Стена государственной тюрьмы «Фолсом» из серого в разводах камня выглядела внушительно. Сверкнула на гребне стены похожая на рыболовную сеть колючая проволока. Круглая башня, укрытая темно-зеленой металлочерепицей, придавала сооружению налет средневековья, казалось, внутри прячутся рыцари.
«Прямо замок из Диснейленда, а не тюрьма», – подумала Мара, въезжая на пустую стоянку.
Припекало, несмотря на раннее утро. Подстриженный газон вокруг паркинга пожелтел, пошел бурыми пятнами, словно его проела ржавчина.
Мара показала охраннику на входе карточку ID и зашла в тамбур. Выгрузила в отдельный бокс сейфа, втиснутого в стену прохладного коридора, смартфон, сигареты, зажигалку, ключи от машины и косметичку. Закрыла бокс и прошла к ленте рентген-аппарата. В узкий ящик пришлось положить ремень, часы и сумку с запасной одеждой.
Посетителей обязывали иметь дополнительный комплект, не объяснялось, зачем. Мара взяла спортивный костюм. Она прошла металлоискатель и проверку личных вещей руками невыспавшейся служащей в зеленой униформе, от которой воняло подгоревшим попкорном.
Неулыбчивая сотрудница поставила в пропуске отметку – 10–22/ 23.12.2019.
Мара взглянула на часы. Процедура досмотра заняла пятнадцать минут, еще пять она заполняла анкету. На разговор с заключенной под номером семьсот двадцать шесть, Надеждой Парра, отводилось еще шестьдесят.
На первом допросе Надя почти не слушала дознавателя ФБР. Сиденье стула было жестким, и ее напрягала цепь, связывающая правую руку с металлическим гладким столом. Словно она могла убежать.
Пожилой офицер с отвисшей губой вдумчиво перелистывал лежащую перед ним папку и периодически вскидывал на арестованную усталый взгляд. И задавал вопросы.
В комнате было душно, Надю тошнило. То ли от местной еды, которую стеснялся переварить желудок, возможно, сказывалась тоска, скрутившая сознание в плотный жгут.
В ответ на вопросы она задумывалась, в глазах висела легкая дымка. Она прикрывала веки, и картинки из прошлого прыгали кадрами немого кино.
Вот она в машине, наблюдает в окно пустыню. Раскаленный воздух призрачно колышется над желтыми камнями ущелья. Мануэле, сняв белую шляпу, отирает крупный в испарине лоб, звучно смеется с патрульным, чей карабин свисает с плеча, и словно разглядывает камешки на дороге.
В машине на полную мощность работает кондиционер. Наверно, решил довести пассажиров до состояния ванильного мороженого, и Надя в маечке с обрезанным рукавом реально подмерзла. Муж любит прохладу, и надо терпеть. Она пытается припомнить порядок предсказания Катюшки, показанного в зеркале три года назад.
Как там все было? Перестрелка, в которой погибает Мануэле, или наоборот? Ясно одно, в картеле завелся стукач, федералы их не пропустят, и будет бойня.
Она не помнила, кто первый открыл стрельбу. Кто предатель? Где враг?
Вот Надю знобит от плохих предчувствий. Вот она незаметно достает из лифчика таблетку в виде розового сердечка. Если бы Парра увидел – прибил на месте. Надя улыбается: пусть Мануэле хлещет вонючий виски, как он делает по вечерам, у нее есть кое-что повкуснее. Свое, проверенное, не подведет.
Нет-нет, она не злоупотребляет, принимает исключительно в моменты сильного стресса, как сейчас, например. Она запивает таблетку водой из пузатой бутылки Парра. Какая же гадость этот вискарь, и как его пьет Мануэле? Она закрывает глаза. Сейчас все будет окей.
Oh, my god. Она в сотый раз себе обещает, что эта таблетка была последней. И каждый раз не выдерживает.
Ей кажется, будто где-то играет вальс, она слышала его на выпускном. Это «Вечная Любовь» в исполнении Мирей Матье и Азнавура. О боже, какое счастливое было время! Ее тело окатывает волна спокойствия и радости. Она закрывает в истоме глаза…
Вопрос: миссис Парра, с какой целью вы убили собственного мужа Мануэле Парра?
Ответ: не хотела допустить доставку наркотиков в США, мне было известно, что патруль коррумпирован. Иного выхода я не видела.
