Первую свою, пацанскую кликуху – Антихрист – тощий и неразговорчивый Стёпка Волков получил в приюте для малолетних преступников в Ржевке. К тому времени он прослыл закоренелым рецидивистом Всеволожска.

Числился в списках городской жандармерии и не единожды получал размашистого пенделя от местных приказчиков за воровство в лавках. В год буржуазной революции юркий малец с удивлением обнаружил, что сальные рукава пиджака не закрывают его ободранных локтей, а ветхие, в дырах штаны, приютившие в складках и швах матерых вшей, грозятся не выдержать предстоящую зиму.

Выход Стёпка видел один. Подался в столицу «пытать фарта».

О революции и переменах не слышал, газет не читал – не умел. Столица манила не архитектурой вычурных зданий, а местом, где «караси» пожирнее, так в его среде называли горожан-ротозеев, да «сливки» погуще, под этим подразумевались территории, где имелась возможность пожрать чутка да перекантоваться в тепле.

На Витебском вокзале худой, словно рыбья кость, Стёпка схватился с местными карманниками. Бились недолго. Напавшие загнали его в обсосанный угол вокзала, и он ударил особо наглого шилом. За эту провинность суд приговорил шатающегося от недоедания, но дерзкого паренька к исправительному приюту на шесть лет.

В Ржевке Стёпку отмыли, состригли волосы, избавив от вшей, помазали белой мазью лишаи на ногах, выдали одежду по росту, и впервые полы его бушлата не гребли грязь с дороги. Но Стёпке все одно не нравился новый дом. Воспитатель семьи-ячейки отставной ротмистр Бирюков будил мальчишек свистком в шесть утра, словно гончих собак на охоту. Водил строем в местную церковь, и пришлось Стёпке выучить «Отче наш», чтобы не скрести ножиком на ночь глядя деревянные полы в туалете.

Особенно раздражала его «воспитательная» работа в кузнечно-слесарных мастерских, где нестерпимо воняло углем, было жарко и до крайности шумно. Грохот и стук Стёпка не выносил с детства, затыкал уши ветошью, не слышал указания мастеров, за что получал от Бирюкова «леща» в довесок.

Стёпку определили на изучение сельскохозяйственных машин, хотя он ни черта не соображал в назначении предметов на картинках. В мастерской клепали бороны, ремонтировали конные молотилки.

Ротмистр Бирюков следил за подопечными коршуном. Не дай бог, поймает во время работы с цигаркой в отхожем месте, бьет наотмашь, а рука у него тяжелая.

Стёпка завидовал пацанчикам из мебельных мастерских, те колотили табуреты, точили миски, шкурили полочки для приюта. Там приятно пахло свежей стружкой и тягучими смолами. К тому же примитивный забор приюта открывал возможности для продажи табуретов местной шпане.

Пацаны из мебельных верховодили. Стёпка знал, что у них водились деньжата, и они покупали молоко и сыр у крестьян из соседней деревни. Он называл мебельщиков «буржуйчиками» и частенько встревал с ними в драчки.

За три года Стёпка научился читать по слогам, немного писать, но главное, насобачился лихо вскрывать замки различного назначения с помощью проволоки и тонкого гвоздя.

Осенью он распечатал домик настоятеля местной церкви отца Николая. И унес-то немного – что мог хранить старый полуслепой священник – две иконы да чуток «желтизны» – церковного золота. Стёпка прикопал добычу под оградой, понадеялся уйти в «отгул» в ближайшее время, а именно, когда сойдет распутица, подсохнут дороги и можно будет пробраться вдоль полей, не боясь завязнуть в грязи.

Припрятку нашли, со Стёпкой провели беседу и, ввиду его нераскаяния, продержали три дня на воде в дальней помещении на конюшне. Сотоварищи новой семьи в количестве двадцати голосов, после причитания духовенства о злых умыслах воспитанника-антихриста, окрестили Стёпку сим звучным именем.

Во время переезда приюта в имение Извара Царскосельского уезда Степан Волков по кличке «Антихрист» совершил свой первый удачный побег.

Степан Макарыч помнил себя искусным домушником. И не за то, что двери вспарывал, как орешки, нет. Что их было щелкать в довоенные годы – дверки стояли филенчатые, из фанеры. Вставишь «фомку» под ригель, отожмешь монтировкой и – здрасьте, проходите, вытирайте ноги.

Нет, он слыл лучшим, потому как попадался редко. Последний срок, на четыре года, случился перед самой войной, и получил его Антихрист за шестьдесят два доказанных эпизода.

Не забыли руки ремесло, и инструментом «знающие» люди в Санкт-Петербурге снабдили. И каким – пальчики оближешь. Тут и слесарные крючки, и отмычки, и фомки, и монтировки с блестящими отвертками. Все в аккуратном чемоданчике, но толку от всей этой красоты немного.

Взять квартиру Кирилла с «хода ноги»[33] у Макарыча не получилось. Выслеживать-то ухажера не пришлось, Катерина дала адресок, да не попасть в логово. Это за потным, дурно пахнущим толстяком Степан Макарыч набегался по всему городу, крутя носом, выручил запах исподних штанов Филарета.

Брать Кирилла как «языка» в его же квартире оказалось сложным занятием; до порога квартиры «тело» сопровождал амбал-водитель.

Пришлось готовиться. Фотографировать замок и отвозить «правильным» людям, а в ожидании нового инструмента калякать в офисе Кирилла с фигуристыми бабенками, выясняя рабочий график хозяина, засекать время подъезда военизированной охраны.

В день, когда все сложилось, и верхний замок соизволил отщелкнуть, и до приезда полицейских Волков успел найти в гардеробной узкое зеркало и буквально втиснуть в него свое жилистое тело, пропал сам Кирилл.

