдала их в полицию; во-вторых, братья думали, что она не выживет одна.

«Мальчики воспринимали это как своего рода эвтаназию», – заключил Озиэль.

Озиэль представил произошедшее как кошмар разума, убийство настолько продуманное, что даже отец не стал бы их за него критиковать.

Согласно его словам, братья составили длинный список обид, который оправдывал смертный приговор их отцу. Этот список включал обвинения в мстительности и жадности: отец сдал их полиции за ограбления в Калабасасе, и Лайл считал, что он может лишить их наследства. Самооборона в этот список не входила.

«Он признался, что убил родителей в попытке избежать контроля над собой», – сказал Озиэль. На сеансе он описал им два преступления: «преднамеренное убийство, включающее в себя план и подготовку», и «убийство в состоянии аффекта, где нет никакой преднамеренности, и человек просто хватает ближайший нож или пистолет и в пылу момента убивает кого-то». Братья без колебаний выбрали первый вариант.

* * *

Утром стороне защиты стало очевидно, что им необходимо сбросить на Озиэля все, что они сумели на него достать – а достали они многое. Лесли Абрамсон начала свою речь с разбора резюме Озиэля, в котором много раз упоминалось слово «сексолог», затем прошлась по его практике выставления счетов и под конец нанесла удар его медиарепутации, включавшей многочисленные появления на местном и федеральном телевидении.

Озиэль сказал, что не помнит своего участия в большинстве этих шоу даже на федеральных каналах. Можно было почти увидеть, как присяжные думали: «Ну да, конечно».

К тому моменту Абрамсон, вероятно, уже удалось убедить присяжных, что свидетель – это помешанный на сексе, вымогающий деньги у пациентов, лживый охотник за славой. Затем она сказала: «В 1988 году, когда вы впервые встретились с семьей Менендес, сообщили ли вы о том, что ваша лицензия находится на испытательном сроке? И вы все еще не получили аккредитацию, когда помещали используемые здесь записи, заметки и стенограммы в депозитарную ячейку, не так ли?»

А что насчет заметок? Озиэль записал их на диктофон через неопределенное время после исповедальных сеансов 31 октября и 2 ноября. Зачем он ждал так долго? Зачем он сделал их именно тогда? Были ли они точным отражением слов братьев Менендес или просто наложившимися впечатлениями Озиэля? Абрамсон не постеснялась дать более глобальный ответ: Озиэль все сфабриковал.

– Вы часто делаете заметки во время сеансов психотерапии? – спросила она.

– Я бы сказал, что делаю заметки во время сеансов с некоторой частотой, особенно когда происходит нечто важное, поскольку это помогает запомнить идею или конкретную проблему, которую я точно хочу зафиксировать. Если не происходит ничего критического или услышанное требует моего обдумывания, я обычно делаю записи после сеансов.

Абрамсон не могла знать, что именно скажет Озиэль, но набросилась на него так, будто ждала в засаде. Она спросила, считал ли он сеансы с Эриком и Лайлом 31 октября и 2 ноября критическими. Он ответил, что да.

– Вы не делали никаких заметок во время этих сеансов, не так ли?

– Определенно нет.

Остаток дня прошел в спорных диалогах. Абрамсон расспрашивала Озиэля о том, когда он рассказал Джудалон Смит о признаниях братьев и зачем он вообще это сделал.

Смит утверждала, что была в приемной во время сеанса 31 октября, но Озиэль категорически это отрицал. Абрамсон спросила, где он был предыдущим вечером, когда разговаривал с Эриком по телефону и назначил встречу. Сначала Озиэль ответил, что не помнит, но, когда на него надавили, сказал, что перезвонил Эрику из квартиры Смит.

Абрамсон: Вы просили Джудалон Смит прийти в ваш офис 31 октября, чтобы подслушать сеанс психотерапии с братьями Менендес в тот день?

Озиэль: На самом деле все было совсем наоборот.

Абрамсон: Вы можете ответить на этот вопрос «да» или «нет», доктор Озиэль?

Озиэль: Не думаю, что могу.

Абрамсон: Не можете? Вы просили ее быть там?

Озиэль: Нет, не просил.

Абрамсон: Вот и все.

Озиэль: Я не помню, чтобы Джудалон Смит была там, чтобы я ее видел. Я был на сеансе с Эриком и Лайлом около четырех с половиной часов и не мог знать, заходил ли кто-нибудь еще в приемную. Так что, насколько мне известно, нет, ее там не было.

Абрамсон: Ну, если вы не могли знать, то почему говорите однозначное «нет»?

Озиэль: Я не знаю, но не считаю, что она была там.

Допрос продолжился в том же духе, когда Абрамсон спросила, присутствовала ли Смит в кабинете Озиэля после сеанса 31 октября, пока Озиэль, опасаясь за свою жизнь, звонил психотерапевтам, юристам и полицейским, чтобы получить совет по этой ситуации.

Абрамсон: Она была там?

Озиэль: Я не помню, чтобы она там была.

Абрамсон: Так вы говорите, что ее там не было или что вы просто этого не помните?

