В начале седьмого утра во вторник, 20 июля 1993 года, спустя 3 года и 11 месяцев после убийства Хосе и Китти Менендес, у здания Высшего суда Ван-Найса выстроилась очередь на общественные места на судебном заседании.
К восьми утра атмосфера стала карнавальной. Суд выделил только 12 мест для СМИ, поэтому большинству репортеров пришлось смотреть трансляцию по телевизору в квартале от суда. Незадолго до 09:30 Мария Менендес помахала немощной рукой, когда братья вошли в переполненный зал. Через две минуты судья Стэнли Вайсберг занял свое место и сказал: «Судебное заседание по „Делу Менендес” объявляется открытым».
В деле участвовало две коллегии присяжных заседателей, поскольку некоторые доказательства не относились к обоим ответчикам. Например, друг одного брата не мог давать показания перед присяжными другого. Эрику и Лайлу разрешили присутствовать в зале суда во время вступительных заявлений друг друга. Адвокаты братьев были в белом.
Пэм Бозанич, одетая в темно-красный костюм, начала излагать свою версию событий 20 августа 1989 года; ее рассказ длился 28 минут. Она описала братьев как «двух актеров», обманувших полицию в ночь убийств. Братья предложили детективам рассмотреть «сомнительных» бизнес-партнеров Хосе в качестве подозреваемых, а потом наняли телохранителей, чтобы родственники думали, что они находятся в опасности.
Лайл начал скупать все подряд, включая часы «Ролекс» и «Порше» за 64 тысячи долларов. Он нанял человека для очистки информации с семейного компьютера после неудачных поисков нового завещания и сказал своему другу Гленну Стивенсу, что его – Бозанич извинилась за эту формулировку – «трахнут», если в руки полиции попадут аудиозаписи, сделанные доктором Джеромом Озиэлем.
По словам Озиэля, главного свидетеля обвинения, Лайл и Эрик «совершили убийства из ненависти» и желания освободиться от «доминирования и недостижимых стандартов своего отца». Они никогда не говорили Озиэлю, что «убийства были совершены в целях самообороны или что они подвергались какому-либо насилию». «Станет очевидно, что это убийство было незаконным, неоправданным и полностью преднамеренным, – сказала Бозанич. – Если бы не несколько допущенных ошибок, им бы удалось совершить почти идеальное убийство».
Прежде чем Джилл Лансинг приступила к своему вступительному заявлению, она разместила фотографии семьи Менендес на доске объявлений перед скамьей присяжных. «Двадцатого августа 1989 года Лайл и Эрик Менендес убили своих родителей, – начала она. – Мы не оспариваем, где это случилось, когда это произошло или кто это сделал. Единственное, на чем вам придется сосредоточиться на этом процессе, – это их мотив. Мы докажем вам, что это было сделано из страха».
Оспаривая мотив наживы, Лансинг утверждала, что у братьев было достаточно денег. Лайл жил в особняке, ездил на «Альфа-Ромео» и имел кредитные карты с 15 лет.
«Это заседание перенесет вас за пределы фасада из роскошных домов, красивых автомобилей, богатых друзей и впечатляющих социальных связей, – сказала она. – Оно перенесет вас в жизнь Лайла Менендеса и его брата в период взросления».
Лайл чувствовал ответственность за брата и хотел его защитить. Лансинг сказала, что Эрик пожаловался Лайлу, что он больше не может терпеть сексуальное насилие, и «Лайл не мог повернуться к своему брату спиной». Лайл начал тихо плакать за столом защиты.
Лайл подвергался сексуальному насилию с шести до восьми лет, сказала она. В 13 он почувствовал, что с Эриком что-то происходит, решился вызвать отца на разговор, и Хосе пообещал ему, что насилие прекратится. Лайл считал, что тогда его вмешательство помогло, поэтому, узнав, что насилие продолжается, собрался снова поговорить с отцом.
Однако разговор прошел плохо. Хосе Менендес ясно дал понять, что этот секрет никогда не выйдет за пределы семьи. Лансинг объяснила, что за неделю до убийств «братья начали всерьез бояться за свою жизнь… они считали, что их вот-вот убьют, и решили действовать».
Эмоции братьев во время звонка в полицию были искренними, а их история о походе в кино не была «изощренным алиби». Джилл ответила и на обвинение Лайла в больших тратах: братья не знали о страховке отца, по которой им должны были выплатить полмиллиона долларов в течение месяца после убийств.
Лайл впервые cообщил о сексуальном насилии семье, а не адвокатам. Сторона защиты попросила экспертов провести психологическую экспертизу братьев. Китти Менендес говорила Лайлу, что она никогда его не хотела и его рождение положило конец ее карьере на радио. «Она унижала и оскорбляла его, говоря: „Ты стоишь у меня на пути и рушишь мою жизнь”, – сказала Лансинг. – Лайл жил в мире противоречий».
Хосе хотел, чтобы Лайл стал «правильной версией» его самого и имел «все, чего не было у него. Он говорил, что у Лайла будут все необходимые ресуры и ему не придется страдать от оскорбительного для Хосе положения человека из рабочего класса».
Хосе «упивался своим садизмом». Он называл Лайла «неумелым и глупым», регулярно бил его ремнем. Лансинг описала их ссору после теннисного матча, когда Лайл крикнул отцу заткнуться: «Отец схватил его за горло, ударил прямо в лицо и сказал: „Если ты когда-нибудь снова меня опозоришь, я тебя убью”».
«Семья Менендес смешивала секс и насилие, – сказала Лансинг. – Для них не существовало границ. Мальчики до самого конца принимали душ вместе с отцом, а мать заходила в ванную и мылась вместе с ними даже их в подростковом возрасте».
