Катерина видела синюю гладь сонного озера с бахромой зелени по берегу. Солнце еще не взошло, с воды тянулась пленка тумана. Тихо, благостно, хорошо.

Щурится на поплавок Фил в белых одеждах, отпустил весла старой лодки, в руках удочка, вид безмятежно-счастливый.

Катерина облокотилась на нос, трогает прохладную воду, на голове венок из желтых шапочек мать-и-мачехи. Вдали наливается розовым небо.

Черная ворона выпорхнула из ближних кустов, выписала дугу над водой, спланировала на корму, зацепилась когтистыми лапами за край доски, щелкнула клювом.

И сказала шершавым голосом Меликки:

– Поговорить бы срочно, котенок. Сможешь к вратам приехать?

Катерина проснулась мгновенно, на часах три ночи. Никогда Меликки не приходила во сне, да еще и в образе птицы. К чему бы это…

Катерина полоснула водой лицо, собралась на скорую руку, на такси по спящему городу до салона добралась за двадцать минут. В дверях встретила Анна, губы синие, будто замерзла.

– От Волкова новости есть? – спросила Катерина первое, о чем думала всю дорогу.

Помощница мотнула отрицательно головой.

– Меликки тебя ожидает.

В массажной запах хвои и воска, Фил в ванной, словно задремал после долгого дня, зеркало, все на своих местах. Катерина выдохнула с облегчением. Присела к зеркалу, прочитала заговор, откинула шелковую ткань. Поверхность подернулась дымкой.

Опершись на посох, Меликки ожидала ее на поляне, вода озера безмолвно отражала словно нарисованную фигуру с прямой спиной, серость неба и кромку деревьев. Ни ветерка, ни шороха вокруг и ни звука.

– Привет, бабуль. Не спится тебе посреди ночи.

Та в ответ развернулась вполоборота, пожевала сухими губами. Глаза у Меликки непонимающие, виноватые:

– Плохая новость, котенок. Недосмотрел Степан за твоим бывшим возлюбленным, пропустил изменения, а может, не знал. Теперича тебе самой исправлять все придется.

– В смысле? – выдохнула Катерина в волнении. – Что значит – недосмотрел, случилось что с Волковым?

– Боюсь, что да. Призвал Укко Степан Макарыча. Ты сейчас о другом думай, противник твой в силе прибавил, за тобой придет – чувствую это. И вероятно, в ином обличье. Решила тебе в помощь «пташек Хийси»[35] отправить, да ты их знаешь, знакомцы твои, шершни.

– Хийси, шершни? Опять?

Катерина покрылась мурашками, при упоминании о насекомых в памяти всплыл эпизод из детства: тропа за околицей, холм, похожий на муравейник, потерявшая сознание Жанна, топор и окровавленная колода. Тут же заныл, словно живой, мизинец.

Катерина потерла шов, неожиданный разговор получается.

– Не бойся, они для тебя свои, не тронут, а для Кирилла в самый раз будут. Уж если Степан с ним не справился, знать, твой бывший сильный в новом обличье.

– В каком новом, о чем ты? И что значит «Макарыч не справился»? Ничего не понимаю.

В голове Катерины все смешалось. Что за напасть, в кого мог обернуться Кирилл, это же обычный человек, пусть энергетический вампир в некотором роде, это же условность, не более.

Это она провидица, с мистическими представителями контактирует из самого зазеркалья, но Кирилл каким боком?

Катерина представила, как Волков кусает Кирилла, и тот оборачивается собакой, маленькой, злобно тявкающей, писающей от страха и жутко вонючей.

Или, может, бывший окончательно оскотинился, превратился в жирную свинью, ходит по Невскому и хрюкает недовольно.

Катерине стало смешно. Она не против такого перерождения.

Голос Меликки вернул Катерину в реальность.

– Я не знаю, котенок, почему не справился Волков. Не вижу Кирилла, тьма его покрывает. Заступница имеется у него, хозяйка, правда, не из нашей епархии. Но Кирилл нуждается в тебе сильно, напролом шагает, словно в тумане, потому дам тебе трех «пташек», схоронятся под накидкой на раме, в нужный момент призовешь. Трех укусов будет достаточно, чтобы его обездвижить. У вас с Айно останется полчаса на обряд переноса боли.