Вопрос: вы открыли огонь из автоматического оружия по агентам Патрульной службы, несколько человек получили ранения. Вы признаете данный факт?
Ответ: я стреляла исключительно в мужа, тут патрульные открыли встречный огонь, я не знаю причины. Возникла неразбериха, я испугалась. Но, возможно, в целях самообороны я произвела больше выстрелов, чем следует.
Вопрос: согласно баллистической экспертизе, вы выпустили более одиннадцати пуль, в Мануэле Парра попала одна. Так вы подтверждаете, что вели прицельный огонь в агентов патрульной службы из автоматического оружия?
Ответ: не подтверждаю. Кто-то стрелял в меня, я палила в ответ, не знаю в кого именно, больше в воздух, опыта у меня маловато. Но агенты коррумпированы – повторяю вам. Я знаю номера их банковских счетов в Пуэрто-Рико, на которые переводились деньги. Вы сможете это проверить.
Вопрос: вы хотите сказать, Мануэле Парра имел с агентами предварительную договоренность о нелегальном перемещении наркотического вещества в особо крупном объеме на территорию США?
Ответ: я больше ничего не скажу без адвоката, хотите знать про связи наркокартеля и агентов, задействуйте меня в программе защиты свидетелей.
Мара села у стеклянной перегородки, двое мужчин справа от нее оживленно говорили через телефонные трубки с женщинами за стеклом. За их спинами позевывал усатый охранник. Мара узнала Надю, едва та вошла в дверь.
Похудевшая, но ямочки на щеках те же, стянутые резинкой русые волосы, мешковатый, не по фигуре оранжевый комбинезон. И во весь рот улыбка.
Надя села, схватила переговорную трубку, задышала, облизывая пересохшие от волнения губы:
– Привет, лапуль, как я ждала, ты не представляешь. You have no idea, how I was waiting for you[38]. Ну, рассказывай, лапуль, рассказывай, how are you[39], как Катюшка, как Жанна? Господи, я же три года тебя не видела, ты даже не постарела особо.
– Спасибо за комплимент, – скривилась в улыбке Мара. – А ты похудела. Кстати, привет.
– Да есть малька, хотя кормят ну очень прилично, лапуль, но стресс блин, la situación no es la mejor[40].Да это ладно, разгребу, лапуль, the lawyer is quite normal[41]. Ты расскажи, как там девчонки, как твой Пусик? Прости, Дмитрий Вячеславович. Сама, как, устроилась? Черт, столько вопросов, лапуль, хочется обнять тебя до дрожи.
– Давай либо русский, либо инглиш, на испанском я не секу, – сказала Мара. – Смотрю, наблатыкалась тут, скачешь по языкам, как по прериям.
– Ой, и не говори, лапуль, здесь и китайцы сидят, такие прикольные, я с ними песни пою, а то им скучно, прикинь. Ха, но в основном испаноязычные, на инглише только с соседкой балакаю, чокнутая негритянка, ну, вроде как ладим. Как ты-то устроилась, лапуль, не молчи.
– Да нормально, год как вид на жительство получила, работаю в своей же конторе, в Сан-Франциско. Хотела в Нью-Йорк, да не тут-то было, хорошо вообще на фирме оставили. Пуся мой, Дмитрий Вячеславович…
Она запнулась, вспомнив мужа, судебные разбирательства, незаслуженный негатив в свой адрес. Дернула плечами, сбрасывая неприятное.
– Ну ты же помнишь, что в будущем Катюха мне показала? Дмитрий Вячеславович и прочая педофилия. Ну так я ему открылась, все рассказала, ну почти все. Он набрался смелости и лично к Катюхе пришел, сам все увидел.
Я думала, у него мозги встанут на место, с психологом договорилась, а он уперся. Мол, я не болен и все. Ну ты понимаешь, гонора выше крыши.
Правда, собой занялся, жрать меньше стал, сахар понизил, худеть начал, даже в зал со мной походил. Одышка исчезла, а то же храпел, как самолет на взлете. Я уж обрадовалась, ну, думаю, миновала меня сия чаша. Черта с два.
Это, наверно, как наркотик, так просто не слезешь. Ну и через год буквально, все, как и предсказано было, случилось. Блогер, сучонок, карьеру сделал – заснял в нашем загородном доме кино. Садовника, гад, подмазал, тот и впустил.
