Фил не отвечал на телефон и не появлялся в салоне, и это обстоятельство ввергло Катерину, успокоившуюся после обряда с Жанной, в новое состояние напряжения и дискомфорта.

Мара уточнила у мужа, но и большой чиновник о помощнике был ни сном ни духом, как говорится.

Филарет Антонович Метельский не был зарегистрирован в сетях Facebook и Instagram, и даже аккаунт ВКонтакте у него отсутствовал. Не звонил в день исчезновения Катерине, друзьям и знакомым, не оставил записок и СМС. Просто исчез.

«Это совсем на него не похоже», – утверждала Мара. Ситуация выглядела странной. Катерине лезли в голову навязчивые мысли, одна хуже другой, и она намеревалась уточнить у бабули, как ведьмы разыскивают пропавших. Катерина это делать еще не умела.

Мара, словно заправский следователь, предложила поработать «на земле», съездить на квартиру Фила и прочие уголки его обитания. По месту официальной регистрации Филарета в отреставрированном доме на Добролюбова консьерж заявил, что не видел жильца несколько дней.

Катерина с Мариной потоптались перед дубовой дверью, выжимая кнопку звонка, реакции – ноль. Следов взлома заметно не было. Машина Фила, «Мерседес» белого цвета с глубоко тонированными стеклами, скучал у подъезда. Судя по подсохшей грязи, технику явно не пользовали последнее время. Салон оказался пустым, Мара просветила его насквозь фонариком.

Катерина с Волковым сходили в ночной клуб на Марата, столь любимый Филом. Обслуга узнала человека на экране Катиного телефона. Мол, захаживал часто, последнюю дату появления вспомнить не смогли; такой поток, знаете ли, разве упомнишь всех. Катерина обзвонила большую часть больниц, крупные морги и две психлечебницы. Мара с помощью семейного адвоката прошерстила местное отделение полиции на предмет временно задержанных. Никаких результатов.

Господин Касаткин дал распоряжение поднять личное дело, и девушки выудили адрес и телефон матери Фила в Москве. Разговор провела Катерина. Выяснили намного, Филарет звонил неделю назад, обещал приехать под Новый год. По личной просьбе Касаткина полицейские чины города прислали следственную группу вскрыть квартиру на Добролюбова. В качестве понятых вызвались поприсутствовать Катерина и Волков.

Дверь полицейские открыли весьма аккуратно, и Степан Макарыч долго качал головой и шепотом задавал вопросы спецу в темном пальто. А у Катерины вдруг ослабли колени, замутило. Она прислонилась к стене, едва вступив в знакомое ей пространство.

Полицейские грубо протопали мимо. Из разпахнутой двери потянуло Bulgari, одним из любимых ароматов Фила. Квартира в стиле модерн выглядела гармонично и сдержанно, и Катерине особенно нравился широкий диван из кожи цвета ультрамарин, что красовался в центре зала в окружении круглых торшеров. Она вспомнила, как совсем недавно они красиво занимались любовью, пили вино из тех пузатых бокалов. А теперь Фил пропал.

К горлу подступил ком, в глазах защипало. Не сейчас. Она смутилась, встряхнулась. Взяла себе в руки. В квартире неуловимо пахло еще и кофе, ни единого намека на хаос, будто человек только вышел и скоро вернется.

«Следов присутствия посторонних в квартире по Добролюбова, д. 21, обнаружено не было» – занесли позже сыщики в протокол.

Волков, прищурившись, неодобрительно поглядывая на бесцельно слоняющихся полицейских в бахилах, натянутых на грязные ботинки, потащил Катерину к шкафу.

– Раз-решите заглянуть, Катерина Владимировна, имею некоторые соображения.

Она кивнула. Сыщики присели на кухонный стол, отделанный белоснежным мрамором, попросили паспортные данные понятых. Необходимо было заполнить протокол вскрытия квартиры и зафиксировать отсутствие следов посторонних.

Катерина и не подумала, что спросят документы у Волкова, пришлось наврать, якобы забыл, и на ходу придумать данные из головы.

Степан Макарыч рылся в широком шкафу спальни.

Катерина выложила полицейским паспорт для протокола и зашла в гардеробную. Волков вывесил пару рубашек на плечиках, бежевый костюм, джинсы, желтый пуловер. Бельевые ящички застенчиво приоткрыли уложенные в стопки трусы и носки. Разноцветными змеями извивались на перекладине брючные ремни. Степан Макарыч тронул Катерину за локоть.