– Хорошо, поняла, – ответила Катерина.

Знать, на горизонте реально непростой поворот, раз Меликки обеспокоена. И тут Катерина озвучила мысль, которую вынашивала давно:

– Бабуль, если Кирилл в новом обличье, может, ружье надо? Ну, которое пулями усыпляющими стреляет. В зоопарках, слышала, такие используют. Отец поможет, у него знакомый – ветеринар. И обойдемся без насекомых, а?

По правде сказать, Катерина не могла представить себя с ружьем и пользоваться им не умела. Волков сумел бы помочь, на то и рассчитывала.

– Котенок, ты меня будто не слышишь, оставь придумки. «Пташки Хийси» твари безжалостные, само «порождение болот», работу сделают на «отлично». Посмотри в записях заговор для шершней, я надиктовывала. Близко он, чую сам придет, будь осторожна.

Зеркало поплыло пятнами, и прежде, чем померкнуть и вернуть образ Катерины, сидящей в кресле, из серебряного пятна в углу сверху, будто взламывая амальгаму, начало пробиваться нечто черное, мохнатое, с устойчивым низким жужжанием.

Катерина подскочила с кресла, отступила на шаг – с детства терпеть не могла все это летающее, жужжащее. Особенно после происшествия с Жанной.

Позади тронули за рукав. Катерина вздрогнула. Анна, вывесив полумесяцем уголки рта на круглом лице, указала на лопатку с тиной из ванной.

– Протяни ладонь, пташек болотных приручить надо, показать, что хозяйка.

Катерина послушно подняла руки. Звук из зеркала нарастал. Вырвался из зеркальных объятий первый шершень – мохнатый, похожий на кусок угля, покрытый зеленой плесенью. Выбрался и завис, наблюдая. Катерине показалось, от него пахло помойкой и перегноем.

– Почему они болотные, Ань? Шершни в лесу живут, разве нет?

Анна обильно смазала тиной ее ладони, свела лодочкой.

– Обычные, может быть, и в лесу, а эти особенные, на болоте в трясине прячутся, жрут утопленников, оттого и яд страшен. На поверхность по зову выходят, будь аккуратна с ними.

Раздался треск, и вывалился второй мохнач, чуть крупнее первого, и гудел злее. За ним и третий, величиной с сигаретную пачку, с пепельным налетом, то ли старый, а может, и главный.

Таких Катерина еще не встречала, совсем не те, что покусали Жанну на даче. Те были крупнее шмелей, а эти действительно словно обожрались покойничков, вон как брюшки лоснятся.

В ночной тишине мохнатые насекомые гудели подобно трансформаторной будке. Спину Катерины прошиб пот: ничего себе помощники, а если ее не признают? В голове полоскались обрывки заговоров, да нужные не находились. Пташки приблизились вплотную к ладоням, и Катерина разглядела их большие черные головы и шевелящиеся усы. Показалось, что у пепельного глаза блеснули зеленым.

Шершни сели на ее ладони, задергали усами по тине, потыкались в кожу. Спазм сдавил Катерине горло, жутко хотелось орать. Руку жгло от прикосновенья усов, неприятно щекотали кожу лапки. «Пташки» оказались увесистыми, словно камешки, и Катерине захотелось скинуть прочь насекомых, прихлопнуть тетрадкой и никогда больше не видеть, но Меликки заявила – друзья. Пришлось терпеть. Катерина вздрагивала от омерзения, ощущая их запах.

Признав Катерину, шершни с протяжным гулом поднялись к потолку и спустились на деревянную раму зеркала. Пристроились сбоку и замерли, подобно мохнатым шишкам. Анна накинула сверху покрывало, а Катерина бросилась отмывать руки.

Возвращаясь домой и рассматривая из окна такси заметенные снегом улицы, Катерина раздумывала над словами Меликки про шершней. Помощь их будет бесценна. Ну а вдруг не помогут, бабуля не сказала, к каким силам обратился Кирилл.

