Пока Эрик и Лайл публично заявляли о своей невиновности, их адвокаты знали правду: братья убили своих родителей. Однако они не знали почему.
В начале лета 1990 года Лесли Абрамсон связалась с доктором Уильямом Викари, судебным психиатром, имеющим опыт проведения психологической экспертизы для судов Лос-Анджелеса. Абрамсон попросила Викари оценить братьев Менендес.
«Поначалу я полностью принял версию обвинения, – сказал он. – Я сказал, что это богатые дети, которые были злы на своих властных, подавляющих родителей. Они убили их, чтобы жить своей жизнью и иметь деньги».
Однако его не отпускала мысль, что было что-то еще. Дети редко убивают родителей, и чаще всего это происходит, когда ребенок подвергается крайне жестокому обращению. У Викари было предчувствие, что Хосе Менендес скоро предстанет в другом свете. Смерть Китти была более загадочной. «Я не мог поверить, что мать делала отвратительные вещи со своими детьми, – сказал Викари. – Возможно, я наивен. Люди очень редко убивают собственных матерей».
Викари не был оптимистом и думал, что в лучшем случае выявит смягчающее обстоятельство, которое позволит заменить смертную казнь пожизненным заключением без права на условно-досрочное освобождение. Викари часто проводил психологическую экспертизу психопатов с диагнозами различной степени тяжести и, встретившись с братьями, решил, что Лайл – пациент мечты: он ясно мыслил и легко шел на контакт. Эрик, напротив, не мог собраться. «Он дрожал, кусал ногти, засовывал руки в рот, опускал глаза, – сказал Викари. – Говорил редко, а когда открывал рот, это было как-то глупо и не по делу».
Но первые впечатления бывают обманчивы.
На первый взгляд Лайл был приветлив и спокоен; при этом он отвергал любые разговоры о собственной психологической боли. «Он был очень подозрителен, почти параноидален, – вспоминал Викари. – Находиться с ним в одной комнате и взаимодействовать было очень тревожно. Я не сделал ни единой заметки, думая, что это разрушит всю поддержку, которую я пытался изобразить».
Первый сеанс Викари наедине с Эриком проходил в крошечной комнате для допросов. Сидящий напротив него Эрик был прикован цепью к стулу. Большинство заметок Викари касались рассказов Эрика об отце – стандартный конспект его биографии: «Приехал в США в шестнадцать… Hertz в двадцать восемь… LIVE Entertainment приносила полтора миллиона в год». Но еще он сказал: «Мог очаровать кого угодно… любил глупые шутки… контролировал».
На следующей встрече через неделю Эрик сказал, что его отец «не умел любить людей».
Он признался, что Хосе говорил им, «насколько легко будет создать новую семью» и «убить своих детей, если они выйдут из-под контроля».
На более поздних сеансах Эрик описывал Хосе как «психологического манипулятора». О Китти он сказал: «Она любила, но при этом ненавидела нас». Она кричала сыновьям, что хотела бы, «чтобы они никогда не рождались». Их отец снова и снова повторял, что мог бы сделать, если бы «у него был их старт в жизни». Они «возненавидели его». В какой-то момент Хосе сказал сыновьям, что «лишит их наследства и выкинет из семьи».
Эрик сказал, что в камере по ночам начал слышать голос отца. Он звучал «как камень, как дьявол», и Эрик «сделал бы все, чтобы не слышать его снова», но это было бесполезно.
Это казалось настолько пугающе реально, что Эрик часто просыпался в темноте и оглядывался в поисках отца. Иногда голос шептал ему во сне, а иногда кричал: «Ты тупой! Ты не достоин быть Менендесом! Это твоя вина!»
У Викари был тест для подобных пациентов. «Те, кто страдает этим по-настоящему, говорят, что как будто кто-то стоит в комнате рядом с вами и разговаривает, – пояснил он. – Люди, которые это выдумывают, говорят о голосах в голове». Эрик думал, что отец был с ним в тюремной камере.