Степан Макарыч просидел в засаде четверо суток. Периодически выползал из зазеркалья и, уклоняясь от зорких датчиков движения, прогуливался по ночной квартире, пока не понял, что есть у Кирилла и другая нора.

Катерина про запасное убежище не упомянула, а значит, не знала. Однако неизвестность не пугала отставного капитана – с чем не мог справиться сам, разбирался Антихрист, в крайнем случае, выручало чутье волка.

Добравшись из больнички домой, Кирилл принял горячий душ, промассировал грудь и, положив водочный компресс на лоб, завалился спать.

Тьма обрушилась на него, вдавила в простыни, сплела, въелась во внутренности и, выжигая кишки, поползла в голову. Встать и выпить воды или таблетку не было никаких сил, огонь бесновался в черепе, и Кирилл решил, что он окончательно умирает.

Часы показывали начало пятого, когда он проснулся, мокрый от пота. В холле, словно от осторожного шага, скрипнул паркет. Тонкий и легкий шорох, словно мышь завелась, хотя отродясь и полевок не водилось.

Кирилл чертыхнулся, не Чансуд это, вряд ли придет дважды за ночь, у него и сил нет. И потом, мерзкая птица появлялась бесшумно, а значит, это чужой.

А может, тот, кто порвал Годзи на части?

«Вот ведь мудак, – простонал Кирилл, – и биту забыл в машине, и пистолет не достал из сейфа».

Днем от нечего делать он разобрал и тщательно смазал «Вальтер» образца 1945-го года. Годзи подогнал в подарок на днюху, прям как знал, что когда-нибудь пригодится. Вот ведь смазал, а не достал.

Сейф вмонтирован в угловом шкафу гардеробной, и идти за ним сейчас означало открыться незнакомому гостю. Кирилл попытался подняться, в груди полыхнуло огнем, тьма окутала, и последнее, что почувствовал, был отвратительный запах из собственной глотки.

Волков вынюхал домик за два дня до событий, резина на автомобиле Кирилла новая, особенная, будто меченая.

Макарыч поставил за дверь гостиной крепкую дубину из дуба, купленную в магазинчике «Спорт», что на Невском.

Требовалось оглушить навязчивого ухажера, а голыми руками крепкого на вид парня не взять. Затем следовало вколоть снотворное, шприц передала Катерина, и его пришлось занести с улицы вместе с дубиной, переждав ленивый обход вневедомственной охраны.

Уснувшего вследствие укола Кирилла необходимо было связать, позвонить «правильным пацанам», с кем законтачил в уголовном Питере Антихрист, и доставить живого и обязательно невредимого пленника в салон на Московском проспекте.

«Все просто, если не считать странного поведения объекта, – подумал Макарыч, – вскрики, ночные вылазки, пистолет приготовил, стервец».

Запах оружейной смазки Волков уловил из холла и задрожал, ослабли колени. Он подумал было вернуться, перенести план, отложить.

Оружия терпеть не мог, тошнило от запаха, выворачивало. Он не знал почему, видно, война сказалась или тот факт, что при появлении запаха пороховых газов словно раскалывался в голове сосуд, наполненный звериной яростью. И ничего Волков с этим поделать не мог, резервуар разлетался вдребезги, вымывая без остатка человеческое, а волчья ярость вне леса не контролировалась.

Выплески звериного все же случались, и толстяк в деревенском доме являлся тому подтверждением.

«Худший вариант, – размышлял капитан, – если оружие выстрелит, всплеска не избежать. Но этого не хотелось, хватило, что в прошлый раз сорвался с катушек. И за то еще придется ответить».

Волков ступал мягко, шерстяные вязаные носки отлично гасили звуки. «Прохоря» – черные сапоги в гармошку – дожидались хозяина в шкафу холла, возле зеркала. Там же Макарыч повесил кепку-восьмиклинку и пиджак в елочку в клоках седой шерсти, чистить его не стал, не до того. На выходе из «ворот» – так Степан Макарыч называл зеркала – всегда оставалась эта дурацкая шерсть, и он не понимал, почему. Нырял волком – выплевывался из «ворот» Степан Макарычем, фронтовиком, капитаном «Смерша». В нужные минуты – вором Антихристом, в моменты опасности – хищником.

Обратная трансформация переносилась легче, и Макарыч списывал ее на многолетнюю привычку обитания в зазеркалье.

Дубина уверенно лежала на его плече, как научили в свое время блатные. Вытягивая голову, Степан Макарыч заглянул в спальню, потянул носом, не понимая, откуда исходит вонь.

Из темноты вдарили с колоссальной силой, словно всадили с размаху кувалдой. Волкова снесло в зал. Сбивая на ходу стулья и потеряв дубину, разметывая кровь из разорванных губ и смятого носа, Степан Макарыч влетел в массивный стол, видимо, из мореного дуба. Тело пронзила дикая боль.

Прислонившись к ножке стола, Антихрист сопел, пытаясь осознать, что именно сломано из костей. Нос почти не дышал, мысли вязли, страшно не было, он понимал: что-то пошло не так.

Этот удар разбил сосуд ярости зверя почище любого выстрела, и Волков чувствовал, что через минуту-другую Антихрист исчезнет.

Высокого и тощего существа с длинными до пола руками, что вошло в зал, Антихрист никогда до того не встречал. В зазеркалье таких не водилось, а повидать пришлось разного, за семьдесят с гаком лет – но вот такую образину ни разу. Сверкая желтыми глазами, существо скалило клыки, и волк Степан, изготовившись для прыжка, подумал, что вот сегодня придется действительно повозиться.