Катерина снова вспомнила про отца и запойного ветеринара Костю, что работает в зоопарке. Может, на всякий случай попросить транквилизатор для мощных животных, ну типа на лошадь или слона.

«Кирилл ведь тварь крупная, – усмехнулась Катерина, – под девяносто кило весом».

Прошел день, другой, Кирилл все не объявлялся, и Катерина жила в ожидании. Вечера и ночи проводила в тревоге, плохо спала. Снилось, как бывший пробрался в салон и топит беззащитного Фила в вонючей болотной жиже. Филарет упирается, вскидывает ноги, судорожно хватается ладонями за край ванны, но силы неравны. Кирилл с физиономией, наполненной яростью, испускает звериный рык и тело любимого Фила исчезает в вонючей тине.

Катерина подскакивала, отирая испарину со лба. Вот глупая, помещение в ночь стоит на охране, и ее оповестят, случись подобное проникновение.

Да и Анна дежурила по ночам.

Никто не мог знать, сколько продержится Фил в грязевом растворе. Помощница утверждала, пролежит и века, если тело втащить в зазеркалье, в само болото.

Так ведь для живых обратного хода нет. Только для избранных.

Слово Катерине не нравилось, пафосное какое-то, привыкла читать его исключительно в фэнтезийных книгах да сказках, ну и в фильмах проскальзывало, конечно.

Она не предполагала, что это прилагательное будет применимо к ней лично. Но вот коснулось, и по многим параметрам выходило, она девушка «непростая». Дар имеет. Пока недоразвитый, но то временно, она старается, и обряд посвящения прошла, и вернулась живая. Так что все сходится – «непростая».

Беспокоила странная мысль: а если Кирилл улетит куда-нибудь в Таиланд, Индию или Шри-Ланку? Катерина помнила, как восторженно рассказывал он об Азии.

Вот и что она будет делать? Кирилл предполагался единственным кандидатом. Тут же вспоминала, как бывший горевал о проблемах с загранпаспортом, и успокаивалась. Никуда он не денется, она ему нужна, как и он ей, цели вот только разные.

Потом она вдруг решила написать ему СМС-ку. По-женски простую, наивную, возможно, и не поверит, ну а вдруг сработает?

Ловить, так на живца, на приманку. Единственное, себя в позиции червяка ощущать неуютно, да сколько уже ждать можно, Новый год на носу.

В обед субботы в салоне отключили электричество. В здании сделалось темно, вырубились телевизоры, перестала звучать музыка, жужжать фены и мастера заругались в голос.

В соседних домах свет горел, и администратор насела на телефон. В электросети попросили не беспокоиться, мол, ищут причины.

Но Катерина почувствовала: это знак, если до вечера не наладят, значит, Кирилл заявится к ночи. Она отпустила мастеров, рассыпалась в извинениях перед клиентами, зажгла в кабинете свечи и повторила заговор для шершней.

В восемь вечера возле входа тормознула машина, и Катерину пробил – мандраж ну вот, началось. Нет. Оказалось, такси высадило молодую парочку.

К этому времени подоспела Анна. В десять густой снег залепил небо, с проспекта исчезли прохожие, заметно поубавилось и машин.

Свет так и не дали, в электросеть не позвонить, телефон разрядился.

Они с Анной выпили холодного чаю, вспомнили Степан Макарыча, и тут в холле словно разбилась лампочка. Потянуло стылым сквозняком по ногам.

«Гузель, наверно, дверь не закрыла, а я не проверила», – подумала Катерина, со свечой в руках выглядывая из кабинета.

В заснеженном пальто Кирилл сидел на диване, с модных остроносых ботинок натекли лужицы талой воды. Густые залитые лаком волосы, схваченные резинкой, немигающий взгляд из-под прилизанных бровей, резко очерченные скулы.

«Будто морщины ушли, – подумалось Катерине, – разгладились, помолодел. Только румянца нет на щеках, бледный, а может, темно – свеча горела неровно».