Видео по интернету разлетелось. Мальчиков тех нашли, заставили написать заявление. Завели дело. Ни положение, ни связи, ничего не спасло. Друзья отвернулись, из мэрии уволили задним числом, по собственному. Ну а дальше: суд, девять лет.
Эмоции пересилили, и Мара, которой казалось, что она выдавила жалость за эти годы, захлюпала носом, достала платок и промокнула глаза. Надя положила на стекло ладонь, охранник за ее спиной насторожился, поднял указательный палец, что-то сказал. Надя кивнула и убрала ладонь.
– Ничего себе, лапуль, вот беда-то, и что дальше?
– Да ничего, развод и девичья фамилия. На меня по брачному контракту только машина, остальное он дочери отписал. Ба-ля-ля-дь. Все мои потуги коту под хвост. Благо, сбережений немного имела, спасли в первое время. Развелась через неделю после суда, чего ждать-то, и так разговоров по городу, знакомые нос воротили. Но я была бы не я, если б не подсуетилась, – Мара улыбнулась. – Сработал план «B». Закрутила я роман на фирме с американцем. Оформили брак по-быстрому, и Джеффри весьма вовремя отозвали в Штаты.
– Ну хоть ты родила, лапуль, кого, признавайся?
– Нет, не случилось, выкидыш на пятом месяце, перенервничала.
Мара замолчала, вспоминать про аборт не хотелось.
– Сорри, прости, лапуль. Ну, а Катюшка как, ведьмочка наша? У меня все сбылось, что зеркало показало, точь-в-точь исполнилось, правда, не совсем гладко, ну это я дура бестолковая.
– Надюх, как ты мафиози своего пристрелила? Мне адвокат поведал, без деталей, в общих чертах. Зачем?
– Да неважно, лапуль, сдала этих мексов. Свобода дороже, чем пожизненное, – Надя рассмеялась. – Прорвусь, лапуль. Тут прикинь, эти твари подкинули мне записку, кинжал в черепе собаки, мол, ожидайте сикарио от картеля. Я офигела, ну, думаю, крышка мне, потом с китайцами тему затерла, и ты знаешь, лапуль, сейчас мне посрать на мексов, здесь не достанут, точняк. У меня соглашение с федералами.
– Да, Надюш, вот тебя закрутило, – сказала Мара, удивляясь появившемуся сленгу в речи Надежды.
– Ты про Катюшку мне расскажи, лапуль, как она?
– Катюха за город переехала, дом они построили с Филом, типа закрытый пансионат. Клиентов, говорит, валом, она всерьез за дело взялась. Но главное, девочка у нее родилась, Жанной назвали.
– Да ладно, – Надежда заулыбалась и вытерла глаз ладонью. – Вот молодец Катюшка, умница, всех нас обскакала, и мужик под боком, и ребенок, и магия. Super girl. Ну а что, все также ворожит, колдует?
– Колдует. Говорю же, клиентов, как грязи. Слышала, за серьезные болезни берется, но выборочно помогает, с улицы не попасть. Я, правда, больше к ней не ходила будущее смотреть, ну его к лешему, лучше не знать будущего, спокойнее живется.
– И не говори, лапуль. Ну а красотка рыжая, все по горам прыгает, козочка наша, она-то не родила?
Теперь Мара утерла предательски выскочившую слезу, вновь шмыгнула носом.
– Жанна шесть месяцев готовилась на штурм Эвереста, это же ее мечта была – высочайшая вершина мира. Максим ей подъем оплатил, какие-то сумасшедшие деньги выклянчил у мамаши. Жанна там навсегда и осталась, среди своих гор, тросы там порвались, ее и снесло. Любуется теперь каждый день сверкающими пиками.
– Осталась – в смысле, лапуль, возвращаться не хочет? Так понравилось, не пойму?
– Погибла она, Надюш, говорю же, снесло ее в пропасть, тела так и не нашли.
Надежда ойкнула, зажала рот рукой. Марине до спазма хотелось перекреститься, в последнее время такая мысль приходила все чаще, но первой это сделала Надя, черкнула щепотью по плечам,
– Покойся с миром, Жанчик. Господи.
И Мара, словно сбрасывая камень с души, задвигала пальчиками по плечам, по лбу, не обращая внимания на першение в горле, на слезы.
– Покойся с миром, Рыжик, пусть земля тебе будет пухом.
Они смотрели друг на друга через стекло и вытирали слезы.
– Как же Максим пережил, где похоронили, в Питере?
