Джерри Озиэль и Джудалон горячо спорили о том, кто в их отношения был охотником, а кто – жертвой, но были согласны с тем, что их и без того запутанные жизни стали еще сложнее из-за неожиданного поворота судьбы: они оказались втянутыми в одно из самых громких дел об убийствах в истории США.

В понедельник, 30 октября 1989 года, Озиэль, находившийся у Джудалон Смит, позвонил домой, чтобы узнать, кто оставил ему сообщения; автоотвечик в том числе передал послание Эрика Менендеса.

Эрик позвонил врачу по настоянию своего двоюродного брата Генри, наблюдавшего за душевными метаниями младшего брата. На основании того, что Озиэль знал о семье из предыдущих сеансов психотерапии, у него возникло неприятное подозрение, что Эрик и Лайл могут говорить неправду. Взволнованный Эрик сказал, что хотел бы увидеть Озиэля на следующий день, и настоял на том, чтобы это был его последний прием во второй половине дня. Озиэль согласился принять Эрика в 16:00.

Несмотря на его спокойное поведение, психотерапевт знал, что Эрик переживает кризис. Он был почти уверен, что Эрик Менендес собирается признаться в убийстве своих родителей.

События следующих 48 часов будут горячо обсуждаться и оспариваться в суде в течение многих лет, поскольку четыре человека – Озиэль, Смит и братья Менендес – предоставили разную информацию о том, что на самом деле происходило во время этих двух сеансов психотерапии.

Во вторник, 31 октября, Эрик пришел в офис Озиэля на Норт-Бедфорд-драйв незадолго до назначенного времени. Эрик похудел и казался взволнованным и подавленным. Когда сеанс начался, Эрик заговорил о том, что чувствует себя «очень изолированным и отчужденным». Он признался психотерапевту, что ему снились кошмары с яркими образами его убитых родителей. Эрик сказал, что не знает, хочет ли он жить или умереть, и подумал, что ему, возможно, следует принимать какие-то препараты.

Через час Эрик сказал, что хочет прогуляться. Перейдя Бедфорд-драйв, они остановились в парке на бульваре Санта-Моника и после долгого разговора о том, каким замечательным человеком был Хосе, направились обратно в кабинет. Озиэль сказал, что перед парадной дверью Эрик прислонился к счетчику парковки, сделал глубокий вдох и сказал: «Это сделали мы».

«Вы имеете в виду, убили своих родителей?» – спросил Озиэль.

Эрик ответил, что да.

Страх Озиэля стал реальностью. Внезапно он стал больше чем просто психотерапевтом, разговаривающим с клиентом.

«Мне было трудно объяснить свое суицидальное состояние, ведь я не признался, что убил родителей, и он не мог меня понять, – вспоминал Эрик. – Тогда я решил, что мне нужно рассказать об этом кому-то, и я решил рассказать ему об этом сразу… В тот момент я действительно хотел, чтобы он сказал мне, что я не такой уж плохой человек. Но он не мог этого сделать, не зная, что я убил своих родителей».

Озиэль сказал, что, вернувшись в кабинет на четвертом этаже, Эрик Менендес подробно описал ночь 20 августа. По версии доктора, Эрик сказал, что эта идея возникла у братьев за несколько недель до убийств. Эрик смотрел программу BBC о человеке, убившем своего отца. Он позвал Лайла в комнату, и у них состоялся разговор – сначала непринужденный – о том, что чувствует человек, когда того, кто доминирует в твоей жизни и контролирует ее, больше нет. Затем они заговорили о своем отце, о том, что ему невозможно угодить, и о вреде, нанесенном их матери, которую они воспринимали как жертву домашнего насилия, «жалкую оболочку человеческого существа». Братья согласились, что жить с Хосе Менендесом невозможно. Единственным решением проблемы было его убийство.

Озиэль утверждал, что в какой-то момент братья начали серьезно планировать убийство. После некоторых споров они согласились, что избежать наказания за убийство отца будет невозможно, если мать останется жива: она узнает, что они сделали, и сдаст их. К тому же, несмотря на несчастный брак, она не смогла бы выжить в одиночку.

По словам Озиэля, Эрик сказал ему, что братья спорили по этому поводу, но в итоге согласились, что оба родителя должны умереть. Эрик сказал, что его мать перестала принимать препараты и стала «страшным человеком». Они никак не могли договориться о времени. Лайл хотел это отложить, чтобы у них было больше возможностей все спланировать, но Эрик стремился быстро покончить с этим, пока он не утратил решимость. Лайл уступил.

Эрик не мог понять явного воодушевления Озиэля. Психотерапевт прерывал его рассказ вопросами, прося больше подробностей о вечере 20 августа. «Он перебил меня, когда я говорил о депрессии и самоубийстве», – сказал Эрик.

