Прихожан в церкви почти не было, свечи коптили ладаном, с образов взирали суровые старцы. Глаза у Кирилла слезились:

– Премило[ML13] сердый Б-боже, Отче, Сыне и С-святый Душе, в нераздельной Троице поклоняемый и с-славимый, призри благоутробно на раба Твоего Кирилла, б-болезнею одержимаго; от-тпусти мне вся согрешения мои; подай мне и-исцеление от болезни; возврати здравие и силы телесныя; подай д-долгоденственное и благоденственное житие…

В этот момент необходимо было зажечь свечу. Кирилл убрал в карман сложенный пополам лист офисной бумаги, где оставалось молитвы на две строки. Зажигалки не имелось, да и зачем, когда столько огней вокруг. Загораться свеча не желала.

– Ладан у вас – не ладан, господа с-священнос-служители. Брак продаете, черте что творится, – он и не заметил, что ругается вслух. Последние слова вылетели особенно громко. Кирилл прикрыл рот рукой:

– Тс-с, дурилка картонная, в церкви же я, ругаться запрещено.

Потом он хихикнул, икнул и защелкал пальцами в такт придуманную на ходу мелодию:

Травка начала действовать с большим опозданием.

А ведь он когда-то пел в церковном хоре. Смешно. В далеком детстве, еще мама была жива. Затерянный городок в дикой тайге Сибири.

Мама водила его в единственную Рождественскую церковь, пятнадцать минут в горку. Говорили, ее выстроили староверы, которых коммунисты вытеснили с обустроенных земель, а может, и расстреляли потом, записей не сохранилось. Сгинули люди, а церквушка осталась.

Купола отсвечивали на солнце золотом, пахло тайгой, что раскинулась вокруг на многие километры, только протяни руку, и дровяным духом, что висел в небе продолжением печных труб. Сколько ему было? Лет десять, наверно.

Помнится, стояла зима, на нем пальто короткое на трех пуговицах. Жгучий морозец злобно хватал за задницу, и приходилось поддевать дополнительные штанцы с начесом. Сугробы хрустели под валенками, радостно на душе было, задорно.

По воскресеньям густо становилось на улице от народа, служба заканчивалась, и горожане торопись в сельпо за водкой. Церковь пустела, оставался запах сладкого ладана да кислого перегара.

Благостный, с маслеными глазами, словно под хмельком, батюшка ждал, когда с десяток мальчишек перед образами закончат делить конфеты, что нашли на входе. Кирилл потом догадался, что батюшка для них оставлял пакет с соевыми батончиками, других в магазине не было.

Конфеты его детства. Мать ставила свечу в канун перед образом Божьей Матери и нашептывала слова молитвы. Крестилась и ждала, когда хор распоется, и выделится голос Кирилла. И снова крестилась, улыбаясь улыбкой, кроткой и вымученной, как у ангела. Очень была набожна его матушка.

Отец озверел, узнав про «рождественский хор», вероятно, подсказали соседи, сам-то в храм ни ногой: офицер, коммунист, не дозволено, да и не верил.

В общем, батя вытащил Кирилла с распевки за воротник, как собачонку. Руки у отца тряслись то ли от гнева, то ли от опохмела – по субботам в части проходили стрельбы, после которых отец приползал чуть живой.

Кирилл терпел, припрыгивая за широким шагом отца, и думал: «Хорошо, что батя уши не вырвал прям на пороге церкви».

Страшно было до жути, такой у отца был грозный вид. Мама бежала сзади, растирая мокрые глаза и заклиная господом не трогать ангела.

Вот ведь. Кирилл на миг замер пред иконой – он являлся для матери ангелом, надо же. И батя не выпорол ремнем тогда, что удивительно, но вот с того дня выгонял в шесть утра на зарядку, когда и сам просыпался. Приучил обтираться жгучим снегом до красноты кожи. Хороший прием, жалко, выветрился из жизни, как и многое что еще, нужное.

Кирилл икнул, апельсиновый сок лез острой отрыжкой. Бабка в темном платке подозрительно окинула его взглядом. Он прошел в церковную лавку. Купил еще две свечки на случай, если снова будут проблемы, сунул небрежно пятитысячную купюру в ящик пожертвований. Спасет, не спасет – неважно.

Мама говорила: «Не купить деньгами божью помощь, только любовью и верой».

Худая свечница в сером платке растянула губы в улыбке, перекрестила вослед.

Мать ежечасно молилась, верила до слез, читала перед сном толстую Библию, это не помогло ей перебороть болезнь. Сорок пять лет прошло, целая вечность, а будто вчера было.

Воспоминания мелькали в голове Кирилла яркими вспышками. Потом отца перевели в Новосибирск. Они жили в красной пятиэтажке, новый дом со всеми удобствами, даже балкон имелся, где Кирилл с сигаретой был пойман отцом.

