Лайл Менендес боялся следующих свидетелей обвинения, двух своих ближайших доверенных лиц. В течение месяца после убийств Гленн Стивенс донес на Лайла в полицию, при этом продолжая наслаждаться его щедростью. Однако первым свои показания должен был дать Донован Гудро, и защита точно не знала, что он скажет.

Гудро, которому тогда было 23 года, стал персональным тренером в Нью-Йорке и работал с несколькими знаменитостями. Подойдя к месту дачи свидетельских показаний, он так разнервничался, что еле сумел назвать собственное имя.

«Мистер Гудро, сделайте глубокий вдох и успокойтесь», – сказала Пэм Бозанич.

Гудро рассказал о своем двухмесячном пребывании в комнате Лайла в общежитии, лжи о поступлении в университет и том дне, когда соседи Лайла торопливо собрали все его вещи и загрузили их в старый фургон. По пути в Нью-Йорк Гудро понял, что забыл бумажник с калифорнийскими водительскими правами. Это произошло за три месяца до убийств. С тех пор они с Лайлом не виделись.

– Вы, случайно, не были в Сан-Диего в районе 18 августа 1989 года? – спросила Бозанич.

– Нет, – ответил Гудро.

– Вы покупали ружья в этот период?

– Нет, не покупал.

Восемнадцатого и девятнадцатого августа Гудро работал в ресторане Boxers в Нью-Йорке.

По требованию полиции Беверли-Хиллз Гудро предоставил образец своего почерка – серию из 20 одинаковых подписей. Следующим доказательством со стороны обвинения стала федеральная форма, заполненная для покупки двух ружей в Сан-Диего за два дня до смерти Хосе и Китти. Гудро отрицал свое участие в покупке.

– Вы когда-нибудь разрешали Эрику Менендесу использовать ваши водительские права? – спросила Бозанич.

– Нет, – тихо ответил он. При этом они с Лайлом часто одалживали друг другу удостоверения личности; Гудро использовал карточку Лайла, чтобы питаться в столовых Принстона.

Гудро украдкой взглянул на Лайла, когда Джилл Лансинг начала перекрестный допрос. Он сказал, что после знакомства они быстро подружились и проводили все свободное время вместе. «Он не был богат, – сказал Гудро. – Имел в основном деньги на карманные расходы, как и большинство студентов».

Поступление в Принстон было идеей Хосе Менендеса. Донован сказал, что Лайл предпочел бы Калифорнийский университет в Лос-Анджелесе. Лайл чувствовал, что отец в нем разочарован.

– Что объединяло вас в прошлом? – спросила Джилл Лансинг.

– Отцы-тираны, – ответил Гудро.

* * *

Вскоре после ареста Эрика и Лайла Лес Целлер сказал мне за обедом: «В Нью-Йорке есть очень интересный парень, с которым вам следует поговорить. Он предоставит вам много информации». В июле 1990 года, через четыре месяца после ареста, я наконец встретился с этим «интересным парнем» – Донованом Гудро.

В течение двух часов Гудро вспоминал о своей разрушенной дружбе, продлившейся чуть более трех месяцев. «Я пытался дозвониться до него после того, как моя мама рассказала мне об убийствах, – сказал он. – Я звонил Лесу Целлеру раз двадцать и оставлял сообщения Лайлу с просьбой перезвонить мне». Он так и не ответил.

Лайл рассказал Гудро о давлении, которому он подвергался со стороны отца. «Мы с Лайлом очень сблизились, потому что у нас обоих были властные, давящие отцы, – сказал он. – Встретившись, мы часами разговаривали об отцах, надеждах и планах на будущее».

«Лайл говорил, что единственное, что заставило бы его убить отца, – это его любовницы. Его расстраивало то, что мать из-за этого сходит с ума».

Три месяца спустя, 25 октября 1990 года, Гленн Стивенс рассказал мне о разговоре, который состоялся у него с Донованом несколькими месяцами ранее. Донован сказал ему, что они с Лайлом так сдружились, потому что рассказали друг другу о сексуальном насилии, которому они оба подвергались в детстве.

– Со стороны отца или матери? – спросил я.

– Отца, полагаю.

Донован сказал об этом так, будто Лайл сильно не вдавался в подробности. Он лишь сказал, что Лайл был очень зол на отца за то, что он делал с Эриком в плане сексуального насилия. Вот что сообщил мне Донован.

Гудро напрямую рассказал мне о сексуальном насилии 7 декабря 1990 года. В записанном на пленку телефонном интервью он сказал, что у них с Лайлом состоялся долгий разговор об этом в китайском ресторане в Принстоне. «Я не стану лгать об этом, но и не буду тем, кто начнет говорить», – сказал он. Это было за два с половиной года до того, как братья публично признали, что они убили родителей после многих лет насилия.

