Голос Катерины Жанна улавливала будто издалека. Она сидела в сугробе, вокруг расстилалась бескрайняя белая скатерть. Воздух густой, морозный, и странно, что задница на снегу не мерзла. И Жанна шевельнула бледными ладонями.
Пальцы, касаясь снежной крупы, не ощущали прохлады. Где же палата, больница? Все пропало, растворилось, исчезло. Бесконечная синева неба. Нет ни солнца, ни пятнышка туч.
Жанне нравилась безграничность неба, такой вид случается ранним утром в горах, на самой вершине, когда дремлют тучи и не проснулось солнце, и тьма на горизонте, вытягиваясь, исчезает. Ей остро захотелось в горы, впервые за много дней. И тут затылок разжегся огнем так, что потемнело в глазах. Напротив в зеркальном отражении застыла в белоснежном поле далеким пятном фигура с рыжим хвостом за спиной.
Это ее отражение там, далеко, но зачем? Голос Катерины шептал откуда-то издалека:
Выходи, хворь, проявись,
от Жанны тенью отломись,
тенью на землю ложись, с ветром обнимись.
Ключ, замок, язык.
Укко, помоги, старик.
Всколыхнулась поземка, вскидывая охапки снега, подбираясь ближе, пока не закрутила ее плотной вьюгой. Снежинки метались яростно, закручивались на уровне груди в отдельные фонтанчики, но лица не касались. Голос шептал нараспев в унисон с ветром:
Выходи, хворь, проявись,
от тела Жанны откачнись,
на ветер садись,
На ветер-ветрище,
на сильный горбище.
Ключ, замок, язык.
Укко, помоги, старик.
Жанна ощутила, что затылок словно разломился пополам, мир качнулся, жуткая боль залила голову, и ветер затих. Она была уверена, что умерла, не чувствовала ничего, кроме бесконечной боли в затылке.
Вгляделась в себя, сидящую в зеркальном отражении. Из головы выползла серая желейная масса, что зависла над головой, наливалась по краям черным и вытягивалось трепещущей лентой.
Хворь, на ветер садись,
На ветер-ветрище,
на сильный горбище,
На ветре катайся,
никогда не возвращайся.
Пурга подхватила темный край сгустка, подняла в воздух, и он пополз по телу, словно живой, пытаясь схватить, обнять, притянуть.
Лети, хворь, с ветром в леса, через снежные поля,
Где звери не живут и птицы не поют,
Где нет людей, ни старых, ни младых,
Родных нет и нет чужих.
Ветер. Жанна видела, как он оторвал от ее тела мерзкий сгусток – или хворь, да черт его знает, что именно, и понес в снежное зеркальное отражение напротив, туда, где сидела, гордо выпрямив спину, знакомая Жанне фигура. Страшно было подумать, какая участь ей уготовлена.
Там, в сухом лесу, поселись,
От Жанны хворь – откачнись.
Ключ моим словам, замок моим делам.
Слово мое крепкое, дело мое лепкое.
Ключ, замок, язык. Укко, помоги, старик.
Да будет так.
Катерина была наготове, в левой ладони семечки, правой уверенно сжимала молоток. Степан Макарыч выбирал инструмент лично. Долго охал, прохаживаясь вдоль стеллажей «Леруа Мерлен», где закупали «зеркало перехода» и прочие нужности, потом, устав удивляться, вытащил из длинного ряда образцов небольшой молоток с пластиковой рукояткой.
– Вот нужная вам вещица, Катерина Владимировна. Двести грамм, точно по ладошке, примерьте. Зеркало разобьете с одного удара, только бейте по центру.
Она никогда не разбивала зеркал, даже в детстве. Ей казалось, с рожденья знала примету: разбить зеркало – разбить свою жизнь или потерять здоровье. Но тут другое. Как только тень скользнула в зеркало перехода и Катерина почувствовала обжигающе холодное дуновение, скользнувшее будто по щеке, то бросила в прямоугольник пластиковой рамы семена подсолнуха.
Ветер-ветрище, дары забери.
Хвори Жанны в леса унеси.
Будто сквозняк семечки подхватил, они тут же исчезли, и Катерина со всего маха ударила молотком в зеркало перехода. Серебряная поверхность мгновенно просыпалась мелкими осколками на пол. Изображение поля пропало.
– Этого достаточно, болезни не дано вернуться, – выдохнула Катерина, опуская руки.
Жанна на стуле, всхлипнув, потекла набок бесформенной массой. Катерина бросила ненужный уже молоток, вцепилась в подругу, не давая окончательно завалиться.
– Вот и все, Жанночка, вот и все.