– Какой похоронили, Надь? Тело так и осталось в горах, на Эвересте этом, ее не нашли, но могилка в Питере есть, Катюха устроила.
Знаешь, когда пришла новость, истерика с Катюхой случилась, волосы рвала, себя винила, скорую вызывали.
Оказывается, Катюха рыжей два раза будущее открывала, в обоих видениях Жанна видела свою смерть. То ее в океан унесло, то террористы застрелили в Израиле. Отсюда и суицид, помнишь?
Так после больнички Катерина с какими-то киношниками устроила Жанке спектакль по спасению человека, смерть отвести хотела, вроде Меликки советовала. Катюха была уверена, что постановка убережет рыжую, кто ж знал, что так обернется.
– А Макс как пережил?
– Там вообще чумовая история. Макс сходил на сеанс к Катюхе. Я дура, уговорила, хотела как лучше, были на то причины. Короче.
Он военный конфликт увидел. Будто наши власти с Украиной что-то не поделили, а у Макса мать в Киеве. В общем, мы с Украиной в военном конфликте, как тебе? Какая-то ахинея по ходу привиделась.
Может, Макс был обкуренный, а может, у Катюхи чего не сработало, я не знаю.
В общем, слетел с катушек мужик. Хотел в Киев прорваться к матери, его не пустили – ввели санкции из-за Крыма, потом вспыхнул Донбасс. Так он начал письма писать: в Госдуму, в ООН, куда-то еще.
Понес про мобилизацию, про разрушенные города, сотни убитых, ересь короче. К блогерам обратился, попытался общественность взбудоражить. Представляешь? Чудак. Причем так красочно расписывал, словно сам из окопов отстреливался.
Короче, Надюш, определили в психушку Максима, в Кащенко, что на Фонтанке. Вот такие дела.
Помолчали. Надя рассказала о соседке Мишель, негритянке с лошадиной челюстью, под два метра ростом. Сидит за убийство свекрови и мужа, днями напролет смотрит в стены камеры и к вечеру звереет от ярости. Надя ее реально боится, Мишель разговаривает с покойниками, говорит, что видит их в углу камеры, мол, приходят к ней по ночам.
О дотошном следователе Харди, что каждый день выворачивает их камеру наизнанку в иллюзии найти наркоту, Надя решила не говорить.
Установленный час пролетел незаметно. Надежду позвал охранник.
– Миссис Парра, свидание закончено.
– Целую, лапуль, приходи через неделю-другую, я подпишу разрешение.
– Держись, Надюшка, молюсь за тебя.
«Откуда выскочило это – молюсь», – удивилась Мара, глядя на удаляющуюся фигуру с буквами «CDC prisoner»[42] на спине.
И перекрестила ее: «Помоги ей, Господи, убереги, прошу тебя, Господи».
Выйдя за контрольно-пропускной пункт, Мара села в машину и разревелась.
Дверь камеры распахнулась неожиданно, тощая Мишель и бровью не повела, таращилась в полотенце, висящее на стене. Надя подумала, что опять обыск, но нет, охранник вошел в камеру, держа в руках крохотную цветную коробку.
– Миссис Парра, посетительница передала вам посылку, только что закончили проверку.
Он положил упаковку на откидной столик и вышел. Надя не поняла, ни про какую посылку Мара не упоминала, а может, забыла?
Кряхтя, Надя слезла с верхней полки, открыла коробку неожиданного подарка. Шоколадные конфеты были в виде сердечек, покрытых глазурью.
«Боже, какое чудо», – удивилась Надя. Пять штук и каждая разрезана пополам, белая начинка вылезла наружу, надо же – так изуродовать шоколад. Окрась сердечки в розовый – точь-в-точь ее кристаллы-таблеточки. Надя утерла слезу – хоть одну бы сейчас, отвести душу.
Вспомнилось двухэтажное белое здание лаборатории, окруженное высокой колючкой, будка досмотра под черепичной крышей, Парра приказал впихнуть туда сканеры, когда недосчитались более ста таблеток на складе.
Под гул оваций Надя стояла в окружении десятка химиков и радостно улыбалась, протягивая на ладони розовое сердечко. Это была ее таблетка. Закончены последние испытания, она все же умудрилась создать «кристалл любви», наркотик, не имеющий аналогов.
Его появление на рынке – Надя мечтательно улыбнулась и закинула глаза в серый потолок камеры – возвело бы создательницу на пьедестал, с которого бы она раздавала этому миру свою «любовь».
