– Дефибриллятор. Приготовиться. Отойти от стола. Напряжение.

Тело подпрыгнуло на реанимационном столе, и голубая линия на мониторе прочертила штришок.

Жанна очнулась в темноте. Пахло больницей. Не открывая глаз, Жанна могла с ходу определить этот особый больничный аромат, который мало кому нравится. Смесь хлорки, лекарств и будто фенола. В частных клиниках так не пахнет, а значит, она в городской. Голова словно набита ватой, потолок навис темным квадратом, живот в районе пупка покалывало и скребло, окно подсвечивалось желтизной фонарей, где-то на улице прогрохотал трамвай.

В локтевой сгиб впился комаром хоботок капельницы, к указательному пальцу клещом присосался пульсоксиметр*. В углу темнел непонятный предмет, у окна замер стол на металлических ножках, два стула приткнулись рядом и один у стены. Сбоку щелкнуло, и краем глаза она увидела мерцающий прибор реаниматолога с ныряющей зигзагами линией.

«Сердце бухает, – подумалось вяло Жанне, – а значит, жива, в реанимации, значит, вытащили».

Линия прыгала верх-вниз, в голове болтались воспоминания, мысли и разговоры. Тяжелая эта масса не давала сценам соединиться.

Вот горы, ее любимые и всегда желанные, холод, обжигающий щеки, в облаках снежные пики. А это остров Бали, куда стремился Максим, вон он – уткнулся в книжку, вытянувшись на шезлонге, а вот несется ей в лицо грохочущая волна и вдаль убегает пляж, словно его отодвинули в сторону. Вот благословенный Израиль, освещенная солнцем стена, запах лимона и пыли и грохот выстрелов, спина Макса, нырнувшего в провал магазина.

И везде ее смерть, поджидающая в каждой развязке жизненного сюжета, не объясняющая ничего и не дающая шансов.

Воспоминания заливают тошнотой, она видит трясущиеся руки и собственную тень перед зеркалом и таблетки. Тьма. Лицо Максима, врача, мамы. Тьма.

Второе пробуждение случилось ближе к вечеру, за окном царил полумрак, словно солнце решило ее не беспокоить. От прикосновенья руки Жанна открыла глаза.

Палату заполнил приглушенный свет, капли дождя отбивали на оконном стекле чечетку, и небо, насколько она могла видеть, было затянуто серой пеленой облаков. В Питере без изменений, вечный сумрак и дождь.

Надя в расстегнутом белом халате, сидя на стуле, поглаживала ее ладонь, на пухлых щеках подруги играл легкий румянец, в близоруких глазах вспыхнула радость.

– Ну Жанна! Bueno, finalmente te desperté[23], лапуль, – обрадовалась Надя. – Господи, напугала! Deux jours inconscient[24], как говорится, мы тут все, как на иголках. Сейчас Катюшка придет, я ее попросила – лети за кофе, лапуль, и мне не забудь. Estoy aquí como un soldado de servicio[25], я говорю, подержу нашу рыжую за руку, вдруг очнется, а никого рядом. А это, лапуль, уж вовсе не комильфо, очнуться – a tady je prázdno, vyrostlo zelí[26].

От Нади неуловимо тащило сладковатым запахом анаши. Знакомо. Жанна даже вспомнила, как на пятом курсе после затяжного экзамена пыхала с однокурсниками на лестнице у запасного выхода института. Ее не торкнуло, не поняла, зачем они это курят. Потом ей сказали, трава была левая.

Надя приход поймала, хорошая, значит, трава.

«Лопочет вперемежку с французским, – внутренне улыбнулась Жанна, – полиглот. Глазки бы твои посмотреть повнимательней, как-то странно ты правым косишь, щуришься, не нравится мне, и зрачок мутноват, и веко провисло».

– Надюш, милая, – прошептала Жанна, сжимая ладонь подруги. – Давай, говори по-русски, башка болит, и эти твои прононсы слегка утомляют, хорошо?

