Она встретила его утром. Проснулась от странного шума в ванной: вроде текла вода, одновременно словно кто-то шептался.

Сердце Катерины захолодело, всплыла памятная встреча с Кириллом.

Она потерла спросонья нос, подумала: «Может, все-таки кран потек?»

За окном слоилось сизое небо, ветер грыз металл подоконника, в комнате висел полумрак. Катерина включила верхний свет, накинула халат и, схватив телефон, набрала 112, а палец оставила наготове у кнопки вызова, на всякий случай, мало ли что.

Заглянула в зал – никого, пахнет как будто тиной. Странно. В коридоре наткнулась босой ногой на бурые клоки шерсти. Откуда взялись – непонятно. По спине побежали мурашки страха.

Шмыгнула носом, ухватила запах будто сигаретного дыма. Из двери ванной пробивался свет, хлестала вода, кто-то, пофыркивая, умывался, и она решительно нажала кнопку вызова. Хотела уже припереть дверь стулом из кухни, вдруг услышала, как кто-то из ванной напевает до боли знакомую песню.

Это был не голос Кирилла, его баритон узнала бы из тысячи, ну и, конечно, не Фила. Незнакомый голос, хрипловатый и вкрадчивый. Но кто распевает песни военных лет в восемь утра в ее ванной?

Клок шерсти; песни военных лет; «не закрывай на ночь зеркало, внучка». Катерина улыбнулась и ткнула на телефоне отбой. Заглянула в дверную щель.

Над раковиной склонилась оголенная мужская спина с синей восьмиконечной звездой под лопаткой[ML11] и шрамом вдоль позвоночника. Под сапогами незнакомца, черными и чуть приспущенными в голенище, слиплись клоки шерсти, будто пес линялый терся спиной о нежно-розовый коврик, отбросил его в сторону и сбежал. Сбоку на тумбе змеился коричневый широкий ремень, и на желтой его бляхе, что прилипла к столешнице, дымилась короткая папироса. На дверце небрежно раскинулась гимнастерка мышиного цвета с погонами, сверху взгромоздилась фуражка с синим верхом. Незнакомец мурлыкал вполголоса:

Катерину как током прожгло. Песня военных лет. Не то, чтобы она любила фильмы про войну и шествия «Бессмертного полка», нет, просто песни эти знакомы каждому русскому. Она распахнула дверь. Подхватила:

Человек обернулся, щеки выбриты до синевы, на шее сверкнул медальон с причудливым знаком.

– Давай закурим, товарищ мой. Доброго утречка вам, Катерина батьковна, – он криво улыбнулся, выпрямился, сжимая в руках ее бритву для интимных частей, и звонко щелкнул сапогами. – Извиняйте, что потревожил.

– Доброго, Степан Макарыч. Не ожидала, честно говоря.

Незнакомец отложил станок, перекрыл воду. Со лба стекали прозрачные капли. Она подала ему полотенце.

Про себя подумала: «Интригующее превращение волка, а если бабуля лягушку какую из зазеркалья закинет, кем она на этой стороне выйдет?»

Он отер мокрые щеки, пригладил седые виски. Волос жесткий, ровные скулы.

– Полон радости, Катерина Владимировна, счастье так и рвет изнутри, вновь мир увидеть.

На вид ему можно было дать лет сорок, тело сбитое, поджарое, швы на животе, на правой груди сине-фиолетовая морда волка, две звезды на левой.

«Интересный тип, – подумала Катерина, – а разве били татушки в те времена?»

– На кухне подожду, Степан Макарыч, чайку поставлю. Яичницу любите?

Ей хотелось пошутить про зайчатину, ну или чем волки в лесах зазеркалья питаются, но она благоразумно смолчала. Степан Макарыч прихватил узловатыми пальцами папироску, затянулся всласть, так, что скулы ввалились.

– Так точно, Катерина Владимировна, – выдохнул густой дым. – Люблю и буду.

Она умчалась на кухню, поджарила кусочки бекона, залила для волка три яйца в широкую сковородку, сварила и себе пару в мешочек, поставила чайник. В кухню шагнул Степан Макарыч, перетянутый портупеей, свежий до хруста, выбритый до синевы, на груди медаль «За отвагу». Сдвинул фуражку на густые брови, вскинул руку к виску:

– Оперуполномоченный отдела контрразведки «Смерш» 134-й стрелковой дивизии капитан Волков прибыл в ваше распоряжение, Екатерина Владимировна! Раз-решите присесть.

