Моим заданием для The Miami Herald в сентябре 1989 года было не освещение расследования убийства Менендесов, а написание биографии из пяти тысяч слов об истории успеха американца кубинского происхождения, которая закончилась трагедией. Моя статья должна была выйти в Tropic, воскресном журнале газеты. Моим связующим звеном с семьей стала сестра Хосе, Марта Кано, жившая в Уэст-Палм-Бич, Флорида. Когда мы встретились примерно через две недели после убийств, я четыре часа просидел в ее гостиной, пока она делилась со мной историей семьи Менендес за последние сто лет. В каждом поколении этой семьи, от Испании до Кубы и Соединенных Штатов, прослеживалась борьба, за которой следовали великие достижения. В случае Хосе большая часть достижений осталась не реализована: у него был пятилетний план, согласно которому он должен был уйти из индустрии развлечений, переехать в Майами и баллотироваться в Сенат США.

Марта настаивала: чтобы по-настоящему понять, насколько сплоченной и любящей была их семья, я должен был встретиться с Эриком и Лайлом. Они должны были приехать на поминальную службу в Майами примерно через неделю. Однако братья не явились в Майами и не добрались до дома тети Марты. Вместо этого они отправились в Дейтона-Бич со своими девушками, сказав Марте, что они эмоционально не вынесут третью поминальную службу.

Я отправился в Калифорнию, рассчитывая встретиться с Эриком и Лайлом там. Мы назначили время, но вечером накануне встречи они ее отменили. Это произошло еще четыре или пять раз. Все это время я разговаривал с людьми, которые знали Хосе Менендеса по бизнесу: сотрудниками LIVE Entertainment и другими работниками индустрии проката, которые вели с ним дела. Неопределившихся не было: люди либо любили, либо ненавидели его грубый и жесткий, не терпящий возражений профессиональный стиль. В LIVE Entertainment все настаивали на том, что убийства не имели никакого отношения к их компании.

Прохладным и серым утром в начале октября я встретился с Лесом Целлером и Томом Линеханом, ответственными за расследование убийства Менендесов, в кофейне Eds Coffee Shop, месте сбора полиции Беверли-Хиллз. Во время часовой встречи мы обсудили разницу между убийствами итальянской и колумбийской мафии. Детективы не придавали значения сообщениям прессы о возможной связи Менендеса с наркобизнесом, предполагая, что они были спровоцированы латиноамериканским происхождением Хосе. Они считали его честным человеком, чья общественная жизнь была безукоризненной. Это соответствовало тому, что мне было известно на тот момент.

После двух недель неудачных попыток поговорить с Лайлом и Эриком мой редактор из The Miami Herald приказал мне вернуться домой. Тогда Марта Кано позвонила племянникам от моего имени, настояв на том, что им необходимо встретиться со мной. Мы назначили очередную встречу на пятницу, 20 октября, 15:00, в особняке по адресу 722, Норт-Элм-драйв. На этот раз они ее не отменили. Дверь открыл не кто-то из братьев, а Келли Коланкевич, которая представилась девушкой Эрика. Она сказала мне, что братья «задерживаются». Келли – девушка чуть за 20, и у нее светлые волосы и радостная улыбка. Она пригласила меня войти. Мы немного поговорили, прежде чем она предложила мне экскурсию по особняку.

У меня дрожь пробежала по телу, когда мы прошли мимо открытых двустворчатых дверей в ту самую комнату. Из нее вынесли мебель; на деревянном полу ничего не осталось. Книжные полки от пола до потолка были заполнены книгами, а над ними на узком выступе стояли десятки теннисных трофеев. Я подумал, что если бы я жил в этом особняке, то держал бы двери закрытыми.

Проходя мимо комнаты второй раз, я решил, что если бы моих родителей здесь убили, то я вообще не смог бы здесь жить.

Эрик и Лайл пришли в 15:45. Их загорелая кожа резко контрастировала с белыми теннисными костюмами. Мы расположились рядом с кухней в уголке для завтрака, вокруг плетеного стола со стеклянной столешницей. Уже через пять минут Лайл сказал мне, что они с братом подумывали написать книгу об «экстраординарной жизни» их отца. Он спросил, интересно ли мне поработать с ними. Я согласился с тем, что жизненная история Хосе Менендеса действительно была захватывающей.

Но, когда я достал диктофон, Лайл меня остановил. «Сегодня у нас немного времени, – сказал он. – Давайте просто поговорим и познакомимся – без диктофонов и заметок».

В течение следующего часа Лайл говорил 90% времени. Он сравнил отца с Джоном Ф. Кеннеди и Мартином Лютером Кингом – младшим и описал его смерть как «трагическую потерю для кубинцев», которые «даже не знали, кто он такой и что он собирался для них сделать». Эрик рассказал о книгах, которые читал их отец, его страданиях на Кубе и о том, что Хосе часто выступал на «Радио Марти», испаноязычном аналоге «Радио Свободная Европа»[3], которое вещало на острове с передатчиков во Флориде.

