Надежда и ранее сталкивалась с феноменом целеполагания, знала, если заморочиться на цели до головокружения, до изжоги, не отвлекаться на суету и рутину, телефоны и прочие социальные сети, то подсознание, скооперировавшись с мировым космосом – где-то она про это читала – подстроит нужную маршрутную карту и запустит стартовые процессы.

В середине ноября Наде, погруженной в поиск химической составляющей «кристалла любви», неожиданно пришел звонок на WhatsAppот Яны, сокурсницы по институту, сто лет назад пропавшей с горизонта событий.

– Але, Надин, хау дую ду, моя дорогая?

Надя отлично помнила дородную блондинку с зычным голосом, похожую на торговку с рынка. Яна училась на кафедре «Химических методов анализа и контроле качества в производстве», и Надя потом жалела, что пошла на «Синтез органических соединений», потому как девочки с Контры – так между собой называли факультет Яны – успешно устроились в приличные компании и концерны, в отличие от Органиков.

Они познакомились на совместной институтской вечеринке. То ли 8 марта было, то ли еще что. Сидели за общим столом, постепенно накачиваясь шампанским, и Надя, посмеиваясь, наблюдала, как Яна клеит Валеру Черкасова с их потока.

«Хороший такой кобелек, – как сказала бы Мара, – породистый».

Да только Валера неровно дышал в сторону мальчиков, и у Яны подкат обломился. Она расстроилась и разгневалась, и позвала Надю курить, шепнув, что есть полкоробка афганки. Не к месту закончился и шампусик. Яна желала догнаться, завелась, потребовала добавки, магазин был в трех минутах, и Надя одолжила ей денег. С той поры за Яной повис долг в пару тысяч.

Они потом созванивались несколько раз, задружились. Они даже были внешне чем-то похожи: обе блондинки, высокие, пышные – в институте их называли «сестрами».

Янка, не смотря на веселость характера и разнузданность в отношении мужиков, коих меняла на раз-два, не задумываясь, училась достойно и универ, как и Надя, окончила с красным дипломом. А после исчезла с радаров. Вот так, испарилась, будто белогривой девицы не было вовсе. Надя слышала краем уха, что та устроилась вроде за рубежом, однако на звонки и на письма подруга не реагировала, и чувства Нади к ней поостыли.

Но сейчас Надежде стало весьма интересно, всколыхнулись припорошенные временем студенческие воспоминания.

– Какими судьбами, лапуль? Сколько лет ни слуху ни духу! Куда ты пропала?

– О, живу в Париже, Надин, и через пару дней буду в Питере. Потому и звоню, пора свидеться, посидим, поболтаем. Ты как вообще, замуж не выскочила?

– Ну как сказать, и да, и нет, лапуль.

– Интересно, значит, в разводе. Родила кого?

– Мимо, лапуль, пока не планирую.

– Это хорошо, по ходу, свободна от обязательств. С работой как?

С работой? Тут Надя едва не икнула. А что с ней, с работой случилось хорошего?

Надежда пахала на финансово упитанную семью, три дня через два, и дабы не мотаться, проживала свои смены за городом в густом лесном массиве, в окружении корабельных сосен. Хозяйка представляла собой тот тип людей, что любят встревать в разговоры, давать поучительные советы, чувствуя себя всегда правыми, и не терпят критики и возражений.

Ближнему окружению, хозяйка позволяла называть себя Раей, остальным – Раисой Эдуардовной. Обслуга окрестила ее «Сельдью».

Высокая, худая, с сильными жилистыми ногами, втянутым животом, с неразвившейся грудью, она разговорила нарочито громким, не допускающим возражений голосом, курила сигареты без фильтра и не снимала темные очки в золотой оправе.

Надя выхаживала на прогулки и прочие мероприятия круглолицего карапуза Пауля, а худая, вертлявая гувернантка Елена, в совершенстве говорившая на китайском, оберегала ангелочка Христи. Пятилетним близнецам в громадном доме под сорок комнат выделили третий этаж целиком и разрешали абсолютно все.

Капризный Пауль не укладывался спать и к десяти ночи, щелкал пультом в телевизоре величиной с автобус и по громкой связи умудрялся болтать с отцом-китайцем, на дисплее планшета похожим на перезрелую грушу. Папаша промышлял контрактами с Россией, дома проявлялся редко и разговаривал с детьми на китайском и английском языках одновременно.