Мама к тому времени не покидала больницу, они ездили ее навещать. Стоял январь, холодрыга, на кухне угол покрылся снежным налетом. Кирилл прибежал из школы в тот день возбужденный, собрались на карьер с одноклассниками, «Царь горы» и прочие игры, и мороз нипочем. В коридоре – ботинки отца, шинель на полу – значит, пьяный.

В каком-то Вьетнаме закончилась большая война, и батя третий день отмечал победу. Кирилл тогда съел две котлеты из холодильника, что батя нажарил на неделю вперед, и тут звонок. В дверях – тетя Аня, работник столовой горкома, с третьего этажа. Единственная, у кого стоял телефон, к ней толклась очередь по вечерам. В пьяненьких глазах ее слезы.

– Кирюшенька, дома отец-то? Мать померла ваша, вот только что из больницы звонили, – и запричитала, растирая по-старушечьи слезы. – Горе какое, господи.

Он и не понял сразу – что значит «померла»? Вот не дошло. Он кивнул и захлопнул дверь. И только в момент похорон расплакался, увидев на кладбище родное лицо в узком ящике.

Поклялся тогда пожить и за маму. Подольше. Вот глупый был, а ведь почти получается.

Кирилл икнул и вернулся к иконе. Начинать молитву по новой не хотелось, и он зачитал последние строчки.

– Пресвятая Б-богородице, всесильным заступлением Твоим помоги мне умолить Сына Твоего, Б-бога моего, об исцелении раба Божия К-кирилла.

И новая свечка не загоралась. Что за херня? Кирилл качнулся и уронил свечу на пол. Да и в задницу христианство, что понимает оно в вампиризме, тем более филиппинском. Или тайском, или в каком? Он уже и сам не осознавал, с чем связался.

Кирилл встряхнулся и, увидев спешащего к нему старенького священника в длинной рясе, направился к выходу.

– Б-боги, ау, к-куда вы, сука, попрятались? – гаркнул Кирилл в пронизывающий холодом вечер.

Боги молчали. Он сел в машину, завел двигатель и задумался. Где искать помощи, в каком храме? В необходимости запроса не возникало сомнений. Энергии нахлестался вдоволь.

Девушки, что привез в этот раз, вконец обессилели, не приходили в сознание, и впервые Кирилл пожалел, что рядом нет Годзи. Он не знал, что с ними делать, отпустить уже невозможно.

– Так, спокойно, м-мальчиша, – подбодрил он припухшую физиономию, отразившуюся в зеркале заднего вида, бриться желания не возникало уже несколько дней, и скулы заволокла щетина. – Возьми себя в руки. Великий г-гугл нам в помощь. Что там исповедуют на Филиппинах? Буддизм?

Поисковик выдал – Буддийский Храм на Приморском проспекте «Дацан Гунзэчойнэй».

«А что, – рассудил Кирилл, вбивая в навигатор адрес, – этот путь в любом случае к его теме ближе. Господи, он так надеялся, что если помолится и поставит свечи, то сегодня Чансуд не придет».

Вчера ночью он впервые проснулся от укола в живот. В комнате темень, но край луны будто специально заглянул меж штор. Фигура двигалась вдоль стены, и он сжался от дурного предчувствия. Чансуд?

Это была она и не она. Черная птица с ее головой выпустила длинный язык, как хобот у комара, и проткнула насквозь одеяло. Широкие крылья за ее спиной заполонили спальню. В животе заворочалось, Кирилл едва не заорал от болевых ощущений.

– Будь моя Фи-ка, – ворчало существо голосом Чансуд, отсасывая то ли кровь, то ли прану, он не понял, в один момент накрыло мороком ужаса.

Страх ледяными каплями растекся по конечностям, тело парализовало, не дернуться, не шевельнуться. Можно только стонать, чувствуя, как хоботок ворочается глубоко в кишках. От спазма ему свело ногу. Раскосые глаза Чансуд улыбнулись.

– Не бояться, любимый. Стать моя личным Фи-ка хорошо, будет вместе, как раньше. Надо поить мне сладость жизнь, как я поить тебя, помнишь?

В лицо Кириллу дохнуло гнильем, и нелепое тело птицы размером с письменный стол заколыхалось, шевеля крыльями и пританцовывая на тонких ногах.

Он проснулся в поту. Втянул спертый воздух, показалось, будто едва заметный аромат сандала вперемежку с запахом гнили витал еще в спальне. Так и есть, ее запах. Он вскочил как ужаленный, включил лампы, люстры, бра и торшеры в каждой комнате.

«Это был сон, – кричал сам себе, – всего лишь кошмар, спокойно».

На животе нашел кровяную точку размером с копейку времен союза. Черт, черт. Вот оно и случилось, дотянул.