– Конечно, лапуль, сорри, пардон, экскузи муа, пердон, проминте, ха, последнее на чешском если чего. Ну ты прикинь, лапуль, ведь ты…

– Скажи, а зеркало зачем притащили, – перебила ее Жанна.

Рама, плотно укутанная картоном, притаилась в дальнем углу у стены. Зеркало выдали резные деревянные ножки. Жанна повернулась в кровати, и нервно запрыгали цифры давления на мониторе.

– А, это? Отец Катюши разрешил поставить, лапуль, – не удивилась Надя. – Он и палату тебе пробил через главврача. Крутой мужик, приятный во всех отношениях, я про главного. А палатка у тебя с видом на сад, заметь. Ну, короче, лапуль.

– Палата, Надь, не палатка.

– Лапуль, какая, к хрену собачьему, разница? Подожди. Или к хрену моржовому? – она громко захохотала, откинув тело на спинку, и тяжелая грудь заколыхалась. – Какая разница, лапуль? Сад тут крутой, нереально красивый, и вообще обалдеть как хорошо! Прям хоть с тобой рядом ложись, лапуль, ведь и кормят, небось. Е-мое, может, пыхнешь, лапуль, у меня еще полкоробка.

Жанна слабо улыбнулась и мотнула головой:

– Не, спасибо.

– Ну и зря, приход классный, травка огонь, лапуль, ха-ха. Эх, лапуль, такие интриги пошли в нашем Житомире, с зеркалом проблемка серьезная, тут вот со мной закрутилось такое…

Жанне меньше всего хотелось вникать в детали чьих-то судеб, но вдохновленная ее пробужденьем, Надя зашептала удивительные вещи, подмешивая в коктейль страстных сцен испанские словечки и образы, наполняя воздух палаты, пропитанный медикаментами, звуками автоматных очередей и щелканьем рикошета. В какой-то момент Надя театрально вытаскивала из щеки шип кактуса:

– Ну реально огромный, вот с палец. Не, вру, лапуль, с ладонь, точно тебе говорю, щеку чуть не насквозь, ты представляешь, лапуль, какой это был кактус, я в жизни таких не видала…

Дверь приоткрылась, в палату вошла сердитая Катерина в черных джинсах и сиреневом джемпере. Следом недовольная чем-то Мара. В темном жакете и строгой юбке, в накинутом на плечи белом халате последняя выглядела как строгая проверяющая из Горздрава. Подруги держали в руках бумажные стаканчики с кофе.

– Бог ты мой! – зашептала Мара, увидев Жанну в сознании. Румянец разлился по щекам, она поставила кофе и поспешила к кровати.

– Ну рыжая, слава богу, жива и очнулась. Неделю здесь дежурим по очереди, то мы, то маманя твоя, то Макс. Ну ты даешь, Жанн. Зачем нас так пугаешь?

– Так получилось девочки, простите, – Жанна пыталась улыбнуться, но к горлу подкатил ком.

Все не в радость, и жить осталось всего ничего, и детей не судьба, и не встретить рассвет на Эвересте. И нет смысла цепляться за никчемное существование под названием жизнь, вот как объяснишь это девчонкам.

Маленький нос ее сжался, в глазах защипало, и слезы наползли сами собой, она отерла их свободной рукой, попыталась вздохнуть, но голова опять закружилась.

– И думать забудь об этом, – сердито шагнула Катерина, передала бумажный стакан безвкусного аппаратного напитка Надежде.

Жанна от столь резкого тона перестала всхлипывать, сознание словно пробило током: о чем забыть?

– О том самом! – подтвердила Катерина, присев на свободный стул с другой стороны кровати.

Жанна прикусила язык. Как Катерина догадалась, о чем она думала? Так бывает только в кино.

Мара удивленно вскинула раскосые глазки:

– Вы о чем это, не поняла?

Катерина не осознала, как оно вышло, но в голове точно включили радио, и жалобный внутренний треп рыжей подруги она прослушала, как новости в прямом эфире, а потом шнур выдернули. И тишина.