Сельдь, прожившая осознанное детство и юность в Праге, где ее отец прозябал в канцелярии Российского консульства, в совершенстве владела чешским и польским и детей приучала к языку родины, как она выражалась. Отечеством искренне считала Прагу, где, собственно, появилась на свет и провела счастливые золотые годы.

Кудрявая, словно ангел, Христи, могла сутками прыгать на батуте посреди комнаты, и гувернантка Елена боялась, что когда-нибудь ребенок спланирует в стену или в окно, и только пусть – если тому суждено случиться – это произойдет не в ее смену.

Раиса Эдуардовна терпеть не могла прислугу, считая всех нахлебниками и тунеядцами, и любовь – как она себе представляла – отдавала коту Шервуду, которого раскормила до размеров свиньи.

В обязанности Нади входило присматривать и за рыжим монстром – насыпать корм, менять наполнитель в кошачьем туалете размером с Надину кухню, помогать шестнадцатикилограммовому животному взобраться на диван, дабы хозяйка пригладила шерстку и поцеловала чудовище в носик.

Работа была непыльная, платили весьма прилично, правда, с длительными задержками, и тогда у Нади возникали финансовые пробоины, но это ее не сильно заботило.

Ей нравилось ощущать себя в потоке языков, царящих в доме. Она охотно отвечала на вопросы папаши Куан-бо на китайском, перекликалась с Еленой, отмечая свои огрехи в произношении, тут же переходила на английский с Христи, объясняя, что не стоит рисовать на паркете из выбеленного дуба черным фломастером. Следом кидалась спасать Пауля, что залезал без страховки на альпийскую стенку, выстроенную в детской размером с небольшой кинозал. И попутно объясняла малышу на чешском, как прекрасно он подготовлен к настоящим горам, и у нее есть подруга, альпинистка-профи, и она уговорит ее провести для Пауля мастер-класс.

С Сельдью из вежливости Надя общалась на польском. Раиса Ивановна считала, что чешский – устаревшая и исковерканная форма польского языка. Помимо французского, который Надя готовила к вторжению в Шамони, в поток сознания замешался теперь и испанский, а итальянский освоила ради духовной любви к Тото Кутуньо.

Наде казалось, что все языки мира заложены в ячейках памяти самой природой, но запечатаны в отдельных ящичках памяти, как в саркофагах. Надо лишь подобрать ключ к нужному и достать неизвестные звуки и буквы, а дальше подключается сознание, и вуаля:

– The trick was a success![27]

На вскрытие кода нового языка Надя отводила по часу каждое утро и столько же перед сном. Закрывала глаза и представляла, как отыскивает нужный контейнер из многих других, выложенных в ряд, и методом подбора, применяя предыдущие ключи, подбирает подобно шифровальщику правильный код.

Иногда процесс занимал у нее два-три месяца, в случае с китайским – полгода. Наконец крышка саркофага сдвигалась в сторону, Надя чувствовала запах нафталина и затхлости.

Двадцать семь лет взаперти собственного подсознания – почти вечность. Оголялись горки букв, стопки слов, сочетаний, глаголов, фразеологизмов, местоимений и идиом, и Надя смело выгребала содержимое и кидала в воображаемую реку сознания, что переливалась всеми цветами радуги.

Процесс запускался, но случались и сбои. Языки путались меж собой, слова подменяли друг друга, прятались буквы и звуки, словно играли в прятки.

Ей приходилось сосредотачиваться в попытках навести порядок. Первый рабочий опыт она получила с чешским. Ее поразила простота восприятия этого языка, и она легко прочла новый роман модного тогда писателя в оригинале.

Надя решила – лед тронулся наконец, и на радостях устроилась в чешскую фармкомпанию. Попыталась стать переводчиком. Конфуз случился на первых переговорах с российским представителем от Минздрава.

Директор фирмы, молодой амбициозный чех в запале произнес ругательство, и Надя, не моргнув, выдала российскому чиновнику текст, слово в слово. На этом ее карьера закончилась.

Со временем Надя стала мудрее, но ее путаница в языках приводила, например, Сельдь, в ярость. Да и детки не отличались спокойным нравом. Именно в общении с близнецами Надя вдруг осознала, что собственных детей ей не хочется вовсе.

