После происшествия на мосту Катерина поздравила себя с удачным завершением плана «B», весьма рискового и сложного в исполнении. И если на судьбе Жанны это скажется положительно, то и совесть Катерины будет чиста. А вот ритуал нового погружения подруга пройти категорически отказалась, но повеселела, настроилась на какие-то там вершины в Африке.

Ну и ладненько. Катерина отложила смартфон и задумалась. Осталось решить нюанс с платежом, где-то надо было искать эти деньги, и единственная надежда оставалась на мать.

В субботу у матери случилась выставка, но в галерею Катерина не поехала, не хотелось говорить о деньгах на людях, как-то не комильфо. Надо бы дома, за чашечкой чая, когда состояние у художницы после восторженных речей поклонников расслабленное, и мать будет настроена на лирический лад.

И отличным вариантом показался Катерине следующий после выставки день. Воскресенье. Заявиться не с утра, лучшее время – к обеду, дать матери прийти в себя после посиделок с творческой элитой. Отец уйдет на футбол с медиками-практикантами, и они останутся один на один, самое то.

На стороне Андреевского рынка случился воскресный затор, и Катерина выскочила из такси напротив дома с серо-зеленой вывеской «Аптека доктора Пеля и сыновья».

Высокие заиндевелые окна, запорошенный снегом красный камень фасада, фонари на бронзовых завитках. В здании располагался музей.

Она заглядывала однажды. Сердитый вахтер на входе спрашивал документы, большую часть первого этажа занимали офисы. Для прохода в аптеку кивал на высокую дверь. Там властвовали сопутствующие запахи – корвалола, микстур, таблеток. В центре зала за столом, крытым зеленым сукном, восседала кукла в человеческий рост – доктор в очках с растрепанной бородой. Симпатичный, напомнил Катерине сумасшедшего профессора из фильма «Назад в будущее».

На экскурсию Катерину уговорила мать, водила ее во внутренний двор к высокой башне, где на каждом кирпичике белела цифра. Незнакомый чудак в пыльной шляпе вычерчивал круги вокруг кладки, морщил нос и заносил числа в тетрадку. Катерина тогда удивилась:

– Зачем?

– Пытается вычислить проходы в другие миры, – улыбалась мать.

«Мистическая башенка, – подумала тогда Катерина, – не хватает только кольца Саурона».

Чудак шептал, вскинув глаза к небу, на губах пузырилась слюна, и шляпа его шлепнулась в пыль. Катерина на всякий случай потащила мать прочь, от «заклинивших» лучше держаться подальше. Оказывается, таких интересующихся предостаточно, место с историей.

Катерине было неинтересно, а сейчас она знает, для прохода в чужие миры вполне достаточно зеркала. Но ей нравился дом и собственно расположение: пять минут до набережной Шмидта, метро в десяти шагах.

У матери вкус отменный, в квартиру на третьем этаже вел узорный гранит ступеней и витые перила из массивной бронзы.

Четыре комнаты, два камина, которые мать ни разу и не топила. Катерина подозревала, что они не рабочие.

Из окон приятный вид на вытянутую галерею рынка. Ну и музей внизу, и башня Грифонов, естественно. Матери импонировало, что дом упоминается в туристических справочниках.

Катерина подумала, что если квартира останется ей в наследство, то она ее, скорее всего, продаст, не хотелось бы жить на туристической тропе. Помнился еще тот «пускающий слюни» чудак. Хотя здесь красиво.

Мать охотилась за квартирой долго, как назло, в доме ничего не продавалось, и вот пару лет назад повезло. Умопомрачительная сумма, которую мать заплатила не торгуясь, отца реально взбесила.

Катерина скорее искренне удивилась – будто других мест в городе нет. Впрочем, ей было все равно, слышала, что и бабуля поддержала покупку. Дело известное, бабушка Меликки ни в чем матери не перечила и не вступала в споры.

«Интересно, бабуля сюда заглядывала?» – подумала Катерина, выжимая кнопку звонка.

Мать встретила в спортивном костюме, с тюрбаном на голове, а значит, вечером ресторан или театр.

– Привет, милый ребенок, – не касаясь щеки, мать чмокнула воздух губами.

Лицо бодрое, от нее пахло лавандовым кремом. Катерина поднаторела в искусстве распознавания ароматов, тренировалась на колбах и пузырьках, оставленных Меликки, получалось неплохо.

