Степан Макарыч, забрав майку и ботинки Фила, исчез и не подавал о себе вестей. За него Катерина не переживала, персонаж необычный, почти мифический, и значит, ничего дурного с ним случиться не может, из любых перипетий выберется. Наверно, не переживала. Ей так казалось. Подумаешь, вынырнул человек из сорок четвертого года в две тысячи шестнадцатый. Делов-то, ничего же почти не поменялось, как он сам сказал: «Люди те же. Да и места знакомые, да и не впервой мне».

Меликки тоже успокаивала, когда Катерина вопрос задала, ну так, на всякий случай.

«Не волнуйся, котенок. Степан Макарыч, случись что, в любое зеркало впрыгнет, грамотный он в этом вопросе. Жди, все хорошо будет. Если нужда какая, Макарыч тебе сигнал подаст, тогда на ночь врата открытыми оставь».

Вот как, она думала это зеркало, а это врата.

Наконец в один из дней, ближе к обеду, Катерина получила от Волкова короткое СМС-сообщение: «Завтра». Помня наказ бабули, Катерина сложила покрывало на стул и дверь в кабинет закрывать не стала.

Капитан разбудил под утро, вот уж любитель ранних подъемов, или побудок, как у них там, у армейских. Еще засыпая, Катерина представляла себе, как Степан Макарыч в обличии волка выходит, разгоняя изнутри замутненную кромку зеркала тяжелой когтистой лапой.

Натянула до подбородка одеяло от неожиданно охватившего страха, почудились скребущийся звук и протяжное дыханье зверя в кухонной зоне. И ведь понимала, что зеркало на Московском проспекте, в десятке километров, но все же странные ощущения, ведь он так и вышел в первый-то раз.

Катерина побаивалась того крупного волка серо-бурого окраса, в черных подпалинах на боку, с клыками в палец толщиной, с горящими, словно огонь, глазами. Боялась волка, но не собранного, готового прийти на помощь Макарыча с его мягким отеческим взглядом, которого действительно полюбила, как дядю, что вроде служил всю жизнь где-то на дальних полигонах Родины и вот вернулся. С ним чувствовала себя уверенно и безопасно.

Будильник показывал семь пятнадцать.

– Доброго утречка, Катерина Владимировна, Волков на проводе. Имеются сведения определенной важности, раз-решите доложить, – отрапортовал зычный голос в телефонной трубке. – Объект найден, противник нейтрализован, но имеется вопрос личного характера, Катерина, так сказать, с глазу на глаз.

– И вам доброго утра, Степан Макарыч, – зевнула Катерина.

Откинув одеяло, прошла к окну, удерживая щекой телефон, распахнула шторы. Двор оказался ослепительно-белым, снег обсыпал пудрой деревья, машины, дорожки, лавочки. Ни единого человека, красиво, тихо, торжественно. Суббота. Она не до конца поняла сообщение, что рапортовал Макарыч фронтовой сводкой. Кто нейтрализован, какой объект найден?

Сознание просыпалось медленно, в теле утренняя леность, душа не наполнилась еще радостью, не осознала до конца новости.

– А вы это где? – она осеклась, присела на кровать, прихватила телефон плотнее к уху так, что ладонь вспотела. И закричала, задрожав от волненья: – Вы, вы нашли его, Волков, вы нашли его? Где Фил, Степан Макарыч? Он здоров, с ним все нормально?

– Едва не оглох, Катерина Владимировна, честно слово, – голос Волкова обрел мягкость, округлился. – Встал на постой до передислокации с вашим товарищем. Так значит, у меня он, точнее, у вас в кабинете. В целом живой, местами, значит, ну практически, Катерина Владимировна. В общем, ждем.

Катерина мчалась по выбеленной снегом дорожке от подъезда к желтой машине такси, и в голове била набатом тревога: «Почему Фил лично не позвонил, что значит „местами живой“?

Устал, свалился с температурой, со сломанной ногой, с разбитым лицом, вообще без сознания? Тогда почему не в больнице?»

Фраза Волкова не находила объяснения, сердце Катерины выдавало под сто ударов в минуту. Она не замечала пустых улиц, припорошенных снежной пудрой домов, тротуаров. Прокручивала в голове последние разговоры с Филом: его редкую улыбку, пытливый взгляд, взвешенные, отточенные фразы, страстные губы.

Странно, со школы ей нравились парни рослые, задиристые, нагловатые, напоминающие воинов и почему-то в реальности оказывающиеся хулиганами. А ведь Фил полная противоположность, без крепких бицепсов и мощной груди, с тихим голосом и узкими ладонями. Ведь и в армии не служил, в отличие, например, от Кирилла.

Перед дверью салона Катерина вдруг поймала себя на мысли, что вглядывается в сумрак улицы, выискивая поджарую фигуру бывшего.