Да, работу, вероятно, можно и нужно сменить.

Хрипловатый голос Яны в трубке вибрировал.

– Але, уснула, Надюш?

– С работой не фонтан, – вздохнула радостно Надя. – Есть предложение?

– Ха, Наденька, у меня предложение, от которого нельзя отказаться.

Париж? Ей не послышалось? Она зовет ее в Париж? Надежда подпрыгнула, едва не уронив телефон, хотелось запеть от счастья. Как все совпало! Правда, наперекор картинке будущего, показанного Катей, зато она уже овладела французским, и получается, что не зря. И Шамони, эта деревня с веселыми пестрыми крышами, уже показалась близкой, радушной и милой, и не так далеко от Парижа, и она сгоняет туда, найдет Мотю и плюнет в наглую морду.

Хотя нет. Пусть сидит эта сволочь в снегу, без ее любви и прекрасного тела. Больше никогда, никаких спортсменов.

Голова ее закружилась. С чего бы вдруг она взъерепенилась, спросили не про желание поехать в Париж, а вообще-то про работу. Дура. Была, есть и останусь.

Зычный голос Яны опять привел Надю в чувство:

– Але, блин, что за связь, але…

– Я на проводе, лапуль, не кричи, все окей. Что ты сказала про предложение?

– Имеется одна позиция, это, если у тебя не выветрились институтские знания. Сколько атомов водорода имеет алкен

С – С=С – С-С?

Мозг Нади, последнее время погруженный в область синтеза, стремительно провернул формулу и выдал ответ:

– Обижаешь подруга, десять.

И Янка Свиридова, взамен двух тысяч рублей застарелого долга, легко и непринужденно протянула ниточку из города Парижа в ту часть жизни, которую Надя позже назовет «Великой тропой на Олимп». Туда, где не было мамы, Сельди с детьми, Матвея и золоченых куполов Исаакия.

В декабре, перед Новым годом, Надю уже как сотрудника международного химического холдинга пригласили на корпоративную тусовку. К тому моменту Надя вскрыла саркофаг с испанским и успешно оттачивала разговорный навык, но главное, была в паре шагов от нужной ей формулы. На корпоратив Надя пришла в роскошном розовом платье, облагающим тугую, словно нераспустившийся бутон, фигуру. В прическу вплела белую ленту, на ногах были черные, уже действительно дорогие туфли, а не армян-стайл, купленный на распродаже за три тысячи.

После обильных речей и тостов, когда подвыпившие и утолившие голод сотрудники, развалившись на венских стульях, жаждали зрелищ, на сцену выдвинулись музыканты.

Яна Александровна, сменившая по замужеству фамилию на Хольтмаер, попросила оркестр сыграть зажигающий мотив для ее одаренной подруги. И Надя кружила посреди зала, отстукивая каблуками чувственное и страстное фламенко, завораживая и возбуждая публику.

Гости из жаркой Мексики, прибывшие по «обмену опытом», отбили ладони, аплодируя Наде, и, казалось, изошли слюной как жеребцы, проскакавшие сотню миль и вставшие в очередь у водопоя. Они любезно пригласили танцовщицу за свой столик, удивлялись мягкости ее произношения и цокали языками. Надя всматривалась в их копченые лица, но не наблюдала ни единого образа из картинки «ее чудесного будущего». Как не обнаружила у мексиканцев и тату на запястье с головой собаки и завитушкой El Perro.

– Значит, еще слишком рано, – шептала она, позволяя красавцам с желтыми прокуренными зубами в смокингах целовать ее руку. – Это лишь кончик нити, ведущий в рай.

К моменту эпохальной встречи, изучив засевшую в голове картинку перестрелки в пустыне, наковырявшись в сгустках интернета и картах Google, Надя приблизительно вычислила, где, возможно, находится тот умопомрачительный дом с бассейном в окружении пальм.

Ее замок. Там небо плескалось синью в белизне облаков. Там плавились в лучах солнца терракотовые черепичные крыши. Там перекатывался прохладной волной океан. Этой точкой мог быть штат Синалоа.

Ее дом находился в самом центре «Мексиканского опиумного треугольника», и Надю сей факт не смущал совершенно.