Он разворошил постельное белье, будто мерзкое существо могло прятаться там. Искал под кроватями, рылся в шкафах из канадского дуба. Заглядывал под столы, прошарил чердак, вооружившись мощным фонариком. Никого. И запах исчез. Чертовщина какая-то, бред.

Проходя мимо зеркала в прихожей, вдруг увидел в левой руке топорик, им обычно рубил мясо на кухне. Мама дорогая, в суматохе, что ли, схватил? Положил топорик на место. Потом передумал и отнес в спальню, припрятал в изголовье кровати, на всякий случай, вдруг пригодится.

Налил воды.

Пил и думал, хватит ли ему уверенности и сил хватануть по жирному телу той курицы, ну или кто там она. Не мог представить, как ударит по милому облику Чансуд, какой бы она ни была, только не по лицу.

Успокоился. Кого искал, зачем, что собирался сделать, если б нашел? Башка раскалывалась, ломило в затылке.

Сумеречные облака накрыли тенью купола церкви. Кирилл смотрел в небо, выкладывая на груди крест сложенной щепотью пальцев, встречаться с Чансуд в ее новом обличье совсем не хотелось.

Мобильник прервал его рассуждения. Вызывала охрана.

– Господин Баринов? Кирилл Федорович? Добрый вечер, вневедомственная беспокоит. Сработка по дому тридцать, поселок Пески, первый шлейф. Вы на месте, нет? Когда прибудете? Хорошо. Экипаж на объекте. Окна и двери целы, следов взлома не обнаружено, но желательно перезакрыть.

«Твою мать, – выругался Кирилл, выруливая с церковной парковки, – третий раз за неделю сработка, что за напасть?»

Руки его затряслись, когда вспомнил о девушках, запертых на нижнем уровне. Черт, черт, черт!

– Отпустите экипаж, – торопливо выдохнул в трубку. – Минут через двадцать приеду, спасибо.

И выронил телефон. А если охранники что-то услышат, будут заглядывать в окна, прислушиваться, принюхиваться. Хорошо, что дополнительные ключи во вневедомственной не оставил, так и написал в договоре: «Без доступа на объект». Как чувствовал, как знал.

Подъехав к дому, увидел следы автомобиля перед воротами, отпечатки ботинок по периметру. Росгвардия не задержалась, оно и к лучшему.

В подвале царила полутьма. На камерах нижнего этажа нет движения. Девочки, верно, спят, но, скорее всего, без сознания.

Днем он поработал с одной из них достаточно плотно, подзарядился. Любил ее медленно и аккуратно, с глубокими поцелуями, ласками, правда, молча.

И она едва шевелила губами, вялая, словно кукла. Значит, уже скоро, праны в ней осталось немного. Он оставил девушку, накрыл ее бережно покрывалом.

Вторая не отошла еще с прошлой ночи, встала лишь раз в туалет и не пила воды, это его беспокоило, ту энергию, что забрал с нее, высосала чертова птица.

В душе долго стоял под теплым потоком. В голове шептала Чансуд: «Не увлекаться, не быстро, брать мало-мало, прана-еда, удовольствие. Кушать много – получишь отрава, больно телу. Ты хотеть мясо, вино и плохие мысли – эта мешает, и прана пропасть».

Они лежали на ночном влажном песке, звезды нависали над морем, шуршали волны, накатывая на берег, и эйфория представлялась Кириллу нескончаемой. Чансуд положила голову на его грудь, разъясняла ему основы питания праной. Он слушал вполуха.

«Ты опять захотеть кушать прана, многа-многа, и однажды высасывать „золотую каплю“. Когда дающая умирать. Тогда ты стать настоящим Фи-ка, я доить тебя, как корова. Если я умереть раньше, я доить тебя, мой Фи-ка. Sorry my love, я растить Фи-ка, чтобы кушать прану. Не скоро, не бойся. Мы будем жить долго. Но помни, если много пить из дающего, то родник, рождающий влагу жизни, погибать. Береги себя, не торопись».

Она гладила его тогда и ласкала, и не забирала, а отдавала ему свою силу, и волны Андаманского моря пели вечную песню жизни.

«О, Чансуд, милая, не приходи ко мне, я прошу».

«Смотри, как рождающая сок отдает и слабеет, и не против дать больше, но ты не брать», – наставляла Чансуд, энергично массируя очередное рыхлое тело клиентки на плотном матрасе.

От женщины, словно от булочки, пахло свежим хлебом и будто бы молоком, гладкое лицо застыло в безмятежной улыбке, хриплые стоны затопили бунгало. А он, дурак, пропустил те уроки, не разобрал, как забирает чудодейственную влагу Чансуд, уткнувшись женщине меж раскинутых ног. И пока она орудовала пальцами, языком и маслами, он мусолил стоящий палкой член.