А потом мир приполз бы к ней за добавкой…
Ах, как все хорошо начиналось. Она выпекала партии по десять кило, процесс протекал медленно, оборудования не хватало, и оно кардинально отличалось от того уровня, на котором работали современные лаборатории.
Мануэле просил ускориться и удешевить производство. Надя из-за удешевления опасалась сбоев в технологической цепочке, и как следствие, выраженных побочных явлений. Понятное дело, что побочка присутствует в любом случае, но хотя бы проявляется не столь ярко.
Надя на компромисс не шла, стояла на химической чистоте процесса, требовала от мужа вложиться в новые миксеры-грануляторы, вакуумные биореакторы, шаровые мельницы и шкафы стерилизации. Лаборатории нуждалась в центрифуге, лиофильной сушке и замене потоковых шкафов.
Американское оборудование стоило катастрофических денег. Надя выписала комплект из Китая. Мануэле ворчал и при всех целовал Надины пальчики. После подобных сцен персонал ходил под ее взглядом на цыпочках.
Она знала, что ее розовая «любовь» стремительно набирает популярность, сердечко шло по сто зеленых за штуку. Похожий на жука Мануэле заявил, пришла пора двигать в Вегас. Триста миль от границы. Сеть распространителей подготовлена.
Три недели Надя не выходила из лаборатории. Перед злополучной отправкой в желтый фургон уложили контейнеры весом под пятьсот килограмм, в которых розовели лично Надей выпеченные «вкусняшки».
Замыкал караван минивэн охраны, шесть коммандос с опытом войны в отрядах спецназначения Гватемалы. Надя называла их «головешками», видела, как те отрабатывают стрельбу по движущимся мишеням на полигоне. Проворные ребята, с такими лучше не ссориться. В точке встречи гватемальцы должны были развернуться и вернуться на базу.
Надежда закинула в рот кусочек конфеты, пожевала – надо же, какая вкусная. Подхватила коробку, желая предложить Мишель, но тетя-лошадь, как прозвала ее Надя, не повернула головы на ее предложение. Ушла в медитацию.
«Да и ладно, сама все съем», – Надя положила на язык конфету, по размеру та была чуть больше, чем ее розовая «любовь».
Они выехали с гасиенды в четыре утра, горизонт затянула ночная дымка, и долговязый водитель Рэнди включил дальний свет, чтобы не сбить пустынных зайцев, прыгающих перед джипом. Большую часть дороги Надя спала. Решетчатый металлический забор высотой в семь метров, о котором ей рассказывал Мануэле, в эту часть пустыни не дотянулся.
В бинокль муж любезно показал Наде высокий металлический столб с камерами, как раз в точке пересечения условной границы.
Ну здравствуй, Америка. Момент перехода Надю вовсе не взволновал.
Вспомнилось про Маару – вот ведь, как жизнь повернулась, та сюда стремилась, а наслаждаться жизнью суждено Наде. Так-то.
Все началось в ущелье. Пересохшей трещиной протянулось справа русло реки, слева топорщились в небо бурые скалы. Узкая, словно козья тропа, дорога жалась обочиной к широким кактусам, чьи толстые побеги были похожими на перевернутые к небу грозди зеленых бананов.
Таможенный патруль на квадроциклах ждал их на повороте. Солнце высвечивало горные пики и тени агентов на пыльных камнях. Караван встал. В салоне джипа заработала рация, гватемальцы уточняли порядок действий. Хорерас, полковник в отставке, десять лет проработавший в отделе управления разведки наркотиков Мехико, не заметив ничего дурного, приказал не расслабляться и без команды не высовывать носа.
Усатый Мануэле не выглядел обеспокоенным. Надя знала, с таможенниками имелись договоренности. Проводник за неделю «до» продиктовал ей номера счетов на Каймановых островах, и Надя лично контролировала отправку сумм с пятью нулями. По сути, каравану ничего не угрожало, все было спланировано.
Имелся единственный нюанс, в последнюю минуту проводник слег с температурой. Парра хотел его пристрелить, тот поклялся детьми, что все пройдет гладко, и отдал в залог младшего сына. Пятилетний индеец сидел в машине у гватемальцев.
Но что-то пошло не так. В ее собственной голове.