В ногах его стоял объемный черный пакет. Увидев Катерину, крадущуюся со свечой, Кирилл не улыбнулся, не встал, не пошел навстречу, просто сидел и ждал, упершись потухшим взглядом в пол.

– Ну вот… Малыш… Свиделись.

Ее насторожили длинные паузы между его словами. И тон безразличный, сухой, без эмоций. И голос, будто и не его.

– Подарочек… Для тебя… Катерина.

Катерина пыталась подключиться к его эфиру, но тщетно: ни мыслей, ни всплеска эмоций – пусто. Шуршит, словно ветер в проводах.

Странно, она не встречала людей, кто умел бы пользоваться защитой, не считая Волкова, но это и не совсем человек.

Она повела носом, Кирилл обычно предпочитал сложные парфюмы: терпкий дух коньяка из дубовых бочек, плотные ароматы кожи, насыщенные запахи сигарного листа, а пробивалось зловоние плесени.

Он медленно развязал пакет. Движения угловатые, заторможенные. Куда подевалась его былая гибкость?

Катерина разглядела изжеванные, в красных рубцах ладони. Ничего себе, кто это его покусал, Степан Макарыч?

Распутав наконец подмороженную веревку, Кирилл вытряхнул содержимое пакета неуклюжим движением. Седая голова волка с оскаленной пастью и запекшими сгустками темно-рябиновой крови глухо ударилась о мраморный пол. Перевернулась и застыла, уткнувшись клыками в плитку. Невидящие глаза затянуты пленкой.

Катерина охнула, ноги дрогнули, она едва удержала свечу, судорожно схватилась за спинку кресла. Присела на край, подсвечник бухнула на стеклянный стол. Бедный Волков, неужели Кирилл смог одолеть оборотня? Она бы не поверила никогда, но оскаленная пасть с кривым рядом клыков красноречиво говорила ей об обратном.

Понятна теперь грусть Меликки и беспокойство Анны. Ужасная смерть. Но за что?

В желтых отблесках свечи лицо бывшего напоминала бездушную маску, ни единый мускул не дрогнул. Кирилл отбросил в сторону пакет и развел тяжело руками:

– Кто… ты?.. Кого… ты… прислала?

И смотрел на нее не моргая. Катерине показалось, взгляд его скользил в глубину зала, туда, где из приоткрытой двери высунулась встревоженная Анна.

– Чувствую… не… одна… ты. Мне… нужен… проход… Меня… ждут.

– Какой проход, Кирилл? О чем ты, я не понимаю. И что это за охотничьи трофеи, к чему?

Катерина взяла себя в руки, пыталась шутить. Пламя свечи плясало от сквозняка, страх сковывал Катерине волю, хватал за горло, сдавливая тисками гортань. Она старалась говорить медленно, в тон ему.

Как он узнал про зеркало, зачем ему выход во владения Укко? Вопросы кружились медленно, словно снег за окном, их глотал страх, заливая липким потом подмышки.

Вот ведь сволочь, и к чему теперь медлить, не допустить к зеркалу, три укуса, и у нее полчаса на перенос боли. Время выпускать «пташек».

Она напрягала память, вспоминая магические слова, но будто отупела от едкого страха. Всплыл в голове заговор от глазного ячменя и простуды, от болезни сердца, поноса и перелома костей, от укуса бешеной собаки, приворот на любовь и отворот от сглаза. Даже заговор от тоски вспомнила ни к селу ни к городу! Но про шершней не вспоминалось. Кирилл тяжело встал.

– Мне… пора… где… проход.

Катерину захлестнула волна паники: а если она не вспомнит, Кирилл и ее убьет, как растерзал прагматичного и бесстрашного Волкова. Или высосет из нее энергию заодно с кровью. И ее, и Анны. Кто он, в кого превратился?

Пока она видела образ привычного Кирилла, точнее, его оболочку, но внутри скрывалось нечто другое, жуткое. Но что именно, она понять не могла.

«Собраться и успокоиться», – шептало сознание.