Эрик объяснил, что они поехали в Сан-Диего, чтобы купить ружья по поддельному удостоверению личности, а затем обеспечили себе алиби, договорившись пойти с Перри Берманом на гастрономический фестиваль. Незадолго до назначенной встречи с другом они ждали у дверей гостиной, где их родители сидели на диване и смотрели телевизор. Лайл не доверял Эрику, поэтому заставил его войти первым.

Эрик вбежал, направив ружье на отца. Хосе отвернулся, крича: «Нет! Нет! Нет!» Затем Эрик выстрелил в него. Лайл «закончил работу». Китти сначала присела, а затем упала на пол от шквала выстрелов, но все еще была жива. Она стонала, пытаясь ползти по собственной крови. Братья, опустошив ружья, вышли к тайнику с патронами в своей машине, чтобы перезарядить оружие. Вернувшись, Лайл нанес ей смертельный удар: выстрелил в лицо в упор. Эрик сказал, что комната превратилась в кровавое месиво.

По словам Озиэля, братья назвали это «идеальным преступлением».

Только Эрику было тяжело с этим жить. Кровавая сцена в гостиной стала его постоянным кошмаром. Он не мог избавиться от чувства вины.

Ему нужно было признаться кому-то, и выбор, естественно, пал на личного психотерапевта. Свидетелей преступления не было. Никто не нашел ружья. Никто не оспорил их алиби. Никто не мог указать на них пальцем.

Никто, кроме Озиэля.

– Знает ли Лайл, что вы мне об этом рассказали? – спросил Озиэль.

– Нет, – ответил Эрик, добавив, что Лайл может убить его, когда узнает. По словам Эрика, он планировал сообщить об этом брату во время предстоящего отпуска. Или не рассказывать вовсе.

– Нет, вам определенно стоит это сделать, – сказал психотерапевт.

Озиэль не хотел, чтобы Эрик вышел из его кабинета и сообщил Лайлу о том, что сделал. Он убедил Эрика, что для всех будет намного лучше, если они сразу позвонят Лайлу и попросят его незамедлительно приехать в офис Озиэля, чтобы вместе все обсудить.

Лайл в это время раздавал конфеты на Хеллоуин в нескольких кварталах от офиса в особняке Менендесов вместе со своей девушкой Джейми Писарчик. Когда Лайл снял трубку, Озиэль сообщил, что Эрик рассказал ему «все».

– Что вы имеете в виду? – спросил Лайл.

– Приезжайте, – попросил психотерапевт. – Я не хочу обсуждать это по телефону.

С бешено стучащим сердцем Лайл поехал в офис Озиэля. У него было сильное предчувствие, что Эрик признался в их причастности к убийствам. Помимо того что он не доверял Озиэлю, Лайл беспокоился, что Эрик обсудил с терапевтом, как им следует сдаться полиции.

Джудалон Смит заявила, что, пока все ждали приезда Лайла, Озиэль вывел ее в коридор и сказал, что, как он и подозревал, оба брата виновны в убийстве своих родителей. «Я действительно боюсь за тебя, своих детей и себя», – заявил он.

Лайл приехал где-то после половины седьмого вечера. Джудалон Смит сказала, что она сидела в приемной, когда он вошел. Она видела, как он нажал кнопку вызова с надписью «Озиэль», а затем сел и стал листать журнал. По словам Смит, Лайл спросил ее, как долго она ждет. «Вы знаете этих врачей», – сказала она и неуверенно пожала плечами. Озиэль открыл дверь кабинета и пригласил Лайла войти.

Когда Лайл вошел, Озиэль казался взволнованным. Эрик был еще более напряжен, поскольку боялся реакции Лайла. По воспоминаниям Озиэля, Лайл выглядел угрожающе с того момента, как зашел. Он сказал, что ему придется подумать, как вести себя теперь, когда Озиэль обо всем узнал. Как только Лайл сел в кресло с прямой спинкой лицом к светло-фиолетовому креслу психотерапевта, Озиэль попытался объяснить суть их разговора с Эриком.

– Я не хочу этого слышать, – сказал Лайл. – Я просто хочу поговорить с Эриком наедине.

– Ваш брат все мне рассказал, – объявил Озиэль.

– Что вы имеете в виду под «все»?

Когда ответ стал ясен, Лайл, по словам Озиэля, начал ругаться на Эрика.

– Я поверить не могу, что ты это сделал! – закричал он. – Я поверить не могу, что ты ему рассказал! У меня больше нет брата. Я могу избавиться от тебя из-за этого.

Лайл не понимал, почему Эрик сначала пошел к Озиэлю, а не к нему. Он сказал, что признание было «глупостью».

Эрик пытался защититься. Если бы он обратился к Лайлу, тот бы сказал: «Нет, абсолютно нет», и тогда между ними произошла бы большая ссора, и Эрик все равно признался бы.

Озиэль и Джудалон Смит дали показания под присягой (хотя Смит позже призналась, что только повторяла то, что сказал ей Озиэль), что Лайл затем объявил Эрику: «Теперь, я надеюсь, ты понимаешь, что нам придется сделать. Мы должны убить его и всех, кто с ним связан».