Рэнд: Я слышал на этой неделе, что они собираются использовать аргумент о сексуальном насилии в качестве основной линии защиты.

Гудро: О нет, не говорите мне, что они собираются это сделать!

Рэнд: Да, это то, что я слышал. Ничего определенного.

Гудро: Вы знаете, что произойдет. Лайл скажет им, мол, если вы не верите мне, спросите Донована. [смех] Я сказал ему, что они меня всего в микроскоп изучат. Вы шутите?

Рэнд: Я не думаю, что они попытаются втянуть вас, если это чепуха.

Гудро: Нет, видите ли, причина, по которой он со мной всем этим поделился… Он многое рассказывал мне о своем отце и других вещах, но я всегда думал, что он, возможно, пытается объяснить мне свою картину мира. Однако он никогда не говорил, зачем он делал это, зачем рассказывал мне об этом. Это не имело смысла до более позднего времени. Вы знаете, о чем я… он многое рассказал мне об их прошлом и многом другом, потому что это было похоже на мою историю. Я тоже подвергался сексуальному насилию в детстве и рассказал ему об этом. Думаю, это открыло ворота, и он рассказал мне обо всем, и это было вау.

Рэнд: Он сказал, что подвергался насилию?

Гудро: Я… э-э… да. Лайл и его брат подвергались насилию.

За обедом в Нью-Йорке в октябре 1991 года Гудро снова поднял тему сексуального насилия в семье Менендес.

«Лайл начал рассказывать мне истории о том, как Хосе насиловал Эрика, когда тот был маленьким. Он говорил, что они вместе принимали душ и ванну».

Это соответствовало тому, что Эрик упомянул в интервью со мной в октябре 1989 года.

Донован предположил, что таким образом Лайл хотел его подставить. Действительно ли Лайл подставил друга, потому что планировал убийства своих родителей за несколько месяцев? Если бы это было так, разве он не остался бы на связи с человеком, который мог спасти его от смертной казни? После убийств Лайл ни разу не перезвонил Доновану.

В течение трех лет после нашей первой встречи Гудро оставался одним из моих главных источников информации об этой истории. Мы разговаривали несколько раз в месяц, а в марте 1992 записали большое интервью. За три дня до выступления Гудро в суде, 23 июля 1993 года, я позвонил ему в Нью-Йорк.

Гудро сказал мне, что «очень нервничает» из-за того, что во время дачи свидетельских показаний его спросят о сексуальном насилии. Он повторил то, что впервые сказал мне в 1990 году: «Я не стану лгать, но не буду сообщать эту информацию первым». Мы также обсудили его встречу с Гленном Стивенсом в октябре 1989 года: «Он подошел и крепко обнял меня; мы вошли внутрь, и он заговорил об этом [насилии], и я чуть со стула не упал, потому что считал себя единственным, кто знал».

После перекрестного допроса Пэм Бозанич спросила Гудро о звонке Хосе, из-за которого разозлился Лайл.

– Думаю, мы ранее обсуждали отношения его отца с другой женщиной, и мне кажется, что телефонный звонок что-то спровоцировал. Он повернулся и сказал: «Я мог бы убить отца за то, что он сделал с моей матерью».

– Считали ли вы, что он действительно собирался пойти и убить его?

– Вовсе нет.

Этот диалог показался ценным для стороны обвинения, но Лансинг была готова получить из него еще больше:

– Разговаривая о своем прошлом, вы обсуждали общие для вас темы?

– Да, – ответил Гудро.

– Сложилось ли у вас впечатление, что Лайл восхищался своим отцом?

– Да, очень восхищался.

– И все же у него были качества, которые не вызывали в нем восхищения?

– Да.

За год до дачи показаний у Гудро и Лансинг состоялась трехчасовая встреча в гостиничном номере в Нью-Йорке, где он отрывочно рассказал об эмоциональном ужине в китайском ресторане. Возможно, сторона обвинения не знала об этой встрече. Теперь Лансинг запросила личное обсуждение с судьей без присутствия присяжных; Вайсберг согласился.

В начале пятого обе коллегии присяжных отпустили домой. После этого Лансинг спросила Гудро о разговоре с Лайлом в китайском ресторане.

– Я думаю, вы имеете в виду наш поздний ужин в китайском ресторане ближе к концу моего пребывания в Принстоне. Учебный год был близок к завершению. На него оказывали большое давление, и мы говорили о планах на лето и будущее. Стулья уже поставили на столы вокруг нас, и все просто ждали, когда мы уйдем, а мы все говорили, и он начал…

– Позвольте мне задать вопрос.