Эрик поначалу хвалил своего отца. «Это полная противоположность того, что ожидаешь услышать от человека, которому выгодно выставить отца как абьюзера и насильника, – сказал Викари. – Тот, кто что-то замышляет, сразу бы сказал: „Мой отец был ужасным человеком. Он был отвратительным мерзавцем, который разрушил мою жизнь”. И Лайл, и Эрик начали с совершенно противоположного. Они говорили о родителях только хорошее».
Викари считал, что Эрик и Лайл были запрограммированы изображать Хосе Менендеса как героя, а после убийств они стали идеализировать своих родителей.
Их размышления были похожи на описания, которые дает жертва домашнего насилия то, что описывают люди, которые подвергаются домашнему насилию и психологически зависят от своих обидчиков.
Эрик описал их прежнюю жизнь как «военный лагерь». Викари был удивлен, когда на одиннадцатом сеансе Эрик сказал ему, что пребывание в тюрьме было «расслабляющим… как отпуск». Теперь впервые в жизни он мог устанавливать собственное расписание; еще одна вещь приносила Эрику облегчение, он сказал: «Теперь мы не сможем добиться успеха».
В первые дни после убийства Эрик не понимал, почему наказания не последовало. Он испытывал огромное чувство вины. «У нас были деньги, но этот успех нам не принадлежал», – сказал он. Многомиллионное наследство его тяготило.
«О. периодически бил М. ремнем, – записал Викари на 12-м сеансе. – У М. всегда были синяки на ногах, груди, животе, спине… говорила, что упала… видел во время плавания». Эрик сказал, что Китти всегда боялась Хосе. Ежедневно слушая, как плачет мать, Эрик убеждал ее развестись. «Я хотел, чтобы она поговорила со мной, обняла меня», – сказал он.
В конце концов Эрик рассказал больше, предоставляя информацию «на своих условиях». Попытки Викари задавать конкретные вопросы никогда не работали. Если он давил, Эрик закрывался. Но со временем все изменилось: Эрик захотел поговорить. «Вообще, у него рот не закрывался, – сказал Викари. – Он испытывал такое смятение и боль, что у него развились психотические симптомы». Викари назначил ему «Триавил», комбинацию транквилизатора и антидепрессанта, чтобы он не потерял рассудок. С каждым месяцем в тюрьме Эрику становилось хуже: он плохо спал, похудел на девять килограммов из-за отсутствия аппетита, страдал приступами тревоги и не мог перестать плакать. Он боялся «развалиться».
«О. имел вспыльчивый, взрывной характер… обычно направленный против М.», – отметил Викари на 15-м сеансе. Эрик называл свою мать сумасшедшей, потому что она считала Хосе «великим человеком» и говорила братьям, что он любит ее.
Эрик был разочарован тем, что она защищала Хосе, но не своих сыновей. «Мы не могли найти утешение в материнских объятиях, – сказал он. – Она не хотела защищать нас, чтобы не разозлить его». Он считал, что Китти ненавидела Лайла больше, чем его, потому что Хосе проводил больше времени с Лайлом, отдавая ему предпочтение как первенцу.
После обнаружения предсмертных записок матери братья боялись оставлять Китти наедине с отцом. Они думали, что она долго не продержится после того, как они оба уедут в колледж. «Никто не знал о том, что происходило в семье», – сказал Эрик Викари.
Викари считал свои визиты и материнскую заботу Лесли Абрамсон полезными: «В его жизни никогда не было никого, кому он мог бы все это рассказать, – сказал Викари. – Наше общение складывалось очень медленно. Боль от нашего общения можно сравнить с вырыванием зубов, но со временем, мне кажется, у нас сложилось хорошее взаимопонимание».
«Я ненавидел это и больше не мог терпеть», – загадочно сказал Эрик на 18-м сеансе. «Родственники М. считали, что они были идеальной семьей, – писал Викари. – Все думали, что у нас потрясающие родители – почему нет? Отец любил меня только тогда, когда я делал успехи». На следующем сеансе Эрик объяснил свою непреодолимую потребность признаться кому-то в убийствах – он все больше впадал в депрессию и задумывался о суициде. Ему стало легче после разговора с доктором Озиэлем. Со слезами на глазах Эрик признался, что «не будет жить», если Лайл умрет. «Я люблю своего брата больше всех на свете», – сказал он.