На кухне Кирилл налил виски до краю, граммов двести, махнул, давясь. Не допил, сожрал апельсинку и долго курил, всматриваясь в тени, скользящие за окном.

«Не приходи, Чансуд, прошу тебя. Не приходи».

Глаза закрывались, словно глотнул снотворного, курево не бодрило, телевизор не спасал, убаюкивал.

При мысли пройтись по зимнему лесу, встряхнуться, взбодриться, его одолела зевота, голова закружилась и звуки слиплись в невнятный гул. Ноги ослабли, и он бухнулся, не раздеваясь, в кровать, сжимая в правой руке топорик.

Проснулся от укола в грудь. Топорик вывалился, но взять его не имелось возможности, тело парализовало. Или он спит и все это сон? Но, боже, почему так больно дышать?

Стены кружились в танце, голос пел в ухо унылую песнь. Все повторилось, как в прошлый раз, вздрагивающая от страсти нелепая птица, широкая улыбка Чансуд исчезла, оставив оскаленный рот и слова на французском, смысла которых не понял. Потолок делился квадратами и взрывался черным, в грудь словно заливали раскаленный свинец, настолько ему было больно. Он так орал, что казалось, сорвал напрочь голос.

– Это случилось, любимый, завтра я прийти снова. Приготовь сока, теперь тебе можно все…

Он проснулся, с трудом сел на кровати, расстегнул рубаху и осмотрел грудь. Левая сторона – сплошной кровоподтек, но прокола не видно – какой тонкий хобот у мерзкой пташки. Одеяло в подтеках крови и простыня. Боже мой, а он подумал, может, опять ему это снится. Завтра она ткнет его в сердце? Время три ночи, как же долго еще до рассвета.

Сознание отстучало телеграмму-молнию:

Кириллу срочно тчк

Прошу прибыть Буддийский Храм тчк

Адрес прописан в гугле зпт монахи в ожидании зпт

методы борьбы с иноземной тварью нам известны тчк

Текущий образ филиппинской ведьмы значения не имеет тчк

Слабость разлилась. Кирилл сменил рубашку. Замерз, колотило, словно температура под сорок. Он поддел толстый вязаный свитер. Может, и вправду заболел, почему тогда лоб холодный.

«Твою же мать, – захрипел он в пустую залу, – зачем мне это? Почему? Хватит, хватит!»

Пришла в голову мысль – поехать сейчас к Катерине и все рассказать. Все до единой детали, до нюанса, она сможет помочь.

Мара ляпнула вскользь, когда он плакался по телефону о потере «Великой любви», что Катерина стала «крутой», лечит людей и все такое.

Типа ее исцелила и рыжую вытащила с того света. Жанну Кирилл лично не знал, слова тогда пропустил мимо уха, а вот сейчас вспомнил.

А он чем хуже? Он тоже болен, столько лет живет, словно призрак, в агонии, гонясь за энергией посторонних.

Кирилл вспомнил о подвале и двух подружках: «Ах, ты ж…»

Как их там, Мила, Оля? Когда одна потеряла сознание, он испугался, и пришлось срочно лететь в аптеку, а это, извините, тридцать км по снежной дороге.

Сердце колошматило и стучало, и он подумал, не выпить ли ему сердечных капель. Подвал обустроен прекрасно, не какие-нибудь темные казематы, все прилично, по уровню трехзвездочного отеля, кровать, душевая, холодильник с едой. Но сам факт заточенья – это тюрьма, и Годзи верного нет.

Девушек выносил на руках. Одел, как смог, старательно укутал девушек в одеяла, обе без сознания, но одна, вроде, дышит. Пока грузил тела в салон BMW, два раза упал. Мело, что и неба не видно.

«Районная больничка в двадцати минутах езды», – выдал всезнающий навигатор.

Кирилл мчался, не скидывая скорости на поворотах.

В поселке ни души, двухэтажное здание из силикатного кирпича, в редких окнах свет едва пробивался сквозь жалюзи, вместо забора в ряд пушистые ели.

Кирилл завернул на стоянку. Над металлической дверью моргал одинокий фонарь. Он осмотрелся, камер не видно, уже хорошо. Выбрался из машины и прошел к двери, подергал ручку – закрыто. Ну ясен пень, дежурный дрыхнет, откуда больные в глуши среди ночи.

Кирилл усмехнулся: «Пора просыпаться дежурный, работенка есть, спасать человеков».

Ему очень хотелось, чтобы в этот раз повезло, и девушки остались в живых, а с утра он к монахам, в Храм. И все сложится, утрясется и не появится в его жизни страшная птица – Чансуд.

Он перенес девушек на порог, разноцветные сумки поставил на подмерзший снег, вдавил черную кнопку звонка. Дождался поворота ключа и поспешил к машине. Мотор не глушил, плюхнулся на теплое сиденье и газанул, оставляя облако снежной пыли.