С удивлением обнаружила, что запахи способны передавать настроение. Вот у матери сегодня с ароматом лаванды прорезались в голосе празднично-ленивые нотки.

Глаза цвета зеленого моря внимательны и насмешливы, черная прядь выбилась из-под полотенца, легла на плечо по-хозяйски. Правой рукой мать качала эспандер, держала в тонусе кисть.

– Что ты с утра пораньше? – они присели на широкой кухне светлого дерева, заставленной гипсовыми статуэтками и натюрмортами без рам. Протарахтел на улице грузовик. Мать прикрыла форточку и включила кофемашину:

– Тебе американо без молока.

Не спросила, а констатировала факт. В голове Катерины щелкнул «эфир», но подслушивать собственную мать показалось не слишком этично. Катерина встряхнула кудряшками, словно поправляя челку.

Отрывки мыслей все же докатились: «…Чем я не пример, пятьдесят два, ни единой морщины, ни лишнего килограмма. А эта, небось, круассан по дороге схомячила, вон и крошки на свитере, а потом удивляется – джинсы малы…»

Катерине нестерпимо захотелось стряхнуть невидимые глазу крошки, про круассан мать угадала, уже переваривается. Кофемашина натужно урчала.

– Ну, давай американо.

Хотя кофе вообще не хотелось.

Интересно, а почему бабуля не передала свой дар матери? Мысль Катерины работала в унисон со звуками кофемашины. Или нет, надо спросить по-другому:

– Ма, а почему ты отказалась от предложения Меликки?

Мать отложила на подоконник эспандер, посмотрела внимательно, медленно вытащила и прикурила длинную сигаретку из фисташковой узкой пачки. Потянулся к потолку аромат ментола.

– Ты о Меликки?

– Ну да. Почему ты дар не взяла?

Они не говорили об этом. Катерина предполагала – мать в курсе событий, ну, хотя бы в общих чертах. По телефону о таком не спросишь, а встречи редки, если только Катерина сама не заскочит.

– Не мое это, да и потом, она мне не предлагала, речь только о тебе шла.

Мать села на стул, обитый пупырчатой кожей, уперлась руками в колени и стала похожа на портрет Меликки, что висел в зале за стеной.

Бабуля там в искрящемся ярко-желтом платье, похожем на подвенечное, сидела на растрепанном пне на фоне зеленых елей и изумрудной травы. С распущенными волосами, возложив руки на колени.

Катерине казалось, что картина напоминает кадр, обработанный в Фотошопе, настолько яркими красками играла мать на холсте. И на вид Меликки там двадцать, и глаза брызжут радостно зеленью, будто мать рисовала ее с натуры, прямо на той поляне. Правда, на картине нет озерца, ну и без него Меликки выглядела прекрасно.

А вот портрет дочери мать себе не оставила, и Катерина с удовольствием поместила его в спальне. Он был написан в том же, радостно-возбуждающем стиле. Катерина его обожала. А вот отца мать вообще не писала, тот не любил.

– Меликки с самого твоего появления проела мне уши, вот, мол, наследница, провидица урожденная, сердцем, мол, чувствую. Посчитала по своим записям: четвертое колено, все сходится. Я момент передачи оттягивала до последнего, с детства запрещала заговорам тебя учить. Меликки наседала, конечно, но как-то договорились. Сейчас, видно, пришло твое время.

– В смысле – четвертое? – переспросила Катерина, краснея.

Что-то пропустила она в рассказах Меликки, не сопоставила цифры, не догнала. Кофемашина фыркнула в насмешку, выдавив последние капли жидкости. Мать подала чашку дочери:

– Вообще-то, Меликки должна об этом сказать, хотя… могу и я.

Она замолчала. Пускала дым колечками, смешно округлив полные губы.

– Меликки мне почти мать, а тебе точно бабушка, ну или правильнее – пра-пра и далее бабушка, но родная по крови. Ну подожди, подожди, в обморок тут не падай, – затараторила обеспокоенно мать, видя, как заморгала удивленная Катерина.

Но та в обморок не собиралась, просто слегка ошалела. Мать скользнула со стула, открыла форточку, взяла со стола газету, погнала свежий воздух в сторону дочери.

– Да прекрати, мам, я нормально. Просто не осознала.

– А как ты думала, Кать, знающие провидицы, ведуньи, или колдуньи – если тебе больше нравится, хотя данное определение не совсем правильное – нашими измерениями живут? Нет, конечно.