Эрик, изредка дополняя рассказ брата, каждый раз смотрел на него в поисках одобрения. Он был сдержан. Лайл вел себя более общительно и уверенно, поддерживал зрительный контакт. Мы договорились встретиться на следующий день, в субботу, но поздно вечером в пятницу Лайл позвонил и все отменил – у них что-то произошло. Мы перенесли встречу на полдень в воскресенье.

* * *

В воскресенье под моросящим дождем я снова приехал к особняку, и на этот раз мне открыла дверь бабушка братьев, Мария Менендес. Она сказала, что Лайлу пришлось неожиданно улететь в Принстон ночным рейсом в субботу. Эрик спал на втором этаже. Я объяснил ей, что возвращаюсь в Майами в понедельник и это мой последний шанс поговорить с ними. Сварив для меня кубинский кофе, она поднялась на второй этаж и разбудила Эрика.

Он, сонный и с мокрыми после душа волосами, спустился через несколько минут. На нем было голубое поло «Ральф Лорен» и поношенные джинсы с дырками на коленях. Он был босиком. Мы сели за карточный стол в углу гостиной. Эрик был радушным, общительным, оживленным и остроумным, что резко контрастировало с его поведением два дня назад.

На этот раз я включил диктофон. Эрик начал с рассказа о насыщенной истории его семьи и переезде Менендесов из Испании на Кубу. Отец его бабушки Марии был «величайшим кубинским бейсболистом всех времен» и попал в кубинский зал славы. Мария была пловчихой, и даже «через десять лет после того, как бабушка перестала заниматься плаванием, она могла просто взять и нырнуть в бассейн и плыть быстрее любого другого человека». Что касается его отца, на Кубе он был пловцом-чемпионом, и они стали первой семьей, оказавшейся в кубинском зале славы. «Таким образом, они принадлежали к кубинской элите, – сказал Эрик, – и им было важно принадлежать к ней». Его отец «был просто красавцем, любимчиком девушек и образцом подражания [для Эрика]».

Однако в 16 лет, «когда отец ставил мировые рекорды и весь мир считал его способным завоевать золото на Олимпийских играх», Кастро захватил власть на Кубе, и Хосе пришлось уехать в Соединенные Штаты. «Моя мама тоже была спортсменкой, феноменальной лыжницей», – добавил он.

Эрик говорил об отце в настоящем времени. Он сказал, что отец «любит розыгрыши. Ему нравятся банальные шутки, и он рассказывает одни и те же анекдоты снова и снова и смеется над ними… Но он не идиот, просто любит глупый юмор».

Интенсивые спортивные тренировки Эрик и Лайл воспринимали как «правильное» воспитание. Эрик признал, что расстроил отца, когда в детстве сказал ему о своем нежелании заниматься соревновательным плаванием. «Когда я сказал отцу, что не хочу продолжать плавать, для него это был удар, – сказал Эрик. – Он ходил в бассейн хотя бы на час и нырял. Он был там один, совсем один. Он учил меня нырять, нырять безупречно… Знаете, для него это не имело значения, потому что он так проводил время с сыном».

По его словам, выиграть спор с Хосе было невозможно, потому что его отец был мастером дебатов. «Даже если он не знал, о чем говорит, он никогда не давал вам этого понять, – сказал Эрик. – Он знал достаточно, чтобы выиграть спор, и, если только вы не были профессором или экспертом по этой теме, вы бы не одержали победу. Он бы убедил вас, что вы ошибаетесь. Он обладал поразительной силой убеждения».

Хосе «не был общительным человеком». Эрик сказал: «У него было много друзей, восхищавшихся им, но обычно – понимаете, проблема моего отца была в том, что он перемещался с места на место так быстро, что у него не было возможности завести по-настоящему близких друзей, – все ему просто завидовали. Поэтому единственными людьми, с которыми он дружил, были те, кем он восхищался. Точне0, е те, кто восхищался им».

«В выходные он не хотел выходить в люди, – продолжил Эрик. – Он… он хотел… чтобы я всегда оставался дома…»

«Вместо того чтобы ходить в кино с друзьями, я просто… сидел дома с ним. М-м, вообще, это было странно. Мы даже вместе мылись. Он купил большую ванну, и мы втроем с Лайлом просто… мылись вместе, мы все делали вместе».

«Мы смотрели футбол, мы, знаете, играли в теннис. Я имею в виду, что он очень-очень хотел быть с нами. Просто удивительно, насколько сильно».

Когда Хосе получил предложение о работе в Лос-Анджелесе, Китти не хотела оставлять Нью-Джерси и своих друзей. Были споры, но «они закончились, потому что с отцом спорить было невозможно». «Я не знаю, что было между ними в то время, – сказал Эрик. – Думаю, у них были небольшие трудности в их, э-э, браке, и это стало серьезной проблемой… Он сказал, хорошо, можешь оставаться здесь с Лайлом, а я возьму Эрика и поеду с ним в Лос-Анджелес. И мама такая: нет, ты не заберешь Эрика, нет. В итоге она согласилась на переезд… [она] была довольно подавлена».