Медленный вдох, задержка и через нос затяжной выдох.

Продолжительный вдох, задержка и на счет десять – неспешный выдох.

Много лет назад она ходила на пилатес, и сейчас выплеснулись эти простые правила. Успокоиться. На секунду прикрыть глаза, чтобы не видеть бездушную маску лица Кирилла и голову волка в запекшейся крови, от которой спазм в горле выдавливал слезы.

Медленный вдох, задержка. «Пташки Хийси». Шершни. Заговор, молитва. Какие там слова, предложения, буквы? Гребаная память, куда все провалилось?

Кирилл, не замечая нашептывания Катерины, медленно перебирая ногами, поплелся в сторону кабинета. Она нарисовала в воздухе крест движением свечи. Пламя запрыгало, затрепетало. У нее щелкнуло в голове:

– Пойду путем-дорогою в дальнее болото. Там камень лежит, с под него шершень глядит. С под лазаря-камня позову. Шершни вылетае, Кирилла поедае, все притци призоры, вспурены переломы.

Вспомнила, ура, она вспомнила, ликовало сердце:

– Тебя, окаящего, не велено здоровлять, велю покусать. Тебя, окаящего, велю в сон вогнать. Закрещу крестным знаменем. Небо – ключ, земля – замок. Ныне и присно, и во веки веков. Аминь.

Кирилл стоял в кабинете, и она видела в полутьме в отблеске уличного фонаря его внушительную фигуру. Анна открыла настежь дверь массажной, выпуская мохнатых шершней.

И Катерине показалось, что они огромные. Ну, главное, выпустила. Молодец, догадалась. Теперь должен сработать заговор.

Шершни загудели, закружились в кабинете тенями, скользнули по потолку, ударились о стекло. В дверь полетел стул, хрустнули о плитку часы, свалилась клавиатура с поверженного стола, звякнул растерянно экран монитора, крякнула осколками стекла настольная лампа. Сдавленный рев Кирилла бился о стену.

«Да и бог с ней, с мебелью, и монитор новый куплю», – шептала Катерина, не в состоянии сдвинуться с места.

Не следует соваться туда, где такие силы столкнулись. Тяжело дыша, она ждала, вжавшись в кресло, сама не зная, чего. Заговор мощный, три укуса – и паралич. Главное, чтобы не больше, тогда не успеть. Надо же, болотные шершни, она про таких даже в сказках не слышала.

И тут разом все стихло. Потом послышался грохот, будто шкаф завалился. Ну, может, это Кирилл повержен? Пойти одним глазком посмотреть? На цыпочках, держа перед собой свечу, Катерина ступила вперед. Из массажной вынырнуло круглое лицо Анны:

– Случилось?

– Надеюсь.

На полу, в обломках мебели, разбитого монитора и покореженной клавиатуры лежало тело в распахнутом черном пальто с длиннющими, как у орангутанга, руками, что доставали почти до колен. Уродливые ладони с четырьмя скрюченными пальцами. Желтые, широко раскрытые глаза сведены максимально близко к переносью и уставились в потолок. Челюсть, как у оборотней из фильмов ужасов, выпирала оскалом зубов.

Волосы того, кто еще пару минут назад был Кириллом, висели клоками, часть их разметалась по грязному полу. Из прижатых к черепу ушей натекал черный гной.

«О, ужас!» – Катерина закрыла рукой нос и отпрыгнула в сторону.

Грудь существа в одежде Кирилла неестественно вспучивалась, натягивая тонкий кашемировый свитер, и медленно оседала. Он дышал, выдавая гниль выдоха сквозь раскрытые зубы. Смердело, словно на полу валялся кусок тухлого мяса.

«Живой», – с облегчением выдохнула Катерина.

Свеча в руке задрожала, и тут подали электричество. Свет залил комнату. Да лучше бы не давали. На груди Кирилла восседали два шершня, она успела разглядеть узкие зеленые глаза на уродливых головах. Еще один медленно выполз из штанов, морда будто в крови.