– Да вроде как понимаю, – сказала Катерина. – Шаги иные у них, знаю, ма. Бабуля выдала мне невероятно красивую стори про Укко и леденец. Так подала шикарно, прямо как сказку. Я в голову не взяла про момент с французами, что война начиналась. Даты не сопоставила.

– А-а, – протянула мать.

И, затушив сигарету, усадила свое гибкое тело на стул. Отпила кофе:

– Это да, 1812-й год был. Что еще она выдала кроме Укко?

– Ну, про обучение, а потом все мазком – дворцы, Петербург, леса, духи.

– Рассказала прилично. Отец твой, к примеру, и малой части не знает, но ему и не нужно. Правда, я чувствую, – мать перешла на шепот, словно в соседней комнате отец приложил к стене ухо, – что он догадывался о странностях Меликки, именно поэтому подсознательно дистанцировался. За всю жизнь я только раз смогла его в деревню зазвать, и то, когда молодые были. И хватило его на две ночи. Сбежал, – мать хихикнула, будто вспомнила что смешное.

– Ну да ладно, про квартиру мою не вспоминала Меликки?

– Нет. А должна? Про Питер упомянула вскользь, в сентябре еще, в первый приезд. Мол, жила в одном доме, богатые люди, пятое, десятое. Подожди…

Катерину, как осенило: «Вот дуреха, как же сразу не догадалась».

– Ма, этот дом, что ли? Она что, с доктором зелья варила?

– А ты догадливая, – расплылась мать в улыбке. – Думаешь, зря я пять лет за квартирой охотилась в этом доме? Это практически история рода. Меликки лично просила. Она тут любовь закрутила с доктором, страсти разворачивались, книгу писать можно. Почти детектив. Когда приходила в гости, так внизу стены башни наглаживала: воспоминания, видать накатили. На экскурсию заглянула в аптеку, в подвалы ее водили, я уговорила владельцев, ну, ты понимаешь.

– Фига, какой коленкор, – Катерину передернуло от предчувствия мистического в рассказе матери, мурашки по рукам поползли.

Ладони подстыли, что верный сигнал волнения. Обождут деньги, узнать про судьбу Меликки куда интереснее.

– Ма, рассказывай историю, раз начала, я не засну теперь.

Мать улыбнулась, настраиваясь на продолжительный разговор, выщелкнула сигарету.

– Меликки в то время на Невском жила, известностью как ясновидящая пользовалась необычайной, карьера была на пике. На престоле Александр Третий, хорошие времена, спокойные. К бабуле просвещенный люд хаживал по расписанию, в те времена сарафанное радио почище айфонов работало. Говорила, сам Третьяков из Москвы приезжал, узнавал про будущее галереи. Верещагину – художнику, ну, знаешь его? Нет? Ты что? «Апофеоз войны» помнишь, тот, с черепами? Он писал. Она ему об эпизоде на Русско-японской войне рассказала, предупредила, чтоб от участия воздержался, и из Порт-Артура заранее съехал.

– Ничего себе, а что с ним? Погиб?

– Вместе с адмиралом на корабле взорвали. Да, еще Менделеев заглядывал. Подозреваю, Меликки раскрыла ему часть таблицы.

Мать засмеялась, похвастав ослепительной улыбкой – год назад сделала протезирование винирами, и Катерина по-хорошему ей завидовала.

– Лишь военных не терпела Меликки, не принимала никогда, оттого к высшей знати доступа не было. Ладно, вернемся к нашей истории, про дом доктора, собственно. Заявился как-то к ней симпатичный студент, безусый, опрятный, костюм без единого пятнышка, сорочка белая, говорил вежливо, но кашлял, словно из бочки, и глаза красные, будто гноятся. Меликки болячек не опасалась, да и студента ей стало жалко, рекомендации принес от приятных людей, Александром назвался. Запал бабке в душу. Она в то время красавица была, ты портрет ее в полный рост помнишь? Ну вот, тогда сможешь понять, почему и студент в Меликки влюбился.

Просит студент: «Погадайте на дальнюю дорогу, отбываю учиться в Германию». А Меликки к тому времени в силу вошла, обходилась без зеркала. И видит его обоз, в Польше застрявший. И самого его, харкающим кровью в грязной кровати. Говорит студенту: «Вижу, папаша ваш немецкого роду-племени, хиромантией увлекается, хотя пустое это занятие. Такая-то ваша фамилия. И на первом пороге судьбы показано вам, молодой человек, умереть от чахотки вдали от родины. А болезнью вас заразил управляющий, вы его при детишках выругали, и он не простил. Однако я и второй путь вижу».