Смит утверждала, что слышала, как рыдающий Эрик ответил: «Я не могу остановить тебя [Лайла] от того, что ты должен сделать, но… я больше не могу убивать». Оба брата категорически отрицали, что когда-либо угрожали Озиэлю или обсуждали совершение «идеального преступления». Лайл признал, что сказал: «Я не верю, что мы теперь можем быть в безопасности», так как Озиэль слышал признание Эрика. Он был «чрезвычайно расстроен».

В заметках Озиэля с сеанса говорится, что Лайл был «очень недоволен», и доктор решил, что «Лайл подумывал убить меня… как и Эрик».

«Это была очень напряженная встреча, – сказал Лайл позднее. – Когда я кричал на своего брата, Озиэль говорил, что я кажусь ему угрожающим, и я чувствовал себя… на самом деле я чувствовал себя загнанным в угол не по своей вине, потому что я не хотел разговаривать с ними об этом, но я действительно не мог уйти».

Озиэль пытался сказать Лайлу, что отношения пациента и психотерапевта в большинстве случаев конфиденциальны, но Лайл ему не верил. «Я могу понять Эрика, но он не должен был этого делать», – сказал Лайл. По словам Озиэля, Лайл пристально посмотрел на него и сказал, что не хочет жить в ожидании чего-то плохого. Именно поэтому он и убил своих родителей. Теперь, когда Озиэль обо всем знал, он не мог чувствовать себя в безопасности. Пока они говорили, Эрик, терзаемый чувством вины и душимый рыданиями, подскочил и выбежал из кабинета. Лайл и Озиэль последовали за ним в коридор. Озиэль сказал, что это был плохой способ закончить сеанс; им нужно вернуться и закончить разговор.

«Он сказал мне, что чувствовал угрозу от моего поведения, и… ему просто было очень некомфортно, – сказал Лайл. – Он хотел, чтобы я остался, потому что Эрик убежал». Однако Лайл хотел найти Эрика и поговорить с ним прежде, чем принять какое-то решение.

Стоя у лифта, Озиэль пытался убедить Лайла продолжить разговор. Лайл ответил, что он не уверен, что ему есть что сказать. Он пожал руку Озиэлю и, глядя ему в глаза, сказал: «Удачи, доктор Озиэль».

Доктор Джером Л. Озиэль вернулся наверх и запер дверь сначала в приемную, затем в коридор, а затем и в свой кабинет. Он снял телефонную трубку. Первым делом он позвонил жене, объяснил ей ситуацию и сказал, что она в опасности, посоветовав ей уехать из дома и найти другое место, где можно остановиться на несколько дней. Детям следовало рассказать выдуманную историю об утечке газа на кухне. После этого он позвонил доктору Джеффе Лулоу, своему психологу-супервизору, чтобы подумать о своей дилемме вслух.

Лулоу слушал сценарий, описанный Озиэлем, с растущим беспокойством, после чего сказал, что Озиэль обязан предупредить всех, кто, по его мнению, находится в опасности. Он должен раскрыть необходимую информацию для того, чтобы оценить серьезность угрозы и принять меры самозащиты. Он сказал, что Озиэль должен сделать запись признания и положить ее в депозитарную ячейку, передав ключ своему адвокату или доверенному лицу с инструкцией, что в случае, если с ним произойдет нечто подозрительное, запись нужно будет передать полиции. После этого он должен убедиться, что его пациенты знают об этой договоренности. Наконец, Лулоу предложил Озиэлю нанять кого-нибудь, кто сможет его защитить, и вывезти семью из города в отпуск.

Пока Смит звонила в детективное агентство, чтобы узнать о найме телохранителя, Озиэль сделал еще несколько звонков: юристам, другим психологам и в полицейский участок маленького городка, где он анонимно описал гипотетическую ситуацию. Своему адвокату Брэду Брунону Озиэль сообщил, что его клиенты совершили тяжкое преступление.

Озиэль позднее утверждал, что, по его мнению, подать заявление на братьев в полицию, не добившись их ареста, было бы фатальной ошибкой. Смит сказала, что, пока Озиэль совершал звонки, она стояла рядом, массируя его шею и плечи. Озиэль утверждал, что ее не было в его кабинете в тот вечер и что он, закончив со звонками, направился в дом Смит, чтобы предупредить ее об опасности и скрыть от братьев свой домашний адрес. Однако Смит сказала, что они вместе пошли к дому Озиэля, чтобы забрать чемодан, который жена оставила для него у двери.

По словам Смит, в ту ночь Озиэль был одержим идеей заставить братьев еще раз прийти к нему. Психотерапевт выразил свои страхи и рассказал ей больше подробностей о признании. По ее словам, он продолжал повторять, что, если бы они пришли еще хотя бы на один сеанс, он мог бы взять их под контроль.