Озиэль: Я не думаю, что она была там.

Абрамсон: Не думаете, что она была там?

Озиэль: Я не помню, чтобы Джудалон Смит была там, нет.

Осада продолжилась на следующее утро.

Абрамсон заставила Озиэля восстановить его действия в ночь после ухода братьев, когда над его головой нависла предполагаемая угроза убийства. Для нее это был еще один шанс доказать, что показания Озиэля не заслуживают доверия, при этом выставив его эгоистичным развратником.

Это прекрасно сработало, когда Озиэль признался, что перед лицом возможной опасности поехал к своей девушке вместо того, чтобы вернуться домой и убедиться в безопасности жены и детей. Озиэль возразил против того, чтобы называть Джудалон своей девушкой, на что Абрамсон резко ответила:

– Вам больше по душе слово «любовница»?

– Я боялся, что если они меня выследят, то убьют вместе с семьей, – объяснил Озиэль.

– То есть, полагаясь на ваш рассказ, вместо этого вы пошли к мисс Смит и подвергли опасности ее?

– Честно говоря, в то время я не думал, что Эрик и Лайл пойдут к мисс Смит. Эрик знал, где я живу. Меня больше всего беспокоило то, что они с наивысшей степенью вероятности пойдут ко мне домой. Именно по этой причине я туда не поехал.

Абрамсон нашла за что ухватиться:

– По-моему, я слышала, как вы сказали, что они могут последовать за вами.

Хотя Озиэль сказал, что не просил Смит подслушивать у его кабинета, он признал, что рассказал ей о признании той ночью, что вызвало еще больше вопросов.

Озиэль оправдал нарушение конфиденциальности пациентов страхом за свою жизнь. Абрамсон заметила, что продолжать отношения с Джудалон было опасно; в тот момент Эрик и Лайл ничего о ней не знали.

– Разве вы не могли просто не общаться с ней в тот период, а не раскрывать данные пациентов?

Озиэль ответил, что нет, поскольку, «одержимость» Джудалон не позволяла ему находиться вдали. Еще он боялся, что братья проникнут в его дом и найдут различные вещи, связанные с ней, например личные письма, деловые соглашения и самое важное – подписанное соглашение о конфиденциальности, касающееся ее услуг о копировании записей, способное навести мальчиков на мысль, что Джудалон знает их секрет.

Абрамсон спросила, сколько дней Озиэль оставался у Смит. Он ответил, что несколько.

– Вы прятались?

– Большую часть времени.

Абрамсон позволила этой информации перевариться.

Оставшуюся часть утра она продолжала говорить о причинах, по которым Озиэль рассказал о признании братьев только Джудалон, а не кому-либо еще. Она пыталась предположить, что принятые им решения после 31 октября не соответствовали действиям человека, который боится за свою жизнь, ведь страх за жизнь является законной причиной нарушения врачебной тайны.

– Разве в течение ваших отношений с мисс Смит вы не пытались контролировать ее поведение угрозами, говоря: «Ага, я расскажу Эрику и Лайлу, что ты знаешь их секрет, и они тебя убьют»? Разве это не так?

Озиэль с уязвленным видом парировал:

– Как раз наоборот.

Однако у Абрамсон были записи. После того как Смит подала на Озиэля заявление в полицию, она записывала их разговоры по телефону и с помощью нательного прослушивающего устройства вживую. Теперь Абрамсон наслаждалась результатом, цитируя слова Озиэля с триумфальным видом.

– На записях, которые мисс Смит сделала для полиции, можно услышать, как вы угрожаете, говорите, что она умрет, если обратится в правоохранительные органы.

Озиэль ушел в отказ.

– Нет. Можно услышать, как я предупреждаю ее о том, что Эрик и Лайл могут ее убить, если она пойдет в полицию.

После этого Абрамсон воспроизвела записи, которые противоречили показаниям Озиэля, для присяжных.

Это заседание подошло к концу, но все только начиналось. У присяжных были выходные, чтобы подумать о любви и ненависти в романе Озиэля с Джудалон Смит и его тотальной войне с Лесли Абрамсон.

* * *

В понедельник Абрамсон стала расспрашивать Озиэля о днях, последовавших сразу за угрозами Лайла. Озиэль признался, что он отправился в отпуск с Джудалон, и Абрамсон спросила: «И как вы объяснили это жене? И зачем вернулись? В конце выходных угроза автоматически испарилась?»

Озиэль продолжал извиваться, и Абрамсон открыла новый фронт:

– Кстати, мисс Смит была не только вашей девушкой, но и пациенткой, не так ли?

– Абсолютно нет!

Он когда-либо консультировал ее по телефону? Ставил ей диагнозы?

Абсолютно нет и нет, настаивал Озиэль.

Затем Абрамсон передала эстафету Майклу Берту. Он достал подписанную Озиэлем справку, которую Смит использовала для неявки в суд по мелким вопросам. В ней упоминалась телефонная консультация и был назван диагноз: «Джудалон Смит была недееспособна 30.08.1989 из-за хронического стрессового панического расстройства, о чем она сообщила мне по телефону».