Катерина тогда почувствовала, как проблемы с Кириллом сносит, как тучи ветром с Балтики.

– Прошу, – она рассмеялась и пододвинула служивому стул, – присаживаетесь, фуражку можно в коридоре оставить.

И подумала, что оперуполномоченного волка надо переодеть, на улице не 44-й.

* * *

Девочки молча наблюдали, как неизвестный доселе друг семьи аккуратно поставил зеркало к стене, развернулся через плечо на каблуках.

– Раз-решите идти, Екатерина Владимировна?

– Конечно, подождите пока в вестибюле, я позову, только никуда не уходите, – сказала Катерина.

Он кивнул и вышел, четко печатая шаг.

– Такой у меня дядюшка. Офицер, капитан запаса. Теперь зам. по безопасности, – развела руками Катерина. – Извини Марин, наш с тобой зам. На время.

– Что не предупредила? И к чему бы нам понадобился зам? – Мара катала сигарету в пальцах. – Не девяностые на дворе. Фила, вообще-то, хватает.

– Потом объясню. Фил запропал, трубку не берет, но сейчас дело за Жанной, времени мало.

– Да я не хочу ничего от вас, – приподнялась на локтях Жанна, пытаясь взбунтоваться.

И щемящая безнадега с готовностью залила душу: плюнь на них, гони, смерть лучшее лекарство от жизни. Жанна откинулась на подушку, на глазах выступили слезы.

– Валите домой, девочки. Доигрались в зеркальце. И сдохнуть не дали спокойно.

– Не раскисай, рыжая, вылечим, не боись, – Мара резво встала, ломая пальцами сигарету. – Катюха, командуй, куда что двигать.

Зеркало в пластиковой раме приставили к стене. Подарок Меликки на крепких ножках встал под углом напротив так, чтобы реальная Жанна отображалась в двух зеркалах. Между зеркалами поставили стул.

Катерина выложила из большой кожаной сумки, которую Жанна не заметила вовсе, подсвечники и свечи в ладонь толщиной, баночки-скляночки и бутылки с маслами, стаканчик и распылитель с густо-зеленой лавандой. Последним предметом стала тетрадь.

Катерина расставила нужные причиндалы на больничном столе, с которого Мара убрала поднос с обедом, обошла комнату с распылителем, обрызгивая каждый угол, зажгла свечи и выставила их полукругом, отступив от зеркал. Потянуло сладкой корицей, плотным сандалом.

Мара закрыла окно и опустила жалюзи, отсекая питерский мокрый пейзаж. Надежда выключила свет.

Они подхватили исхудавшую, в белой сорочке Жанну под руки, усадили на стул. Она перестала отбиваться, вцепилась ногтями в пластик сиденья. Ворчала устало, словно старуха.

– Катюша, ну к чему этот цирк? Глупо все. Думаешь, перенесусь в нирвану счастливой жизни? Только вперед ногами. Я уже все видела дважды собственными глазами. Или покажешь мне, что умру как-то иначе, с новыми выкрутасами, а?

Слезы бежали по впалой щеке, ей стало жалко себя. Полезли глупости про свекровь, что не звонила около месяца, не спрашивала: «Как дела, Жанна, может помочь чем?»

Хотя что говорить, она сама отгородилась, телефон выключила, не заглядывала в соцсети, даже друзьям альпинистам из команды «Tomorrow-Пик Ленина» дверь не открыла, а ребята примчались в полном составе, с тренером и врачом. Нет сил общаться, нет желания жить, пусто внутри.

– Ты вообще не умрешь, – серьезно пообещала Катерина, – я не допущу, уж поверь.

Она попросила девочек удалиться. Надя повздыхала, Мара согласно кивнула, и подруги заняли выжидательную позицию в узком коридорчике в двух шагах от запасного выхода, куда по очереди договорились бегать на перекур.

Катерина набросила на колени Жанны легкое одеяло с кровати, налила в пластиковый стаканчик по тридцать капель из каждой бутылки, заставила выпить. Жанна отнекивалась, но глотнула. Катерина привычно смешала в ковшике травы, зажгла-затушила, распространяя характерный запах полыни. Раскрыла коробку карельской березы, черпнула смеси размолотого кабаньего клыка с настоем гвоздики, втерла жидкую кашицу в рыжую макушку по кругу.

– Жанн, смотри внимательно в зеркало.