Хосе делал Лайлу массаж с шести лет. «Он говорил ему, что это древнеримские традиции, – сказала она. – Он утверждал, что так поступают отцы с сыновьями, что он особенный, что между ними особенная связь. Так начались сексуальные домогательства». Лайл чувствовал «смятение и страх», особенно с тех пор, когда «в ход шли предметы, причиняющие боль».
Лайл умолял мать о сочувствии, но она всегда отвечала одно: «Отец любит тебя, но иногда ты заслуживаешь наказания». Лансинг сказала, что, когда Китти узнала о восьмилетнем романе Хосе, «ее безумие стало еще хуже».
«В последнюю неделю перед убийством Лайл и Эрик жили с матерью, которая хотела умереть и была готова убивать, – сказала Лансинг. – С отцом, контролировать которого не мог никто. Они жили с родителями, которые относились к своим детям как к вещам, оскорбляли их, использовали и унижали; они точно знали – эти родители способны убить своих детей».
В своем вступительном заявлении Лесли Абрамсон пообещала, что Эрик Менендес даст показания. По ее версии, братья решили «скрыть» свою причастность, когда полиция не приехала сразу после стрельбы. «После жизни, полной насилия, он не хотел попасть в тюрьму, – сказала Абрамсон. – Эрик расскажет вам, почему он убил своих родителей». Вернувшись домой ночью 20 августа, он был в истерике и не мог дать какой-либо ответ.
«Что надо было сделать со своими детьми, чтобы они пошли на такое? – сказала она. – Что надо было сделать с Эриком Менендесом? Эрик подвергался сексуальному насилию с шести лет, – ответила Абрамсон. – Все началось с неуместных прикосновений Хосе к маленькому сыну, а затем переросло в тщательно продуманную схему использования ребенка для сексуального удовлетворения отца».
Эрик внезапно опустил голову и, прижав подбородок к груди, тихо заплакал. Присяжные были ошеломлены.
«Свидетели расскажут вам, что господин Хосе Менендес считал себя высшим существом и внушал детям, что он идеален во всех отношениях, – сказала Абрамсон. – Единственное, что имело значение, – это богатство». Она сказала, что для родителей, практикующих инцест, «ребенок – это просто вещь». Когда Эрику было 11, Хосе тянул его за волосы, принуждая к действиям сексуального характера. Когда Эрик заплакал, отец его ударил. Для пыток Эрика он «использовал всевозможные предметы: иглы, гвозди, деревянную утварь и веревки с узлами. Эти эпизоды Эрик называл „темными днями”».
Абрамсон сказала, что с сыновьями Китти вела себя «холодно, отстраненно и враждебно». Есть доказательства того, что она знала о сексуальном насилии Хосе над Эриком. Она, казалось, боялась Хосе, и Эрик считал ее такой же жертвой. Он не рассказывал матери о происходящем, потому что не хотел обременять ее своей тайной.
«Вы определите, что является правдой, – обратилась Абрамсон к присяжным. – Вы услышите доказательства того, что она не заботилась о своем сыне, когда его рвало в ванной комнате рядом с ее спальней после сексуального насилия». Это происходило не реже двух раз в месяц.
Дом семьи Менендес был «военным лагерем», и Китти была в нем надзирательницей. В школе значение имели отметки, а не обучение. Оба родителя запугивали учителей своих сыновей и часто выполняли за них домашнее задание. Хосе Менендес учил мальчиков «обманывать, воровать, лгать, но побеждать».
Эрик идеализировал Лайла, своего единственного близкого друга. В 15 лет Эрик молился о чуде: он уедет в колледж, и сексуальному насилию придет конец. После переезда семьи в Калифорнию секс на некоторое время прекратился, однако через полгода Китти узнала о романах Хосе, и Эрик был вынужден наблюдать за тем, как сходит с ума его мать.
Китти всегда знала мельчайшие подробности жизни Эрика; временами ему казалось, что она обладает «сверхъестественными способностями». После ее смерти он узнал, что она тайно записывала его телефонные разговоры. Китти требовала, чтобы Эрик нашел себе девушку в течение полугода. Сделав это, Эрик целиком посвятил себя отношениям, беспокоясь о том, что мать считает его «не таким, как все». Он винил себя за секс с отцом.
Незадолго до убийств Хосе начал использовать насилие в качестве наказания, прекратив «пропаганду того, что это нормально… Эрику стало ясно, что это стало исключительно демонстрацией силы и доминирования, и ненавидел себя за то, что ему не хватает духу остановить это». В последний раз Хосе изнасиловал своего сына в мае 1989 года, когда пришел в ярость из-за плохой отметки и неудачной игры в теннис. На первой неделе августа 1989 года Хосе снова рассвирепел, когда Эрик потерпел неудачу в теннисном турнире.
За семь дней до убийств Хосе сказал Эрику, что он может поступить в Калифорнийский университет в Лос-Анджелесе, но должен ночевать дома, чтобы родители следили за его учебой. «Эрик Менендес сразу понял, что это значит: секс продолжится», – сказала Абрамсон. Эрик был в отчаянии.
Утром в пятницу, 18 августа, братья решили купить оружие для самообороны. Узнав, что для пистолетов действует период ожидания, они приобрели два ружья. Воскресной ночью «в полном ужасе и панике», предчувствуя собственное убийство, братья ворвались в гостиную и открыли стрельбу. Эрик считал, что его родители «неспособны умереть».
«Обвинение полагается на Джерома Озиэля, – сказала Абрамсон. – Но мы бросаем ему вызов. Он не присутствовал при этих событиях, и мы оспорим его искренность. У него был мотив лгать [и он это сделал].
Обвинение утверждает, что [Эрик] сделал это ради денег, – заключила она. – А что бы они сказали, если бы дети были бедны?» Абрамсон села и нежно коснулась руки Эрика.