Гневно вспыхнув, Озиль еще больше усугубил ситуацию, подвергнув сомнению подлинность подписи. Затем его память, по-видимому, освежилась, и он объяснил эту справку как дружескую услугу.

– Когда вы сказали присяжным, что не ставили ей диагнозов, вы лжесвидетельствовали, не так ли? – набросился Берт.

– Если считать это диагнозом, – ответил Озиэль, – тогда это можно назвать лжесвидетельством. Если не истолковывать это как диагноз, тогда это не так.

– Что ж, – заметил Берт, – вы ведь не подписали письмо «Л. Джером Озиэль, обеспокоенный гражданин», не так ли? Или «Л. Джером Озиэль, возлюбленный»? Вы подписали его как профессионал.

Затем Берт представил пресс-релиз Озиэля с конференции в октябре 1990 года: «Джудалон Смит неустанно добивалась серьезных отношений со мной, возможность которых я отвергал». Природа ее интереса описывалась как «невзаимная фиксация».

Озиэль подтвердил это заявление. Затем Берт представил телефонный счет. В течение нескольких дней в сентябре 1989 года, не «желавший общаться со Смит» Озиэль звонил ей десятки раз; один разговор продлился более четырех часов. В другие разы он оставлял настойчивые сообщения на ее автоответчике.

– Так у кого здесь фиксация, доктор? – спросил Берт.

Затем прокуроры представили пачку цветастых любовных писем Джудалон. По словам Озиэля, он пытался разорвать их отношения с того момента, как Джудалон стала требовать развода, но она сдерживала его угрозами покончить с собой. Затем, когда они расстались, она совершила реальную попытку самоубийства. Озиэль дал показания, что записанные Джудалон звонки на самом деле были мотивированы страхом: он боялся, что она обратится в полицию и подвергнет его семью опасности или может покончить с собой. Сторона защиты сопоставила страстные письма Джудалон с письмами Озиэля, написанными в январе 1990 года: «Ибо, словно нимфа, она [Джудалон] выходит из леса на рассвете в белом, и ни один мужчина по-настоящему не может ее познать».

– Вы написали Джудалон это стихотворение между попытками разорвать отношения? – спросил Берт.

– Я не писал подобного стихотворения Джудалон Смит, – запротестовал Озиэль.

К концу дня стало очевидно, что Озиэлю придется давать свидетельские показания и на следующее утро. Абрамсон сказала судье: «Я буду более краткой, чем собиралась. Честно говоря, меня уже от него тошнит».

* * *

К шестому и последнему дню его показаний даже национальная аудитория на Court TV устала от этого поединка. Закончив с попытками дискредитировать Озиэля тысячью ударов, Берт перешел к сути:

– Вы сделали это [заметки о признаниях] с целью создать ложную запись, которую могли бы использовать для вымогательства денег у братьев Менендес?

– Разве в течение ваших отношений с мисс Смит вы не пытались контролировать ее поведение угрозами, говоря: «Ага, я расскажу Эрику и Лайлу, что ты знаешь их секрет, и они тебя убьют»? Разве это не так?

Озиэль все отрицал.

– Вы помните случай, когда пели мисс Смит песни голосом Элвиса Пресли в ее спальне? – спросил Берт. – И вы сказали: «Элвис жив и поет песни в моей спальне. Отлично. Тебя точно упрячут в психушку». На это Смит ответила: «Я пришлю им видеозапись». А вы сказали: «Да, конечно. Я убью тебя или просто оставлю сообщение Лайлу». Вы помните, как сказали это?

Озиэль сказал, что это была шутка.

Берт перешел к чему-то менее забавному: «Вы говорите ей: „Ты уже сделала что-то очень глупое, очень, очень глупое”. На это она отвечает: „Ну, мальчики в тюрьме, а я жива. Ты говорил, что если я обращусь в полицию, то буду мертва через две минуты”. Затем вы сказали: „Знаешь что? Это займет немного больше времени”».

Озиэль сказал, что это не было угрозой:

– Я выражал гнев за то, что она подвергла меня, мою жену, моих детей и саму себя опасности.

– Вы помните, как сказали: «Джудалон, ты не знаешь, о чем говоришь… Здесь задействовано четырнадцать миллионов долларов», – продолжил Берт. – Вы помните… как считали, что имущество Менендесов оценивается примерно в четырнадцать миллионов долларов?

– Не помню, чтобы я это говорил. Но, знаете, я мог это сказать.

Берт нанес еще один удар:

– Вы говорили о написании книги об этом деле?

Озиэль признал, что да. Берт предположил, что он надеялся заработать много денег.

– Я даже не думал о деньгах, – сказал Озиэль.

– Это вам и в голову не приходило? Вы хотели это сделать строго из образовательных и гуманитарных целей?

– Мне приходило в голову рассказать, каково это – быть свидетелем в такой ситуации и как положение свидетеля похоже на роль обвиняемого… Похоже, именно это мы сейчас и переживаем, мистер Берт.