– Нательное это, Катерина – свежее, неодеванное. А мне бы для эхспертизы, бывалое в употреблении.

– Бывшее, Степан Макарыч, бывшее в употреблении, – улыбнулась Катерина.

Капитан часто говорил языком ушедшего времени, а иногда будто штампованным, казенным. Катерине становилось смешно, хотелось приучить бывшего офицера к новым выражениям, чтобы он не попал впросак. Или волка научить? Того, настоящего.

Она задумывалась о коллизиях Макарыча в волчьей шкуре, что делал, что чувствовал? Про первую жизнь она уже более-менее узнала.

Волков пригнулся, повел широкими ноздрями, исследуя воздух.

– По соображениям обоняния, Катерина, проверить бы исподнее, кальсоны там, портянки ношеные, сапоги опять же.

В однобортном костюме в крупную серую клетку и в широких брюках, купленных Катериной в торговом центре, Степан Макарыч мог легко сойти за советского домоуправа. Не хватало лишь галстука и очков с круглыми стеклами в роговой оправе. Этакий зануда-интеллигент из 80-х.

Но внешность обманчива. Катерина слышала в первые дни его появления, пока Волков жил в ее гостиной за стенкой, как по утрам он кряхтел и отжимался от пола, затем приседал, громко выдыхая. После зарядки выходил на балкон и молча курил, выпуская в сырой питерский воздух тяжелые клубы папиросного дыма.

В первый же вечер Макарыч попросил Катерину изложить «боевую» обстановку и выдать личные данные: родные, друзья, недруги и враги, знакомцы и прилипшие. Катерина не сразу приняла слово «прилипшие», но Волков набросал примерный портрет, и выяснилось, что в ее окружении есть и такие.

На второй день своего появления Волков не церемонясь спустил с лестницы Кирилла. Вышел в восемь вечера на длинный и требовательный звонок, накинув пиджак на поджарое тело, поприветствовать наглого и непрошеного гостя. Катерина на площадку не пошла, включила камеру, но Степан Макарыч закрыл обзор объектива широкой спиной. Спикерфон отлично передал диалог, начавшийся с бурного возмущения Кирилла.

– Папаша, вы дверью ошиблись, какого хрена тут топчетесь. Хозяйку могу увидеть? Друг я ее.

Странно, ей показалось, будто на площадке как минимум трое, потому как низкий хриплый тон говорившего Катерина не опознала, но от него стыла кровь.

– Слышь, сявка, что на рога лезешь, горбатого к стенке лепишь. Я твое мурло насквозь вижу, а ну, потерялся на раз-два отсюда.

– Вы что несете, товарищ? – голос Кирилла поблек. – Я не понял, что за наезд, я пришел к девушке, между прочим. И прошу говорить вежливо.

– Тебя укачало, походу, сучонок, леща из себя не строй, отколись от девки, а то на вилы посажу, падла.

Долетело злобное шипенье Кирилла, сдавленное мычанье, грохнулось что-то тяжелое, застучало по ступеням. Голос Кирилла выкрикнул что-то матом, хлопнула дверь, и все стихло. Она подумала, что вот так наказывают шкодливого кота, нагадившего в неположенном месте.

В душе разлилась благодать, прям как в кино, когда преступник уходит от наказания, но потом его настигают и все-таки бьют. Катерина улыбнулась и поскакала на кухню вприпрыжку, словно школьница, посмотреть в окно, как побитый бывший садится в машину.

Волков вернулся нервный, с красным носом, желваки ходуном ходят, покачал взъерошенной головой.

– Субъект, Катерина Владимировна, непростой, доложу вам, будем решать поставленную задачу.

Какое-то время Кирилл не появлялся на горизонте, она и машины его не наблюдала, и состояние скребущей тревоги ее отпустило. Спустя время вообще позабыла про бывшего.

А сейчас вот всколыхнуло.

– Ну так что, Катерина, – вывел из раздумий голос Степана Макарыча, – исподнее грязное где нынче хранят?

Она повела показать ему ванную и научила открывать стиральную машину. Волков отстранил Катерину, ловко вывалил на пол грязное белье, засунул в приготовленный пакет красную майку Фила, туда же положил рубашку с разводами пота.