У Катерины от неожиданности взмокли подмышки, она бы с удовольствием нырнула в душ, да время Жанну вытаскивать, ведь такие мысли в голове растить категорически неприемлемо, до беды доведут.

– Думать о чем, лапуль, мы не поняли? – Надя обратилась к Катерине с вопросом и словно выстрелом угодила в центр мишени. – Ты теперь еще телепат… Мысли читаешь, лапуль? Где моя бронированная каска от пожирателей потока сознания? Ау, дайте мне каску! А давай на спор, лапуль, я подумаю, например, о Моте, а ты отгадаешь, лапуль, окей?

– Какие мысли, прекрати, – раскраснелась сконфуженная Катерина. – У тебя воображение разыгралось, Надюш, не кури больше, хорош. А ты, Жанн, и думать забудь о таких вещах, как суицид. Лечащий врач у тебя грамотный, лучший – как папа сказал. Я с ним беседовала вчера, он говорит, что от назойливых мыслей, которые тебя одолели, просто так не избавиться, потребуется терапия, таблетки и психиатр, психолог. В общем, потратишь кучу времени, и, соответственно, денег. Но есть альтернатива.

Катерина замолчала, обдумывая, как бы объяснить подоходчивей. Пока молчала, в дверь постучали, впорхнула молоденькая медсестра, поздоровалась, прошмыгнула к кровати, перекрыла капельницу и убрала трубку из локтя Жанны. Потом вывезла, громыхая, капельницу в коридор.

Вступила Мара, желая помочь Жанне морально настроиться.

– Пока ты ломала голову, как поизящнее сбежать на небеса, мы провернули на мне впечатляющий эксперимент. И Катерина как ведущая провидица Петербурга и его мокрых окрестностей считает, что необходимо повторить подобный опыт с тобой.

Мара оставила узкую ладошку больной и пересела к пластиковому столу, где под стеклянным колпаком стоял нетронутый поднос с обедом.

– Сама ты эксперимент, это был заговор-обряд, – поправила Надя, плотоядно взирая на поднос с едой. – Заклинания старой ведьмы с воздействием растворов на масляной основе, где соответствующие показатели плотности, преломления, кислотных чисел (не более двух, кстати), чисел омыления, йодных чисел соответствуют нормам Росздравнадзора. Ух, не боись, лапуль, – она обернулась к Жанне. – Вычистим, будешь как новая.

– Вычистим? – Мара вздрогнула. – Ты сколько скруток выдула, Надь, офигела? Даже не предложила, а я ломаю голову, кто курил, духан стоит на всю лестницу, нас выпрут с тобой отсюда. Еще и ментов вызовут.

– Так, подруги мои, – прервала их спор Катерина. – Спокойнее, давайте о серьезном.

– Да я уже в курсе, что Надежде уготовано, неожиданный жизненный поворот, – голос с кровати прозвучал слабый, рыжие кудри разметались, бледные щеки выдавливали веснушки наружу.

– Ты еще о моем счастье не слышала, – Мара достала сигарету, нервно размяла в длинных пальцах, но, вспомнив, что находится в больничной палате, отложила сигарету на стол. – У меня, Жанн, вообще расколбас. Короче, как на духу рассказываю, такая штука со мной приключилась. Ну ты помнишь мои проблемы с башкой.

– С башкой у тебя с детства проблемы, – Надя всплеснула руками и закатилась в беззвучном хохоте.

Жанна растянула губы в улыбке.

– Супер, девочки, очень смешно, рада, что вы оценили, – сказала Мара, – ну и ладно. На себя посмотрите. Я про свои головные боли, Жанн, если что. Ну так вот…

Она обстоятельно расписала про китайца, «травяную сигару» в спине и вьющегося червя болезни, про ветер, закручивающийся в кольцо.

В порыве доказательств склонила голову и, откинув уложенное каре, приоткрыла макушку, чтобы Жанна смогла лицезреть следы «будто ожога», откуда вышла болезнь у зеркальной копии.

Надя нервно кусала ногти, словно ребенок, и все ждала, когда Мара закончит речь, а главное – разрешит ли Катерина посмотреть процесс «изгнанья болезни суицида», который обсуждали в машине.