И Катерина поняла, что у нее проблема. Меликки не объяснила, как загнать шершней домой, в зазеркалье. Работу они выполнили, но, похоже, собрались еще и поужинать. Катерина подхватила рыжее полотенце из зала.

– А, ну брысь отсюда, летите к себе на болото, – она грозно замахнулась на них полотенцем.

Тело Кирилла нужно было самой. Ее действия выглядели более чем странно, она понимала, но терялось драгоценное время. Анна замерла в замешательстве, не ожидала столь резкого подхода к жестоким «пташкам».

Шершни, недовольно жужжа, поднялись в воздух и, минуя оцепеневшую Анну, скрылись в массажной. Гул стих. Катерина включила на смартфоне обратный таймер.

Двадцать восемь минут истекали секундами.

– Анна, живее, за руки, за ноги, – Катерина отставила ненужную уже свечу и подхватила тело Кирилла за щиколотки.

Анна взялась за несуразно длинные, страшные руки. Поморщилась, пальцы существа скрючились.

– Раз, два, взяли, – скомандовала Катерина.

Они едва смогли оторвать тело от пола, оно оказалось тяжелым. Пришлось тащить волоком за ноги. Перетянули с трудом в массажную. Шершней не видно, покрывало с зеркала сброшено, поверхность затянута рябью.

«Улетели – уже хорошо», – подумала Катерина, сейчас беспокоило уходящее время, обряд требовал подготовки.

Она бросила взгляд на таймер: осталось двадцать четыре минуты.

Десять минут они с Анной вытаскивали тело Фила из грязевой ванны. Отмывали в душевой, обтирали насухо полотенцами.

Катерина держалась до последнего, но увидев тряпку в груди Фила, что закрывала дыру от пули, завыла тонко, по-детски, поджимая губу и шмыгая носом. Слезы текли сами собой.

Никаких следов жизни в нем, ни дыхания, ничего ровным счетом, но и признаков разложения нет. «Будто кукла, – подумала Катерина, – только лицо пепельное и нос заострился».

Снова взглянула на таймер: четырнадцать минут.

А если ничего не получится, что тогда? Заставила себя отбросить тревожную мысль. У нее все сложится, она ведунья-колдунья или кто. Ее бил озноб, успокоиться не получалось.

Тело худого Фила и зловонную тушу Кирилла положили бок о бок. Бывший оказался на полголовы выше Фила и шире в плечах, для обряда с Кирилла пришлось снять одежду. Катерина старалась не смотреть на его оголившуюся грудь, поросшую седым жестким волосом. Кое-как согнули уродливую руку и вложили в четырехпалую лапищу Кирилла ладошку Фила, словно детскую, с аккуратно подстриженными ногтями (Анна за ними следила).

Катерина покосилась на таймер: двенадцать минут.

Зажгли свечи и поставили в головах и возле каждой из ног. Пять минут понадобилось Катерине, чтобы трясущимися руками намешать в ведре смесь по рецепту из тетради, ею требовалось обмазать тела. На грудь Фила Катерина дополнительно положила тины. Лопатка для торта из кухни то и дело выпадала из рук.

На таймере осталось всего семь минут.

– Мы успеем, – успокоила ее Анна. – Не торопись, не напутай порядок действий.

Во блин, ну, раз Анна говорит, значит успеем, она человек опытный. Хотя в то, что ее помощница – человек, Катерина слабо верила, а узнать правду желания не приходило. Всему свое время.

Катерина встала на колени в головах у мужчин. Положила на закрытые веки Фила два пятака времен СССР, купленных в нумизматическом магазине на Невском. Так написано было в заговоре, два пятака возложить. Речь шла, вероятно, о царских пятаках, да где же их взять.

Свечи затрепетали, тела, вымазанные смесью с острым ароматом гвоздики, казались Катерине неестественными. Так, теперь собственно заговор. Она положила указательные пальцы на монеты, и зашептала, медленно проговаривая каждое слово:

– Солнце на запад, день на извод, хворь с раба Филарета в монету сойдет. Была в глазах чернота, станет божья красота. Из сердца боль – в медь уйти изволь. Была медь красна – станет черна.