Катерина схватила мать за руку:

– Подожди, как второй? Получается, можно увидеть разные варианты? Мне Меликки об этом не говорила.

Мать пожала плечами:

– Это ты у Меликки спроси, мастерство приходит с опытом, с практикой, как и в обычной жизни. Тебе ли об этом не знать. Ты, считай, на испытательном сроке, не время еще.

– Ну да, – Катерина погладила руку матери, извиняясь. – Так что там дальше с этим студентом?

Мать стряхнула пепел в хрустальную пепельницу:

– И открыла ему Меликки видение, где он профессор, дворянин и «Поставщик Императорского Двора». Студент на колени бухнулся, руку Меликки целует, глаза округлил: «Не желаю, говорит, умирать, жениться на вас желаю». Смешной. Бабуля в него и втюхалась, как вы сейчас говорите. Напоила его отваром. Несколько суток провалялся в ее комнате Александр. Домой отправился, а его не узнать, щеки – кровь с молоком, взгляд энергией пышет. В общем, влюбился студент, по два раза на дню к Меликки заглядывать принялся, все наговориться не мог. Уже и в Германию путешествовать не желал, а Меликки ему говорит: «Вижу, быть вам профессором после возращения. А вернетесь, мы с вами поженимся, и уверяю, получите дворянина и право на собственный герб. Я вам и девиз подобрала: „NITIMUR IN ALTIUS“, что с латыни значит „Стремимся к высшему“». Александр так и сел, а бабуля смеется: «Поезжай, все хорошо у нас с тобой случится. Только Гессенской мушки остерегайся, чтобы не укусила, проклятая».

Вернулся он спустя годы. Заявился к Меликки, та цветет, словно сутки прошли. Он с места в карьер: «Поехали жить ко мне, я уже и квартиру для нас выпросил». Меликки рассердилась, может, какой знак углядела. Ты, говорит, меченый, мушка тебя укусила, не могу теперь замуж, меня небеса накажут. Так он в объятья ее схватил, и поплыла Меликки в нирвану, как бы сейчас сказали. Переехала спустя сутки.

Обучался Александр в Германии по врачебной части, приехал не студентом, а доктором. Свойства мочи постигал на чужбине и влияние ее на органы, но основной интерес к вопросу мужской силы имел. Теорий, основанных на применении трав, несметное количество выстроил. Тазами крапиву да бузину вываривал, средство выискивал, что мужской стебель сделает крепче камня.

– «Виагру» изобретал? – фыркнула Катерина.

– Да я смотрю, ты просвещенная, – не удивилась мать. – Но не смейся, в таком средстве в те времена большая нужда имелась. Телевизора нет, социальные сети практиковали в трактирах да кабаках, а сексуальные игры в полном ходу, ты историю-то почитай.

Меликки с детства в травотерапию была влюбленная, давай помогать доктору, в раж вошла, что и Александр удивлялся. В деревню моталась, организовала сбор трав. Обозами в Петербург полынь, иван-чай да боярышник доставляла. Лично по лесам коренья рыла, известные только ей. В пристройке, что сразу за башней, доктор поставил лабораторию. Крема там варили, омолаживающие пилюли из трав.

Человек под сорок работало, все семейство при деле, а Меликки там главный алхимик, как сейчас бы сказали.

Слава Алексашки – так Меликки его звала – впереди паровоза бежала, и титул дворянина вскорости получил, и табличку «Поставщик двора» на фасаде прибил, ну ты видела. И все бы ничего, да главная идея Алексашки не реализовывалась, не получалось средства для мужской силы.

Меликки на целый трактат ему по моче разного наговорила, и крем от возрастных изменений для лица по «запретным» рецептам сварила, дамы великосветские в очереди дрались.

Пилюля для потенции не получалась.

Ну вот, однажды доктор притащил с Новоалександровского рынка, что на месте бывших винных складов организовался, летучих мышей. Не живых, мумифицированные трупы в мешках. Здоровенные твари. Мужики за гривенник едва доволокли с рынка-то, извозчики подозрительный груз не брали, уж больно воняло.