Последнее время ей вновь стало мерещиться, будто он присматривает за ней из-за угла, из переулка, из машины. Ей звонили с неизвестных номеров, она брала трубку на автомате, не глядя на экран, собеседник молчал, и Катерина нервно нажимала отбой и блокировала абонента.

Она открыла тяжелую дверь салона своим ключом, и сразу почувствовала странный запах, словно болотной тины, перепревших листьев и затхлой воды, и даже почудилось, что комар жужжит на окне. Зажгла свет. Пустые кресла сиротливо пялились в настенные зеркала, персонал прибывал к девяти. Странно, откуда же так воняет?

– Степан Макарыч!

Крикнула громко в пустое пространство, заметила, что дверь в ее кабинет настежь, внутри полумрак. Прошла, бросив сумку на стол, скинула пальто, ну где он, где? И зеркала в кабинете нет, странно.

Приоткрылась дверь массажной комнаты.

– Сюда, Катерина Владимировна, – взъерошенная голова Волкова протиснулась в щель, и Катерина мгновенно поняла, откуда исходит болотная вонь. А ведь скоро придет персонал. Степан Макарыч будто услышал, озабоченно бросил в пространство:

– Оповещение надо провести, Катерина Владимировна, средь личного состава и закрыться на круглый день, не до того. Мы подождем.

И прикрыл дверь, и замком щелкнул. Вот ведь Макарыч, она и слова не успела сказать, стояла растерянно перед дверью. Значит, действительно нечто серьезное.

Стало вдруг холодно, Катерина повела зябко плечами и проверила в кабинете батарею – отопление случайно не отключили? Батарея жаркая, как утюг. Она прозвонила администратору и попросила перенести заказы – сегодня салон не работает по техническим причинам, а мастерам дать отгул на полный день.

Пока разговаривала, услышала шум в холле, кто-то покашливал, шаркал, стучал каблуками, обивая снег.

Катерина выглянула посмотреть. Запыхавшаяся уборщица Гузель снимала пуховик. Явление, в общем, рабочее, Гузель приходила за час до открытия, дел много. Но сейчас Катерину ее появление напугало. Волков просил персонал не допускать. И запах этот… Катерина торопливо прошла в холл, поздоровалась.

– Не нужно раздеваться, работы сегодня не будет, выходной, выходной, – мурлыкала Катерина, выпроваживая ничего не понимающую уборщицу к двери, и неожиданно в голове включился эфир. Она подталкивала в спину фыркающую Гузель и слушала.

«Зачем гонит хозяйка, не успеть пол убирать. Пачему нехорошо пахнет – больной запах, тухлий. Какой секрет, почему работа не даль? Толстяк хотеть знать, толстяк звонить нада, кто запах принес, почему не работать?»

И пока Катерина держала руку на плече узбечки и та, изворачиваясь, пытаясь нырнуть в подсобку, эфир звучал устойчиво.

Гузель сошла, наконец, со ступеней крыльца на покрытую снегом тротуарную плитку и, не оглядываясь, засеменила к метро. И эфир исчез.

Катерина подумала, что неплохо выяснить, что за толстяк проскользнул в мыслях уборщицы, да на то не было времени. А что делать с запахом? Катерина открыла нараспашку окна в кабинете и зале.

Стылый сквозняк радостно вступил в бой с тяжелым болотным духом, разбивая и рассеивая его на отдельные сгустки, наполняя пространство свежестью зимнего дня.

– Макарыч, – Катерина постучала в массажную.

Ладони ее тряслись, спина взмокла, челка лезла в глаза. Она облизнула пересохшие губы, страшно хотелось пить.

Дверь распахнулась:

– Пройдите.

В проеме стояла низкорослая женщина лет тридцати, с круглым, словно сковорода, лицом, высокий открытый лоб, жидкие волосы зачесаны в тонкую косу. Она напомнила Катерине продавщицу в деревенском сельпо из детства, что стояла за кассой. И улыбка схожая, в пол-лица. Может, родня? Но что она позабыла в салоне?

Женщина была босой. Длинная, до лодыжек, серая юбка открывала грязные ступни, широкие ладони смущенно комкали полотенце в зелено-бурых разводах. Она шагнула в сторону, освобождая проход. Китайские светильники размазали по стенам тусклые тени, белым отсвечивал умывальник, за ним стекло душевой кабины.

Степан Макарыч держал в руках дымящуюся папироску. Шагнул бодро вперед:

– Доброго утречка.

У стены, где Катерина планировала установить массажный стол, вытянулась контурами конструкция, по форме напоминающая лодку, до краев заполненную субстанцией цвета зеленого моря. От нее исходил оглушающий запах тины. И дым папиросы Макарыча не перебивал эту вонь. На поверхности выделялось пятном полотенце, словно скрывавшее нечто выпуклое.