Хосе считал младшего сына неудачником, хотя тот поступил в Калифорнийский университет в Лос-Анджелесе и в Беркли. Эрик хотел присоединиться к профессиональному теннисному туру на год, но после его неудачной игры на турнире в Каламазу в августе 1989 года Хосе прекратил его программу тренировок.
Неделя перед убийствами была напряженной. Эрик «ненавидел» находиться рядом с родителями. За пять дней до 20 августа он спал в общей сложности 12 часов. Когда он просыпался, его трясло. «Мы жили в зоне военных действий, – сказал он. – Я больше не мог этого выносить». На 25-м сеансе произошло еще одно поразительное откровение: «О. изнасиловал М… привязал к кровати… Лайл застал их», когда ему было 10.
Разочарованная и озадаченная Лесли Абрамсон надавила на Викари: «Почему вы не можете узнать больше? Нам нужны ответы. Мы до сих пор не получили полной картины, и все лишено смысла». Самой большой загадкой была Китти. «Можно понять, что они убили отца, если он вел себя как сукин сын, – сказал Викари. – Но зачем было убивать мать?»
Шли месяцы. Возможно, братьям было что еще рассказать, возможно, нет. Адвокаты встретились с Викари. Они действительно верят в это? Должно быть что-то еще.
Это «что-то» выяснилось на 26-м сеансе. «М., я тебя ненавижу, – записал Викари из показаний Эрика. – За неделю до убийств узнал, что М. в курсе, что О. растлевал Эрика». На следующем сеансе выяснились новые подробности: «О. не занимался сексом с М… В шесть лет делал мне массаж, говорил, что мне нужна растяжка… В пять-шесть лет О. массировал мне мышцы, которые болели от спорта… В итоге сказал мне перевернуться… сказал, что мне нужно снять стресс и напряжение… просил делать ему массаж».
С дрожащей челюстью Эрик рассказал больше подробностей сексуального насилия. Рассказывая об изнасиловании в 10-летнем возрасте, Эрик сильно разволновался. «Это было трудно, – вспоминал он со слезами на глазах. – Я рассказал двоюродному брату Энди, который обещал никому не говорить… О. пришел бы в ярость, если бы кто-нибудь узнал». Эрик боялся сказать нет.
«Первым человеком, с которым я заговорил об этом, стал мой священник, отец Кен Дизи, – сказал мне Эрик. – Я хотел, чтобы об этом стало известно. После священника я захотел поговорить на эту тему с доктором Викари и моей семьей». Третьим человеком стал Стив Голдберг, 27-летний адвокат, которого Баральты наняли для распоряжения имуществом. Он посещал Лайла и Эрика в тюрьме два-три раза в неделю. Хотя большую часть времени они проводили в обсуждении дела, братья сдружились с Голдбергом.
Однажды днем Голдберг почувствовал, что Эрик хочет ему что-то сказать. Братья признались в убийстве своих родителей, после чего предоставили список инструкций; первым пунктом в нем было признание семье.
Голдберг позвонил Карлосу и Терри Баральт, которые незамедлительно вылетели в Лос-Анджелес. В своем кабинете он сообщил им, что их племянники совершили убийства. Затем братья повторили свое признание лично.
«Я едва мог произнести эти слова», – сказал Эрик. Он плакал, рассказывая об убийствах и насилии со стороны отца. Все плакали. Позднее в тот же день Баральты сообщили об этой новости Марте Кано.
Когда Эрик рассказал свой секрет, Лесли Абрамсон отдыхала в Ирландии. По возвращении она получила отчаянные сообщения от доктора Викари. Адвокаты хотели узнать, почему братья не обратились за помощью к другим родственникам. Викари считал, что они оба имели психологические проблемы, а также обладали низкой самооценкой. Их эмоциональная зрелость отставала от фактического возраста. По его оценке, эмоциональный возраст Эрика колебался от 8 до 12 лет, Лайла – от 12 до 14.