Когда после приема «розового сердечка» Надя открыла глаза – ей стало невыносимо страшно. Пространство вокруг окрасилось в черный пузырчатый цвет, из которого выплескивались жуткие бледные твари и пытались ее сожрать, Она заорала. Карабкалась из вязких пузырьков черного, и твари ползли за ней, раскрывая беззвучно пасти. И тогда она стала стрелять.
Очнулась уже под днищем автомобиля. Мертвый Мануэле лежал напротив в пыли, из-под его головы натекала кровь. Грохотали автоматы гватемальского спецназа, в ответ огрызались карабины патрульных. Надя плохо соображала, проще сказать – не соображала вообще. Впервые она испытала непредвиденный эффект от собственного творения. И он ей категорически не понравился.
Она лежала под днищем, в горле пересохло, вода осталась в салоне, в глаза лезла пыль. Совсем по-другому она представляла себе переход в Штаты.
«Есть только два варианта, лапуль, – шепнул тогда внутренний голос. – Первый: ты прыгаешь в ущелье и херачишь по руслу, пока не упрешься в пещеры. Этот долбанный проводник утверждал, там есть вода. Тебе необходимо переждать поисковую операцию, которую не миновать, поверь, федералы пришлют вертолет. Отсидеться в пещере два-три дня. Возможно, четыре. Ничего страшного, лапуля моя, похудеешь. Ты помнишь адреса, теперь ты – ключевая фигура в картеле. Никто ничего не узнает про Мануэле, весь караван прикончат, и ты – предводитель дворянства. Спасайся и еще успеешь наполнить мир „любовью“, исходные формулы у тебя».
Трещали автоматные очереди, гватемальцы не жалели патронов. По лицу Мануэле ползала муха, а Наде неожиданно вспомнились комары на даче у мамы в Ропшино.
Стоял конец июля, и от маленького пруда неподалеку от дома их наплодились несметные тучи. Помниться, был теплый вечер, из раскрытого окна доносился приглушенный звук телевизора – Ургант объявлял очередного номинанта «Золотого граммофона».
Папа тогда заснул в шезлонге, и комары ползали по его безмятежно-счастливому лицу. И она аккуратно смахивала их газеткой. Мама стучала тарелками, они только закончили ужинать. Жизнь – череда картинок в памяти. И ей в тот момент до боли в зубах захотелось вернуться в то счастливое время.
«Имеется и второй вариант, – вернулся к рассуждениям голос. – Агентов осталось четверо, и против шести гватемальцев это не слишком несерьезно. Помоги же охране, возможно, все еще как-то сложится».
«Этот проще», – решила тогда она, потому что не представляла себе ночевку в пещерах с мышами и прочей летающей нечистью. Она сняла с предохранителя «Глок», разглядывая патрульных в камнях. Никогда не стреляла в людей, но и страшно не было, фигурки казались ей ненастоящими, она представила это игрой. Потянула курок, повела лазером по ущелью. И не торопясь высадила всю обойму, десять звонких выстрелов. Заложило уши, заболела кисть от отдачи. Она дернула затвор, и боек щелкнул впустую.
«Теперь только бежать, дура», – простонал внутренний голос.
Надежда забралась на железную полку, подоткнула подушку за спину. В решетку окна еще пробивались остатки слеповатого солнца. Конфеты таяли во рту одна за другой. Надя летела в воспоминаниях, словно в кресле аттракциона «Ветерок» из далекого детства, над толпой родителей, детей, зевак и деревьями, и от эмоций и острого ветра перехватывало дыхание.
Потом мысли перескочили на Жанну, размышляла о ее нелепой судьбе в снегах. Бр-р. Ей стало не по себе, будто сама замерзала на горной гряде Гималаев, и ледяной ветер гнал под ногами тягучую ледяную поземку и рвал в ярости облака. Надежду пробил озноб. Она доела последнюю половинку конфеты и утерла губы ладонью. И почему Мара не сказала про сладости?
Остатки солнца, сочившиеся сквозь решетку окна, вдруг вспыхнули и словно выжгли в камере воздух. Мгновенно и безвозвратно.
Надя махнула в пространстве рукой, пыталась зачерпнуть ладонью остатки.
Мама…
Тело ее упало мешком перед застывшей в раздумьях Мишель.
Вскочив от испуга, женщина ударилась головой о металлические пружины кровати. Рванула к двери, застучала в стальной лист, отбивая ладони:
– Hey, Officer, prisoner 726 is feeling bad[43].