«Люди боялись его, потому что, войдя в комнату, они сразу понимали, что этот человек сильнее, – продолжил Эрик. – Умнее. Он знал свое дело. И, э-э, если ты ему не нравился… Лично я бы не хотел не нравиться своему отцу. Я хочу сказать, что хотел бы, чтобы отец был ко мне расположен».

Эрик заговорил о планах Хосе на ближайшее будущее. Он собирался перевезти семью в Майами и начать строить карьеру в политике.

«Он собирался стать сенатором от Флориды, и я не думаю, что у него возникли бы с этим большие проблемы, – сказал Эрик. – Поговаривали, что ему не хватало знаний, но я в этом сомневаюсь… А затем он собирался провести остаток жизни работая над тем, чтобы сделать Кубу территорией США. Он планировал изгнать Кастро с Кубы».

Личные планы Эрика и Лайла состояли в исполнении мечтаний их отца.

При условии попадания в теннисный тур Эрик планировал перестать играть в возрасте 30 лет, закончить образование (если у него не получится сделать это раньше) и затем податься в политику. «Знаете, по сути, я собираюсь делать то же, что планировал делать отец в моем возрасте, – сказал Эрик. – Надеюсь, мне это удастся к сорока пяти годам или раньше. Мой брат хочет стать президентом США. Думаю, это здорово».

«Но, вообще, я просто хочу стать сенатором от Флориды… быть с кубинцами, которых так любил мой отец, и сделать Кубу территорией США, – продолжил он. – Это было целью моего отца, невероятной целью… ему пришлось многим пожертвовать и пройти большой путь, и я собираюсь довести дело до конца. Конечно, брат поможет мне с этим».

* * *

Через час после начала нашего разговора я сказал Эрику, что, хотя моя цель состоит в том, чтобы собрать материал для биографии Хосе Менендеса, я должен задать несколько вопросов о расследовании убийства. Когда я упомянул, что встречался с полицией Беверли-Хиллз, Эрик сразу спросил меня о подробностях. Он признал, что детективы пытались связаться с ним, но он им не перезвонил.

О последних новостях о ходе расследования он сказал: «М-м, хотел бы я знать. Долгое время они проверяли версию, которая как-то связана с тем… в чем мы с Лайлом были замешаны. Я имею в виду не то, что мы с Лайлом сделали это, а то, что наша вовлеченность в одно дело могла… привести к такому результату». Этим «делом» была драка местных банд, в которую ввязался Эрик. Она началась на теннисном корте средней школы и закончилась для Эрика переломом носа и скулы.

Я попросил его рассказать о ночи убийств.

«Я никогда не видел ничего подобного, – сказал он. – Я видел смерть бабушки и ее собаки, но… родители выглядели как ненастоящие. Они не… Они выглядели как восковые статуи. Я никогда не видел отца беспомощным, и нам грустно от того, что это произошло. И, м-м, я не думаю, что их пытали. Надеюсь, это случилось внезапно… Это был тяжелый вечер, и я его никогда не забуду».

Вскоре после этого кассета в диктофоне закончилась. Пока я ее менял, Эрик спросил с затуманенными слезами глазами, можем ли мы не говорить об убийствах. Затем он предложил мне список людей, близко знакомых с братьями и всей семьей, у которых я мог бы взять интервью.

«Если вы поговорите с ними, вы увидите, с каким уважением мы относимся к отцу и что наши поступки очень схожи с его. Посмотрев на нас, вы увидите на мне и Лайле отпечатки нашего отца. Мы, Лайл и я, считаем себя прототипами отца. Папа хотел, чтобы мы с Лайлом были его точными копиями».

* * *

Когда я вернулся в Майами, у меня, конечно, возникли дополнительные вопросы, и в течение следующих нескольких недель я оставил несколько сообщений на автоответчике братьев. Они ни разу мне не перезвонили. Наконец, один из членов семьи сказал мне, что на все вопросы прессы теперь отвечает адвокат по уголовным делам Джеральд Чалефф. Сами братья больше интервью не давали.

В начале декабря 1989 года, незадолго до того, как я собирался публиковать свою статью, тетя братьев Марта Кано позвонила мне и попросила не использовать семейный портрет, который она мне дала. Она предупредила, что братья в опасности. «Мы не можем публиковать их фотографии, потому что им угрожают убийством», – сказала она. Повесив трубку, я связался с детективом Целлером, чтобы больше узнать об угрозах.

«Какие еще угрозы?» – спросил Целлер. Это не имело смысла. Если вы получаете угрозы после жестокого убийства ваших родителей, было бы логично поделиться этой информацией с детективами.

Я напрямую спросил Целлера, исключила ли полиция братьев из списка подозреваемых. Он был осторожен и вежлив и не сказал ничего конкретного, оставив пространство для домыслов. «Парни никогда не звонят мне, и я не знаю почему», – сказал он.

Когда мы закончили работу над статьей, мой редактор Том Шродер повернулся ко мне со словами: «Это сделали братья». Я ответил, что не согласен с ним. С того момента начались мои многолетние старания разрешить этот спор и установить, что на самом деле произошло в доме по адресу 722, Норт-Элм-драйв ночью 20 августа 1989 года.