– Хорошо.

– Вы раскрыли что-то личное о своем прошлом?

– Да.

– И в ответ на это Лайл рассказал вам что-то об их с братом прошлом?

– Нет.

Я был поражен. Лансинг тоже.

– Он когда-нибудь говорил вам, что они с братом подвергались сексуальному насилию со стороны отца?

– Нет, не говорил.

– А вы мне когда-нибудь об этом говорили?

– Я не помню.

– Вы когда-нибудь говорили об этом кому-нибудь еще?

– Не помню.

Краска ушла с лица адвоката, когда до нее дошел смысл происходящего.

– Вы не помните, говорили ли вы мне или кому-либо еще, что Лайл Менендес рассказывал вам, что их с братом растлил отец?

– Я никогда…

– …в китайском ресторане?

– Я рассказал ему, что это меня растлили в детстве. Он никогда не говорил мне, что его тоже.

– Он ничего не говорил вам об этом?

– Нет.

– И вы никогда никому не сообщали, что он рассказывал вам что-либо в этом роде? Это правда или нет?

– Это правда, что… Я никогда никому не рассказывал, что он говорил об этом. По его реакции я предположил, что у него могли быть похожие проблемы в прошлом, но это лишь мое предположение.

Сторона защиты кратко посовещалась.

– Мистер Гудро, вы когда-нибудь давали записанное на пленку интервью репортеру на эту тему?

– Боб Рэнд был единственным репортером, которому я давал интервью под запись. Возможно, это был он.

– То есть вы бы запомнили, что говорили подобное под запись?

– О, конечно.

– То есть вы свидетельствуете, что Лайл не говорил вам о насилии в семье?

– Я свидетельствую, что нет.

– Благодарю вас.

Гудро отпустили до следующего утра. На выходе из зала суда ко мне подошла Лесли Абрамсон и сказала, что ей придется добиться повестки, чтобы я предоставил запись суду. «Вам лучше поступить правильно», – сказала она.

Но что было правильным?

* * *

Я ушел на другой этаж, чтобы собраться с мыслями. Перед заседанием Пэм Бозанич сказала мне: «Мы понимаем, что показания молодых свидетелей не вызывают доверия».

Я сделал звонок своему другу, адвокату Тони Глассману, который посоветовал мне транслировать запись тем вечером по местному телевидению, чтобы избежать вызова в суд с любой из сторон и не быть втянутым в дело в качестве свидетеля. После этого я позвонил Сильвии Тиг, главному редактору новостей на Девятом канале в Лос-Анджелесе. Мы встречались несколькими неделями ранее, чтобы обсудить проведение анализа во время судебного разбирательства. Тиг попросила меня приехать на станцию на интервью, чтобы они могли транслировать часть моего разговора с Гудро, но для начала мне нужно было заехать домой и взять запись.

К тому времени, как я приехал на станцию, было уже слишком поздно, чтобы включать историю в восьмичасовой выпуск новостей. Я показал часть интервью репортеру Джиму Хиллу.

Гудро: Мы были в китайском ресторане… Он сказал: «Я знаю о тебе все, ты мой лучший друг». Это было искренне – невозможно подделать те эмоции, которые я видел тогда.

Гудро сказал Лайлу, что, будучи ребенком, он подвергся сексуальному насилию со стороны друга семьи.

Гудро: Я рассказываю историю и плачу, а затем плакать начал он. Двадцать минут мы просто молчали.

Рэнд: По сути, он сказал, что отец насиловал Эрика?

Гудро: Да, его и Эрика.

Рэнд: И Лайла тоже?

Гудро: Да. Отец принимал с ними ванну и все такое. Просто, о боже… просто… это странно, потому что мы не пили, просто сидели там. Заведение было закрыто, стулья стояли на столах, ребята ждали, когда мы уйдем, а он рассказывал мне это. Я был готов провалиться сквозь землю. Он рассказывал мне о себе и своем младшем брате, который особенно пострадал, потому что он младше и впечатлительнее.

Хилл был напряжен, стараясь успеть к следующему выпуску новостей. Продублировав аудиозапись, он добавил видео, где я наблюдаю за Гудро в суде, и спросил, что я думаю о его показаниях.

«Похоже, он лжесвидетельствовал», – сказал я.