Вскоре после того как Эрик начал рассказывать о сексуальном насилии, Лайл «стал делать небольшие намеки» на собственный опыт. Адвокаты подозревали, что за этим было нечто большее.
«Сначала я пытался осторожно прощупать почву с Лайлом, но на нем будто была табличка „не продается“, – сообщил Викари. – Он сказал: „Со мной этого не случалось. Ничего подобного со мной никогда не происходило“.
Позже Эрик поделился с Викари тайным признанием своего брата: «Лайл сказал, что между ним и отцом были какие-то отношения сексуального характера, но он никогда никому об этом не расскажет. Из него это никогда не вытянуть». Викари начал считать, что психика Лайла была еще более хрупкой, чем у его брата.
Второй адвокат Лайла Джоэль Айзексон покинул дело, устав бодаться с Лесли Абрамсон, которая в совместной защите явно перетягивала одеяло на себя. Через несколько недель новым главным адвокатом Лайла была назначена Джилл Лансинг, близкая подруга Абрамсон; они познакомились во время совместной работы в офисе государственного адвоката Лос-Анджелеса.
В августе 1992 года Верховный суд Калифорнии отклонил решение суда низшей инстанции, согласно которому прокуроры получали доступ к записям всех четырех сеансов психотерапии. Судьи согласились, что первые сеансы (31 октября и 2 ноября 1989 года) не являются конфиденциальными, поскольку доктор Озиэль считал, что Эрик и Лайл представляют опасность, а два других (28 ноября и 11 декабря) остаются частными, поскольку не содержат прямых угроз. Это постановление стало важной победой для стороны защиты.
В декабре 1992 года Большое жюри[10] округа Лос-Анджелес предъявило братьям Менендес два обвинительных заключения в убийстве первой степени, добавив новое обвинение в сговоре, в котором утверждалось, что братья купили ружья и патроны за два дня до убийств и связались с Перри Берманом, чтобы обеспечить себе алиби.
Серьезным ударом для окружного прокурора стало то, что большое жюри отказалось включить один из краеугольных камней обвинения: убийство ради финансовой выгоды. Прокурор Пэм Бозанич заявила, что отсутствие особого обстоятельства в виде финансовой выгоды не помешает прокурорам представить жадность в качестве мотива. «Не думаю, что это возможно проигнорировать», – сказала она.
«Это дело не связано с деньгами и никогда не было с ними связано, – возразила адвокат Лайла Джилл Лансинг. – Сторона обвинения использует „Порше” и пентхаус в Марина-дель-Рей, чтобы заставить людей ненавидеть парней, хотя все необходимые деньги были у них и до убийств».
В начале июля 1993 года, незадолго до начала суда, на первой полосе Los Angeles Times вышла статья, в которой сторона защиты заявила, что Эрик и Лайл Менендес подвергались сексуальному насилию со стороны отца. Лесли Абрамсон заявила, что раскрывает «то, что произошло на самом деле», потому что ее беспокоит негативный образ братьев в прессе. Оба сына «подвергались жестокой по своей природе системе воспитания»; родители использовали их как «объекты для удовлетворения и улучшения собственного имиджа».
Свидетели защиты описывали Китти Менендес как нетерпеливую и невыносимую женщину, которая впадала в неконтролируемую ярость. «Эти дети жили в атмосфере, напоминавшей военный лагерь, – сказала Абрамсон. – Со временем их жизнь стала похожа на концлагерь – с ними происходили по-настоящему ужасные вещи». Она заявила, что братья убили Хосе и Китти как «в состоянии аффекта» – братья открыли огонь, потому что чувствовали угрозу.
Абрамсон и Лансинг спорили о решении об обнародовании информации больше года: Лесли выступала за, а Джилл – против. Абрамсон сказала, что они работали над линией защиты с сентября 1990 года. Но, как она и боялась, так называемое насилие как оправдание было цинично воспринято как запоздалая и отчаянная попытка спасти братьев от газовой камеры.
Восьмого июля 1993 года семь женщин и пять мужчин были отобраны в качестве присяжных для суда над Лайлом Менендесом; для суда над Эриком Менендесом через неделю отобрали шесть женщин и шесть мужчин.