Заглянул молоденький сыщик, удивленно покачал головой, Катерина пожала плечами. «Если не спрашивают, лучше лишний раз не болтать», – так ее учил Фил.

В другой пакет, уже в коридоре, Волков с молчаливого согласия присутствующих закинул ботинок и спортивные туфли. Кате показалось, что блюстители закона на уровне инстинкта чувствовали авторитет Макарыча, не задавали вопросов. Веяло от Волкова какой-то грубой и первобытной силой.

Изначально Катерина подумывала поселить Степана Макарыча в салоне, пустовала комната для массажа. В ней имелись стол, диван и душевая кабина, а массажиста подобрать пока не смогли. Но, взвесив текущую ситуацию, Катерина сняла для Макарыча однокомнатную квартиру в пятиэтажке напротив собственного дома. Кирилла припугнули, конечно, это здорово, но лучше пусть охрана живет по соседству, мало ли что.

Она купила Макарычу простенький телефон, научила пользоваться. Выяснилось, Волков не видел и дисковый аппарат, а помнил только вертушку. Катерина не опознала значение мудреного слова.

– В доме стоял у хозяев лакированный телефон, черный. – вспоминал Макарыч, трогая крохотные серые кнопки мобильного телефона заскорузлыми пальцами. – Провернул ручку три раза и жди, пока не ответили. Девушка потом выспрашивает номер. Скажешь ей, она и соединит.

Катерина ждала историю про нелегкую судьбу, тяготы войны и прочее, но Волков по большей части молчал.

«За что капитана „Смерша“ обратили в волка, – гадала Катерина, – какого рода провинность отрабатывал он семьдесят лет у бабули? Куда отправится дальше?»

Вопросы не то что терзали, тлели угольками, то затухая, то разгораясь.

И все же она разузнала.

– Макарыч, а как ты на фронт попал?

Они сидели в ее кабинете, на круглом циферблате настенных часов стрелки отщелкивали минуты, ветер играл за окном мусорным пакетом, жмурилось золотыми нитями солнце сквозь тучи. Макарыч, сидя на стуле, задумчиво смотрел в окно, прихлебывал крепкий донельзя чай. Напиток он называл «чифирь». Заваривал четверть кружки «Английского чая для завтрака» и давал настояться.

Катерина однажды сделала два глотка, от горечи свело рот и живот перекрутило, словно пружину.

Она пробовала подключиться к «эфиру» Макарыча, но после нескольких неудачных попыток оставила «прослушку» в покое. Перескочила, собственно, на историю.

– Бабуля про семью твою говорила.

– Аккуратная Меликки, – усмехнулся Макарыч, отставляя горячую кружку. – Лишку не сболтнет. Скажу, что вспомню, Катерина Владимировна, не обессудьте.

Ну так про семью. Сорок второй шел. Январь, холод собачий, помню – рукавицы не выдали, я руки под мышками сугревал. Намело по пояс, снег валит и валит не переставая, небо – портянка серая, день с ночью путается.

Нас на подводах подвезли, сгрузили у вокзала железнодорожного. Ну, думаю, встанем на постой до поезда. Здание станции вот оно, оконца в инее, дым из трубы валит, а мы-то в тулупчиках на рыбьем меху, от холода трясемся, костями бьемся. А нас до тепла не пущают: комиссары, мол, там, о судьбе нашей кумекают. Куда денешься, ежимся в ожидании погрузки. Я в семье, почитай, за старшего, ну и отлучился за кипяточком, неподалеку была будка обходчика.

Тут мессеры… самолеты, значит, ревом небо порвали, а потом и землю вскрыли, и души наши. В клочья, Катерина Владимировна, разнесли все вдребезги. Всю жизнь думал – нет ни рая, ни ада, все поповские выдумки. Оказалось, ад совершенно точно имеется, на земле он в военное время. В общем, засвистело и забурлило. Вокзал спичкой вспыхнул, зарница до неба. В небо и грязь, и снег, все в огне подняло. Семью разом накрыло, не мучились. Разметало, разрубило, точно картошку пережарило. Кони, люди, где чьи кишки да кровь, не понять, по перрону лишь кости обугленные. И от вокзала кирпича груды остались, вагоны в крошево, деревяшки тлеют да рельсы шипят. Сорок трех братьев потерял в одночасье – земля им пухом.