Я позвонил Джилл Лансинг и Майклу Берту, второму адвокату Лайла, и предложил им посмотреть новости в 21:00. Оба были взволнованы. Через несколько минут новостная программа началась драматически и холодно: ведущий Джерри Данфи сказал, что днем во время заседания по делу братьев Менендес произошла «напряженная драма в зале суда».

На видео с Гудро красные печатные буквы заполнили экран: «ЛЖЕСВИДЕТЕЛЬСТВОВАНИЕ?». В захватывающем стиле экстренных теленовостей ведущие сообщили, что у них есть эксклюзивный материал о ключевом свидетеле обвинения, «который, возможно, лгал за кафедрой».

Сюжет еще раз показали в 22:00.

По дороге домой у меня голова шла кругом. Теперь я не просто освещал историю, а стал ее частью. На прошлых выходных я летал из Лос-Анджелеса в Майами за ключевыми свидетелями, вернулся поздно ночью в воскресенье и спал всего три часа, прежде чем вернуться в суд, поэтому функционировал на адреналине. Несмотря на это, мне было трудно заснуть: я гадал, что произойдет, когда Донован Гудро вернется на место для дачи свидетельских показаний во вторник.

* * *

На следующее утро я стоял у зала суда и пил кофе с Домиником Данном, освещавшим судебный процесс для журнала Vanity Fair. Ко мне подошел Лес Целлер и вручил повестку с требованием передать все мои записи и заметки, связанные с Донованом Гудро.

Войдя в зал до прихода присяжных, Пэм Бозанич заявила судье: «Вчера вечером в новостях по Девятому каналу мистер Роберт Рэнд, репортер, работающий над этим делом более трех лет, проиграл часть интервью, которое он взял у мистера Гудро. Полагаю, защита сегодня захочет использовать запись».

Мой адвокат Тони Глассман, если меня заставят давать показания, посоветовал обсуждать только то, что уже было опубликовано или передано в эфир. В большинстве штатов законы о защите прессы запрещают требовать у репортера неопубликованные заметки и записи, но, поскольку ранее я показывал отрывок записи стороне защиты, Бозанич сказала судье, что вся запись должна считаться опубликованной. В то же время Бозанич была против того, чтобы запись слушали присяжные. Она сказала, что утром ей стало известно о моем разговоре о растлении с Гленном Стивенсом, который рассказал обо всем Доновану, а тот замкнул круг, вернув эту информацию мне обратно.

«Похоже, что источником этой информации является не Лайл Менендес или Донован Гудро, а сам Роберт Рэнд». Она выставила ситуацию так, будто я все придумал, пустил слух, поэтому стороне защиты не следует использовать запись и допрашивать Гудро.

Она хотела, чтобы судья Вайсберг не допустил меня в зал суда, потому что я действовал недобросовестно, и попросила его провести заседание без присяжных, чтобы допросить Стивенса, Гудро и меня.

Проблема, похоже, была в том, что сторона обвинения не видела новостей на Девятом канале накануне вечером. Справедливости ради я сообщил об этом только адвокатам защиты, которые решили запросить решение на использование моих записей в суде.

«У меня есть только одно опасение, – вмешалась Лесли Абрамсон. – Похоже, что сторона обвинения не хочет использовать в суде источники, которые вызывают у них вопросы. Мы же считаем, что в данном случае, как и в любом другом, решение должны принимать присяжные».

Судья Вайсберг не согласился с ней, а после приказал мне покинуть зал суда. Его беспокоила «возможная фамильярность» между мной и присяжными, поскольку мы уже несколько дней контактировали в рамках судебного заседания. Он предположил, что они могут воспринять мои показания иначе, чем показания свидетеля, которого они видели только раз.

Чуть позже сторона обвинения вызвала меня на трибуну, и я дал присягу; было странно оказаться на месте свидетеля. Теперь Эрик и Лайл Менендес смотрели на меня вместе с адвокатами, наблюдателями и другими репортерами в переполненном зале суда. Мой отец в Огайо смотрел прямую трансляцию на канале Court TV.

Пэм Бозанич была особенно расстроена тем, что я показывал отрывок своей записи Джилл Лансинг, но никогда не просил сторону обвинения об интервью. Я объяснил, что, насколько мне известно, прокуроры не имеют права давать комментарии журналистам до окончания судебного процесса. После нескольких коротких вопросов Бозанич потребовала прослушать все мое интервью с Гудро, длившееся два с половиной часа. Судья Вайсберг предложил ей больше узнать о создании записи.

– Вы утверждаете, что мистер Гудро сказал вам о том, что подсудимые подвергались сексуальному насилию?

– Да.

Мое оригинальное интервью с Гудро представляло собой аудиозапись, но на слушании решили показать только вчерашний новостной сюжет, содержащий отрывок моей записи.