И Катерине стало не по себе.

Зеркало Меликки, зажатое между офисным столом белого цвета и стулом, дублировало на раме густую зеленую слизь с бортов лодки. Мрамор плитки был вымазан, словно жеребец гарцевал в небольшой комнате и запрыгнул в зеркало, оставив после себя следы.

Зажав нос ладонью, Катерина прошла к столу, достала из ящика пульт кондиционера, щелкнула кнопкой.

– Степан Макарыч, а это, собственно, кто? – Катерина обвела взглядом помещение и кивнула на женщину, а потом и на лодку. – А это зачем? И где Фил? Что происходит?

Она чувствовала себя на грани истерики: как могла попасть в салон какая-то лодка, набитая тиной? Отвратительное зрелище, и запах такой же. Как отреагируют мастера, клиенты? Что вообще за бардак и кто эта круглолицая женщина?

– Присядьте, Катерина Владимировна, в ногах правды нет, – Макарыч загасил папиросу о тугую струю воды в умывальнике, подставив стул, усадил Катерину.

– Рапортовать особо и нечего.

Волков выпрямился, осерчал лицом, посерел вмиг, Катерина и в полумраке это заметила.

Он прошагал к лодке, теперь Катерина отчетливо разглядела тугие резиновые борта, перемазанные тиной.

– Товарища Филарета, Фила, нашел и в расположение, как есть, целиком доставил. Но путем окольным, потому как не имелось иного.

Катерина слушала и не слышала. Голос Макарыча звенел, прерывался, вяз, словно в тумане.

Только одна мысль мухой билась в ее голове: «Где Фил, где он, если нашелся? И почему не выходит, не обнимает ее, не целует? Куда его спрятали? Зачем эта лодка?»

Кондиционер взахлеб высасывал[Улин12] из помещения затхлый дух, отдавая взамен насыщенный прохладой поток. Дышать стало легче. Босая женщина молча зажгла свечу, установила на блюдце и, встав на колени у носа лодки, положила на борта руки. Катерине вновь стало не по себе.

– Где Фил, говорите уже! – даже не спросила, приказала Катерина глухим голосом, не терпящим возражений.

– Тут, значит, Фил, Катерина, в неловкой сохранности, – отшагнул в сторону Волков, указывая на буро-зеленую массу в лодке. – В цельности, главное. Айно помогла, Анна, по-вашему. Меликки ее прислала, да позже об этом, – он кивнул на женщину, и та едва заметно улыбнулась.

Катерине сейчас казалось, что голова ее похожа на лампочку.

– Одна беда, Катерина, показания по здоровью у товарища Филарета слабые, обездвижен он, но… – Волков сделала паузу, качнулся на носках, заложив руки за поясной ремень, отчего полы пиджака распахнулись. – Анна мозговитая девка, дело свое крепко знает. Как у вас говорят, мастер. Продержит, значит, товарища Филарета в болотной тине, сколько потребности будет. А дальше… – Макарыч пожевал губами, словно подыскивая нужное слово. – Надо к жизни его возвращать, и на то у Меликки мыслишка имеется, она вам и сообщит.

И замолчал в тяжком раздумье, не рассказывать же Катерине Владимировне про случайную пулю в груди Филарета. Ну не свезло, вот так получилось.

Волков скривился, словно соль на губах почувствовал, потрогал живот возле ремня, куда шустрый толстяк выстрелил, почти не целясь, да рана затянулась, волчья шкура и не такое выдерживала. А ведь хорошо – зеркало в том доме имелось, а то помер бы Филарет.

Волков молчал, вспоминая сцены ночного боя, морщился, жалея пистолет, отобранный у толстяка и выкинутый в мусорный контейнер. И только тогда Катерина поняла, что там – в лодке, заполненной тиной.

– Фил…

Катерина глазам не могла поверить. Ноги не держали, она бухнулась на колени, по-собачьи подползла к пахучей лодке, положила ладони на резиновый борт. Круглолицая аккуратно сняла полотенце. Лицо Фила, обмазанное грязью болот, не реагировало на свет и выглядело трагично.

– Он жив, но спит на берегу далекой Маналы, не переплыл еще безвозвратно на другой берег. И пока не разбудим – ничего не случится, а как глаз откроет – так и покинет нас, не удержать, – мягко, нараспев, с характерным для карелов выделением окончания слова, поясняла Анна. – Нужно нам тело здорового мужика, перенести в него боль мальчика. Меликки сказала, ты знаешь как.

«Она знает? С чего бы вдруг», – ужаснулась Катерина, вглядываясь в маску скорби на лице ее любимого Фила. Слезы покатились непроизвольно, и она ничего не могла поделать. Жизнь, бабуля, зеркало, салон – все вдруг показалась ненужным, неинтересным, пустым. Катерина не удержалась, поднимая голову:

– Какая же сволочь сделала это? Кирилл?