– В смысле – братьев? – растерялась Катерина. – Почему так много, я думала, жена, детки, простите.

– Да что вы, Катерина Владимировна, жена моя – воля по жизни, в первой ее части – вор я.

Погоняло – «Антихрист», прозвище такое, простите. Пятерик отсиживал, статья 169-я, хищение, ну да прочее там. В тридцать восьмом в хату вошел, третья ходка, стаж нарабатывал, тут война.

В конце января сорок второго отобрали народ в штрафбат, я не препятствовал, первым пошел, решил – сбегу по дороге, не с руки вору за советскую власть биться. Повезли нас на станцию, чтобы на фронт, значит. Да не случилось.

– А как же остальное? – ужаснулась Катерина.

Недостающие пазлы в голове вставали на места. Вот откуда наколки и непонятный сленг на лестнице с Кириллом. Образ Макарыча обрел глубину и четкость.

– Ну вот форма ваша, контрразведка и СМЕРШ?

– На станции той, Катерин, вор Антихрист под снегом остался, с ребятками. По соображениям ужаса я ксиву с убитого лейтенанта подхватил, документы это. Форму снял, валенки стянул с трупа по соседству, бушлат опять же, и в сторону фронта подался. В Москву, значит. Злостью на гансов кашлял, за братков желал мстить, слово дал. Добрался на перекладных до Солнечногорска. Вижу, солдатики топчутся, а то дивизию грузят, двенадцать составов. Вот, думаю, туз мне в масть – дальняя дорога. И документы вроде как в соответствии. Так попал на Калининский фронт. Дошагал до Витебска, с ранениями, контузиями, выслужился до капитана, медаль вот за боевые. Все честно. Привычки блатные из души пытался вытравить, до конца не получилось, доложу я вам, ожогом внутри те расплылись, не выводятся. По-людски говорить навострился – уже событие для меня. Бывает, по всегдашней привычке матерюсь, но сдержанно и по делу.

Волков задумался, лицо приняло пепельный оттенок, будто вспомнилось что жестокое, неприятное. Молчала и Катерина. Ничего себе поворот – волчара, шагнувший из зазеркалья капитаном с давней войны, в прошлом еще и зек. А за какие такие заслуги-провинности попал в зазеркалье? Может, не столько наказание, сколько награда? Не заметила, как вслух сказала.

– Не знаю, Катерина Владимировна, объясненья не дали. В мае сорок четвертого прорвалось тонкое, под Минском, помню, стояли.

Вечер, дело к ужину, повара кашу затеяли, от запаха тушенки живот в ремни крутит, и вдруг срочно вызывают офицеров в штабную палатку. А я, простите за подробность, Екатерина Владимировна, заигрался с Валюшей, сестричкой из медсанбата. Миловидная была девушка, душевная, не выжженная войной. Спирта мне принесла, трофейных галет, и присели мы в недалеком лесочке, подальше от чужих глаз.

Тут вестовой по тропе летит, Ванька, шальной от страху, глаза на выкате, пыль сапогами взбивает. Заметил нас, выдал про немецкую речь в землянке, офицеров СС, что курить якобы выходили. Мне бы выяснить необходимое, а я бегом, в голове хмель с задором перемешался, на ходу автомат готовлю. Влетаю в землянку, а там фрицы в черных мундирах, морды в фуражках. Повернулись, руки вскинули, как заорут: «Хайль Гитлер!»

Взорвался в моей голове фугас, не иначе. Разнесло вдребезги мысли и представления, палец жал на курок, пока патроны не кончились. Всех положил. Начштаба едва дышал, полковник дивизионный, дрянной человек, на крота похож, из носа волос торчал, вечно спиртом несло за версту. Он и прошептал, что готовились к спецзаданию, рейду по тылам.

Душой я измучился, Катерина Владимировна, в голове бурлит, понимал, что неправильно сделал. Мучился, и выхода нет ни в какую сторону. Угнал штабной «Виллис», линию фронта перескочил и в лес, к партизанам. Не дотянул, попал под обстрел. Очнулся в мохнатом обличье.

Катерина молчала, не могла картину представить – не вырисовывалось ни одного четкого образа, только как будто тянуло тиной.

Волков попросил на детальный поиск пару суток и исчез. Катерина в быстрый исход дела не поверила, решила просить бабулю обучить ее искусству поиска пропавших, если, конечно, та не позабыла приемы.