Затем Бозанич спросила меня:

– В той части записи, которую мы услышали, вы, кажется, задаете ему ряд наводящих вопросов. Это так?

– Я задал ему много вопросов. Такова работа репортера.

– И эти вопросы вы бы не охарактеризовали как наводящие? Верно?

– Протестую, Ваша честь, – вмешалась Лесли Абрамсон. – Это просто спор.

– Отклонено.

– Вы бы не охарактеризовали вопросы, заданные вами мистеру Гудро и воспроизведенные в новостях на Девятом канале, как наводящие? Верно?

– Верно. Это было в контексте истории, которую он рассказал: Хосе подвергал Эрика и Лайла сексуальному насилию.

– Брали ли вы интервью у других свидетелей обвинения по этому делу?

– Да.

– И вы отказываетесь предоставить эти интервью обвинению? Верно?

– Да.

– Почему вы предоставили эту информацию защите, а не обвинению?

– Я не предоставлял стороне защиты никакой информации. Я брал интервью. В ходе него иногда раскрывается информация. Полагаю, то же самое делают прокуроры и полиция. Иногда вы раскрываете одну информацию, чтобы получить другую.

– Вы сотрудник полиции?

– Нет, я репортер.

– Протестую, Ваша честь, – сказала Абрамсон. – Это просто полемика.

Судья все еще хотел услышать о создании записи. Самостоятельно задавая мне вопросы, он спросил меня о разговоре с Донованом Гудро, состоявшемся четырьмя днями ранее.

– Я не хочу вдаваться в подробности, – ответил я. – Это неопубликованный материал, и он касается источника.

– Источник – это мистер Гудро?

– Да.

– Не вы ли вчера вечером раскрыли этот источник миру на Девятом канале?

– Я раскрыл очень ограниченную часть информации.

– И вы считаете, что подпадаете под действие калифорнийского закона о защите прессы?

– Да, считаю.

Судья Вайсберг с этим не согласился:

– На основании предоставленной мне информации, я нахожу, что мистер Рэнд взял интервью у мистера Гудро в то время, когда он не был связан ни с одной новостной организацией, будь то газета, журнал, другое периодическое издание, пресс-ассоциация или телеграфная служба. Он взял это интервью исключительно в рамках подготовки к собственной книге. Так он сказал сегодня утром.

Рассмотрев сегодняшние показания, суд пришел к выводу, что интервью было взято именно в указанных целях. Таким образом, закон о защите прессы в соответствии с разделом 1070 доказательственного кодекса не применяется к господину Рэнду. Он был создан для применения к определенному ограниченному классу лиц, и мистер Рэнд не попадает в этот класс… Суд постановляет, что мистер Рэнд должен передать кассету, которая является предметом спора в этом деле, лицу ее запросившему. Вам приказано передать ее стороне обвинения. Она у вас с собой?

– Да, Ваша честь.

– Хорошо. Таково постановление. Передайте ее.

* * *

После заседания суда в тот день десять телевизионных съемочных групп и 20 репортеров обступили меня полукругом. Пока мои коллеги задавали вопросы, мне казалось, словно я смотрю фильм о себе. Когда пресс-конференция завершилась 10 минут спустя, я был взволнован и изможден.

«Мы считаем, что он пытался манипулировать исходом дела», – позднее сказала Пэм Бозанич репортеру.

Я просто был журналистом, опубликовавшим важную информацию. Выходя из зала суда на следующий день, я увидел Бозанич, которая бросила на меня странный взгляд. Возможно, она послушала все интервью и убедилась в том, что я не задавал наводящих вопросов; Гудро добровольно предоставил мне подробную информацию о растлении.

Три дня спустя я предстал перед судьей Вайсбергом с адвокатом и потребовал вернуть мне зарезервированное место в зале суда. Прокурор все еще хотел, чтобы меня вывели из зала, потому что я был потенциальным свидетелем. Это был первый случай в ходе судебного разбирательства, когда прокуроры требовали не допускать свидетелей в зал. Сестры Хосе Менендеса приходили в суд ежедневно и часто были эмоциональны. Три недели (и тысячи долларов судебных издержек) спустя судья позволил мне вернуться.

«Что ж, ситуация пока не изменилась, но суд считает, что на данный момент – хотя решение в отношении господина Рэнда и его статуса в рамках закона о защите репортеров было и остается правильным – можно позволить ему вернуться в зад суда».

Благодаря этому решению я мог продолжить просто освещать эту историю, а не быть ее частью, однако Доновану Гудро еще предстояло в нее вернуться.