Она сжала до хруста зубы, и казалось, они раскрошатся в хлам. Губы посинели и ногти впились в резиновый борт лодки, ярость бушевала в ее сердце огнем доменной печи.

«Это Кирилл, Кирилл, Кирилл», – стучало в висках, и, не замечая, она шептала это, словно проклятие.

Готова была сейчас побежать, найти и вцепиться в ухоженную шевелюру бывшего и драть до последнего волоска.

– Нет, Катерина Владимировна, не Кирилл, другой охотился, толстый, как шар, хитрый, как кошка, на удивление ловкий. В ваших описаниях таковой не имелся, но обезврежен и боле не опасен, – отрапортовал Волков.

Катерина вяло улыбнулась: «Не про того ли толстяка подумала узбечка, а если так, то в салоне пригрелась шпионка, и наверняка ниточка тянется к Кириллу, а кому еще это надо». Катерина кивнула в сторону женщины, словно забыла, кто это:

– Что за Айно, Степан Макарыч?

– Меликки прислала, времени не было предупреждать, – отозвалась наперед Анна, не поворачивая головы, накладывая куски тины на впалые щеки Фила. – Была я в услуженье Лоухи, хозяйки Северных болот. Устала от грязной работы, словами не описать. Меликки меня откупила. К себе в лес забрала.

– Вроде как повышенье по службе, – вставил довольный Волков.

Анна улыбнулась, но, видно, не поняла.

– Полста лет я при Меликки, теперь и вам пригожусь, вы такая красавица, хорошей хозяйкой станете.

– Степан Макарыч, про тело здорового мужчины не поняла, это она о чем?

Услышала объяснение про рану Фила, проломленный нос и перебитые кости. Рыдала потом всю ночь, несмотря на выпитую ударную дозу успокоительного.

Кондиционер в массажной выставили на максимально низкую температуру для охлаждения. Резиновую лодку, взятую Волковым неизвестно где, Катерина в тот же день заменила на акриловую ванну на ножках, доставленную грузчиками из интернет-магазина. В ее белое ложе аккуратно переместили тело Фила. Отгородили угол ширмой от посторонних.

Позже Катерина представила Анну персоналу как специалиста по оздоровляющим грязевым ваннам, что в принципе соответствовало действительности. Мастера неодобрительно поглядывали на вновь прибывшую, и Анна старалась не покидать помещения без крайней необходимости. Катерине казалось, что та появляется исключительно ночью, проводя день в зазеркалье. Но, заходя проведать любимого, всякий раз сталкивалась в дверях с помощницей. «Как боец на посту», – шутил Волков, и Катерина чувствовала умиротворение от мысли, что за Филом присматривают.

Жизнь в салоне наладилась. Катерина научились бороться с запахом аромалампами, комнату от посторонних закрыли, мастера вопросов не задавали. Увольнять Гузель Катерина не стала, Волков за ней наблюдал. Оставалось дело за малым – добыть здоровое мужское тело, и Катерина считала, что это непременно должен быть Кирилл.

Степан Макарыч поддерживал мнение Катерины и изложил свой план по-военному коротко и вразумительно:

– Первое: выяснить необходимое. Разведать места дислокации противника, прощупать входы-выходы, подготовить инструмент и транспорт для перемещения.

Тут Макарыч уточнил, что проход через зазеркалье в этом случае не подойдет.

– Второе, – раскладывал доводы Волков. – Организовать тылы. Вам, Катерине Владимировна, подготовить заговоры и заклинания для переноса боли. И третье, – загибал пальцы Волков. – По готовности – брать языка.

Катерина слушала, кивала, соглашаясь с каждым пунктом.

Как Кирилл мог пойти на такое, Катерина не осознавала, не укладывалось в голове – нанять шпану, чтобы избить обаятельного и всегда спокойного Фила из ревности?

Она перебирала события последних месяцев, и ответ напрашивался сам собой – Кирилл виновен. Ее сознание требовало незамедлительной мести.

Тело Фила нуждалось в обновлении грязи с болот, и каждые три дня Анна накидывала свежую из зазеркалья. Этот момент напрягал Катерину, и хотя старую тину Айно возвращала старательно в зазеркалье, запах в момент смены усиливался. Волков без спроса занял у дворника лопату, чтобы сподручнее было Анне закидывать жижу. Дворник-таджик носился под окнами возбужденный, снег то сыпал, то стаивал, оставляя вязкие лужи, и он ругался, что нечем рассыпать на тротуары песок. Катерина выделила денег на новую лопату, попросив Волкова оставить нехорошие привычки.