Доктор пьяненький, но довольный. Песни распевал на немецком об удаче трубочиста, что-то в таком духе. Говорил, эти славные твари – из Индии, из недр пустыни Тар. Сторговался, мол, с солдатиком с английского брига. Англичане в тех местах открыли пещеры, золота накопали и мышей захватили для интереса. Говорили, что размножаются они в тех местах – спасу нет, прямо как кролики. И мясо вкусное. Но вот эти в дороге издохли.

Александр-то фармацевт[ML14], задумал получить из мышей сыворотку мужской силы. Меликки в шутку, конечно, предложила тварей к жизни вернуть, а на пилюли свежую сперму пустить. Она пошутила, а доктор ночей не спал, с просьбами лез к Меликки. Ну и пошла провидица на поводу у любимого. Вот так-то, котенок…

Мать сделала паузу и внимательно посмотрела на дочь:

– Страсть порой разум застилает, что ничего и не видишь, а потом каяться поздно.

– Это ты к чему сейчас?

– По поводу твоего Кирилла.

Матери бывший не зашел со знакомства, это Катерина помнила. Правда, считала, что с мужем ей, Катерине, жить, и радости, и горести делить пополам, но полновесную встречу с родителями оттягивала до последнего.

– Проехали, ма, Кирилл в отставке давно.

– Ну и правильно, – мать раскраснелась, сняла полотенце, рассыпав по плечам угольно-черные волосы. – В общем, оживила те экспонаты Меликки. Такое сотворить понадобились иные силы, с другой стороны, темные, а это для ведуньи светлого лика непростительная ошибка.

– Ничего себе! Миф прям какой-то.

– Не то слово, котенок. Но все гораздо серьезнее. Доктор настолько обрадовался живым мышам, что поселил тварей в подвале башни, переходов там тьма, заблудиться можно. Выгородили мышам место, и запустили процесс размножения. Да только приплоду нет. Две твари, как неприкаянные, друг от друга носы воротят, не желают сходиться. Доктор обратился к ветеринару, выяснилось – два самца это. Вот такой вот плевок судьбы.

Александр с горя напился и выпустил тварей через трубу. Говорил, позволил им крылья размять, не исключено, что свободу даровал, но доподлинно неизвестно. Те полетали полночи, да вернулись к утру с набитыми брюхами. Где, что и как, в тени ночи осталось. В общем, зачастил выпускать их доктор, как бы сейчас сказали, ослабил контроль за наблюдаемыми объектами.

Бродячие собаки в округе исчезли, да и попрошаек-нищих заметно поубавилось. А мышки подросли и окрепли, отрастили зубы и крылья под метр.

И тут в один день у входа в аптеку образовалась толпа, едва не начали окна бить. Ночью водоноса сожрали; то ли драконы, то ли грифоны. Непонятно, что там из башни вылетело, но трактирщик лично видел крылья и зубы в свете луны.

– Пипец! – Катерина прикрыла ладошкой рот. – И что бабуля?

– Толпу разогнали жандармы. Верховный старец Укко в ту же ночь Меликки в деревню отправил на вечное поселение, в ссылку по-нашему.

Мышей, которых местные за грифонов принимали, перевел на свою территорию, что добру зря пропадать. На Алексашку забвенья наслал, чтобы тот только с мочой экспериментировал.

Со временем про Меликки забыли, сошла звезда бабули, но дар остался на местном уровне, без рекламы. Вот так-то. Ладно, доча, заболталась с тобой, скоро мастер придет, маникюр-педикюр. Как у тебя бизнес работает, кстати, все забываю спросить.

– Нормально бизнес, – вздернула плечами Катерина.

Не отпускали мысли о летучих мышах, ищущих прохожих в ночи.

– Это какого же они были размера?

– Кто? – не поняла мать.

– Мыши эти. Летучие.

– Да откуда я знаю, зайди вон в аптеку, там слева в нише статуя, морда страшенная. Говорят, Алексашка перед смертью образ их вспомнил, рисунок набросал, просил отлить из бронзы.

– Ух, – поежилась Катерина и решила сказать о главном. – Мам, ты можешь одолжить денег? Попала я тут с одним мероприятием, рассчитывала на одно, получилось в два раза больше… Отдам, когда ограблю банк…

– Могу, ты же знаешь. Сколько надо?

– Ну прилично, двести тысяч.

Мать удивленно взглянула на Катерину.

– Двести? Во что ты вляпалась, моя девочка?

– Ну так, непредвиденные расходы на театральную постановку. Человека спасала.