Сердито запищал прибор реаниматолога, сигнал пульса задергался красным, показывая под сотню. Это Жанна, слушая пересказ мистического опыта Мары, занервничала, мозг отгораживался всполохами тревоги и недоверия.

Катерина напряженно вслушивалась в учащенное дыхание Жанны, сосредотачиваясь взглядом на точке в стене, пыталась повторить подключение к внутреннему эфиру рыжей подруги. Эффект радио не работал, и вообще было непонятно, где магическая кнопка новой функции у собственного организма. Раз не ловится эфир, пора начинать обряд.

– В общем, так, дорогая ты наша, – сказала Катерина, – это не взгляд в будущее, это избавление от мучающих тебя мыслей. И дальше я подскажу, что делать. Во всяком случае, дам направление, и у тебя все получится. Просто поверь.

– Поверь? – забормотала Жанна. – Серьезно, Катюш? Не было твоего зеркала, и проблем в моей жизни не было. Дышала радостью, каждый день, как праздник. И что сейчас? Ты понимаешь, мне жить не хочется после этих вот заскоков в будущее, – чеканила слова Жанна, и с каждой фразой ее голос наливался силой, и Катерина отметила гневливые нотки, но отнесла данный факт к улучшению и поблагодарила отца, что разрешил поставить больной вместо физраствора настойку на травах, сваренную под присмотром Меликки.

«Хорошая водица, действенная, изгнанию черной тени ох как помогает, – вещала накануне бабуля из зеркала, и Катерина размешивала под ее присмотром бульончик из нужных трав, добавляла масел и бегала с кастрюлькой на кухню доводить настойку до кипения на белоснежной плите. – Увидишь, как работает отвар, только про время не забывай, он три часа тело держит, потом сойдет, начинай сызнова».

Щеки Жанны зарозовели, губы сжались, чувствовалась близость истерики.

– Может, на фиг все, а, Катерин? Сама разберусь, что и как. Спасибо, что навестили, девочки. Но, может, вам домой пора?

«Повторяет слова бабули, – подумала Катерина, – слово в слово».

«Смотри, котенок, тень сопротивление начнет, опасность почует, заставит гнать избавительницу восвояси. Потому жди этого момента как сигнала».

Вот и пришел.

Когда Катерина закончила кашеварить, заикнулась бабуле о Кирилле и его выкрутасах. Меликки сидела на поляне под серым, закрашенным карандашным грифелем небом. Все как обычно, в ландшафте ничего не менялось, словно зазеркалье зафиксировал компьютерный инженер без прав на изменения в ближайшие сто лет.

– Знаю, котенок, этот человек так просто не отпустит, – бабуля привстала с пня. – Надо думу думать.

Зашуршала травой, и верный волк двинулся следом, взглянул на Катерину у кромки леса оценивающе, зевнул пастью, обвел сизым языком по клыкам с предвкушением.

Обернулась и Меликки от густых елок:

– Пришло время помочь тебе с женишком твоим бывшим. Пора. Не закрывай на ночь зеркало и ничего не бойся.

В дверь палаты решительно и жестко постучали, и по напору можно было понять – снаружи мужчина, он предупреждает, что войдет сию минуту, без промедленья. Дверь распахнулась. Человек в клетчатом костюме был небольшого роста, широк в плечах, и Жанна, например, приняла его – с выбритым до синевы лицом с впалыми щеками и ежиком на голове – за посетителя, перепутавшего палаты.

– Раз-решите, дамочки! – отчеканил человек прокуренным басом и, не дожидаясь ответа, резво шагнул. Грязноватые ботинки оставили на линолеуме мокрый след, в руках мужчина держал узкое высокое зеркало в дешевой раме из пластика.

Надя и Мара в недоумении заморгали:

– Вы к кому?

Катерина заулыбалась:

– Это ко мне. Проходите. Девчонки, знакомьтесь: Степан Макарыч, старый друг семьи. Прибыл недавно, решил погостить, посмотреть город. А я попросила помочь.