Таймер показывал пять минут.

Подушечки пальцев от монет словно нагрелись. Катерина отдернула руки. Монеты на глазах чернели, потерялись выпуклости «копеек», оставив едва видимые пятерки по центру круга. Лицо Фила порозовело, тонкие губы дернулись. Бурая смесь на груди подсохла, пошла трещинами.

Фил шевельнулся, набирая воздух. И задышал. Медленно, едва заметно, но дышал.

Внутренне Катерина возликовала: у нее получалось, получалось!

На таймере осталось всего три минуты.

– Как на груди грязь иссохнет, так пусть и скорбная болезнь сохнет, в мазь войдет, Кириллу перепадет.

На таймере – две минуты и двадцать секунд.

Смесь, возложенная горкой на груди Фила, словно подогреваемая изнутри неким теплом, превратилась в плотную корку.

Листиками лаврушки, размоченными в воде, Катерина прихватила черные монеты, переложила на открытые глаза Кирилла, подернутые поволокой. Смотреть на них было жутковато, почти соединенные в переносице, они напоминали желтый фонарь.

И тут она услышала в «эфире» баритон с хрипотцой. Голос Кирилла.

Катерина не могла в это поверить: «Он же без сознания, как?»

Но голос ни с кем не спутать, и эту песню мерзавец любил особенно.

«Сознание его поет, душа. О том, что плещется еще на донышке человеческое? Нет. Не поддаваться эмоциям, не раскисать».

«Вот сволочь. НЕ трогай Макарыча, мразь».

Катерина заторопилась, погасила эфир, словно пламя, не дав ему разгореться.

– Солнце на запад, день на извод, хворь с монеты на раба Кирилла сойдет. Была в глазах божья красота, станет чернота. Из меди боль – в сердце уйти изволь, была медь черна – станет красна.

Таймер: осталась минута сорок.

Тело Кирилла дернулось, вытянулось, изогнулась дугой, каблуки модных туфель заелозили по плитке, нос заострился.

С монет чернота высыпала пятнами на его бледных щеках, поползла через шею на грудь.

Катерина сдернула лопаткой, словно кусок пирога, ссохшуюся корку с Фила, переложила на широкую грудь Кирилла, пролила сверху отваром чертополоха.

– Пусть и хворь да боль Кириллу перепадет. Будьте мои слова крепки и емки. Небо – ключ, земля – замок. Ныне и присно, и во веки веков. Аминь.

Таймер отсчитывал последние пятьдесят секунд.

Ссохшаяся корка пузырилась, врастая в кожу Кирилла, образовывая лишайное пятно буро-зеленого цвета.

Кирилл приоткрыл рот, напоминавший пасть, дернулся, вскидывая подбородок, и вобрал полной грудью воздух, словно собирался нырять. Шумно выдохнул пепельным облаком.

Таймер ударил барабанами – время!

В тусклом свете свечей Катерина заметила, как шевельнулась рука Фила, освобождаясь от клешни лежащего рядом тела.

– А-а-а-а… получилось, Ань! Ура!!! – заорала Катерина и, прижавшись головой к Филу, заплакала, наглаживая его волосы.

Анна подошла сзади, присела, обняла Катерину за плечи.

– Подымай его, и под душ, – прошептала она. – Промочить надо, привести в чувство.

– А этого куда? – Катерина брезгливо посмотрела на тело бывшего с черными монетами на глазах.

Анна неопределенно пожала плечами, набросила на уродливую голову Кирилла полотенце:

– Куда, куда, скинем в болото.

– Оставьте его.

Меликки смотрела из зеркала внимательным взглядом, губы ее расползлись в усмешке, а голос ровный, будто и не было зеркальной преграды.

– Молодец, котенок, со всем управилась, и шершни тебя слушались как хозяйку. Не ошиблась в тебе. Занимайся суженным, о покойнике не беспокойся, приберут. На берегу Маналы[36] заждались его воины тьмы Туонена[37].

И вот что еще, котенок, пакет с останками Стёпы передай мне, пожалуйста.