С Московского до подъезда Катерины такси домчало подруг удивительно быстро, несмотря на пробки. Водитель, что Шумахер, отжигал по полной. Катерина видела, как поджимала ноги Мара и морщилась Надя, а ей понравилось.

Девочки гурьбой зашли в лифт, споря о причинах головной боли Марины, поднялись в квартиру, побросали в прихожей вещи и разместились по-хозяйски на кухне. Катерина, не теряя времени, зажгла толстые свечи в зале, почистила комнату лавандой, проходя углы по два раза, потому, как именно в углах скапливается негатив. Пробежала глазами нужную страницу в зеленой тетради и, не откладывая, затащила в кресло Марину, начать сеанс решила с нее. Надю оставили на кухне готовить всем кофе.

Катерина предложила посмотреть на полгода вперед. Если боли присутствуют, возможно, зеркало покажет что-то связанное с болезнью, некий переломный момент.

– В более далеком будущем у меня посерьезнее проблемы, а значит, лечение найдено. И, возможно, тобой, Катюх, – сделала вывод Мара и махнула рукой. – Давай, подруга, мути свою магию.

Ковшик, травки, обязательные заклинание. Катерина провела ритуал по заведенному порядку. Мара откинулась в кресле, зеркало подернулось дымкой – и проявилась комната.

Катерина узнала гостиную в загородном доме Мары, который сама хозяйка называла дачей. Но: позолоченная лепнина на потолке, барельефные арки на стенах, лиловые портьеры, что спускались тяжелыми складками к полу и мебель на причудливых ножках – все убранство напоминало дворец в стиле ренессанс. Музей, не иначе.

Однажды Мара пригласила Катерину на день рождения, и ей уже тогда не понравился пафосный дворцовый стиль. Он вызывал скуку, то ли дело рококо, где интерьер генерирует эмоцию счастья. Мара утверждала, что дом выстроен Дмитрием Вячеславовичем для первой супруги, и менять что-либо было не в ее власти. И к тому же резиденция записана на дочь Пусика.

В комнате стоял полумрак. Мара с оголенной до пояса спиной лежала на бежевом матрасе, брошенном на мраморный пол. Растрепанные волосы, руки вдоль тела, она громко и прерывисто дышала, словно после забега на длинную дистанцию. На узкой спине Мары, желтой от света светильников, меж выпуклых позвонков чернели раздавленные останки растения. Человек с узким разрезом глаз и шапкой черных волос, в просторной белой рубахе навыпуск, держал в руках палку, похожую на здоровенную сигару, тлевшую на конце.

Катерина повела ноздрями, явственно ощущался запах полыни. Интересно. Бабуля не говорила про запахи из картин будущего, действительно что-то новенькое.

Едва слышно человек бормотал:

– Хайя хоу хо хо, чумоци пинь.

Ну, точно китаец. Катерина разобрала и учащенное дыхание Марины, и шепот азиата.

– Хайя хоу хо хо, чумоци пинь, – прошептал человек еще раз, присел, прижав коленом острые лопатки Марины.

Зафиксировав таким образом спину, китаец ткнул дымящейся палкой в лежащий на пояснице Мары листок.

Вой сквозь зубы наполнил комнату. Тело Марины изогнулось дугой, напряглось и задергалось, ладони вцепились в одеяло. Азиат не отрывал сигары от тлевшего листа.

Мара перевела вой в тональность гудения трансформаторной будки.

Катерине казалось, она чувствовала этот запах полыни и тлевшей плоти, желудок спазмировал и прыгнул к горлу. Она, зажав рот руками, сглотнула, поискала свободной рукой стакан воды на столе, отпила.

«Какую-то экзекуцию производит над Марой этот китаец, почти казнь. Или некий китайский обряд», – мелькало в голове Катерины.

Она вспомнила о реальной Марине. Оглянулась и увидела бледное лицо с прижатой ко рту ладонью. И Мара отчаянно боролась с рвотным позывом. Китаец сунул обрубок в тазик с водой, где уже торчали две потушенные сигары, и последняя издала продолжительный пшик. Затем нагнулся, и аккуратно вытащил из зубов Марины деревянный обрубок в обильных слюнях.

– С-сука, как же больно. Твою же мать, – по комнате пронеслась табуированная лексика русской культуры. В интерпретации Марины непереводимый фольклор звучал мягко.

– Can am go madam. Goodbye, see you tomorrow? – азиат подобрал тазик, наклонился в почтении.

– When are we done, dear Peng, – Мара, лежа на ковре, вытянула руки за голову.

Мара в кресле, не отрывая взгляда от действа, пробормотала:

– Он говорит, я ухожу, увидимся завтра, а я спрашиваю, когда мы закончим.

Китаец забормотал на английском.

«Произношение для китайца на удивление приличное», – подумала вдруг Катерина.

Кое-что она и сама поняла из сказанного. Ну, например, слова «мадам» и «думать». Амальгама зеркала потускнела, картинка исчезла, Катерина увидела себя и Марину, закусившую губы.

– Он сказал, нам понадобится около пяти сеансов прижигания в точках долголетия и исцеления. Необходимо пройти места, связанные с каналами желчи, ветра, слизи, лимфы и крови. Да, он думает еще пять сеансов. Говорит, рассеянный склероз – коварная болезнь, но уверен, что я поправлюсь.

Мара устало откинулась на спинку стула, взъерошила ладонями волосы.

– Вот непруха, какой-то рассеянный склероз. Тьфу, бл#дь, я была уверена, что склероз бывает только один – тут помню, тут не помню, оказывается, существует мазохистская форма. Сука-природа, надо же быть такой извращенкой. Кать, ну вот объясни, почему эта хрень происходит со мной? Ведь ничего не болело, кроме долбанной головы. То я парализована, то рассеянный с улицы бассейной. Колдунья, ты, Катюх, или кто? Выручай!

Катерина слышала про такую болезнь, мать рассказывала, как в ее классе умерла от рассеянного склероза девочка, сгорела за три года.

– Марин, это не шутки, видишь, какого ты лекаря из Китая выписала. Неспроста, значит и наши и европейские доктора, не помогли. Короче, я возьму паузу на кофе, надо в интернете глянуть, с чем его едят, этот склероз. Лады? И потом приступим к очищенью. Не обещаю, но, может быть, и получится.

– Жизнь, как сплошная больничка[ML8], кто бы мог подумать. Нет, ну конечно, как ни крути, один черт сдохнем, но ведь хочется пожить подольше, – усмехнулась Мара, поплелась на кухню к скучающей Надежде. – Давай наливай, сестра, коньяк есть?

– Не, алкоголь лучше после, сейчас кофейку, – крикнула ей вслед Катерина и, подхватив планшет, забила «рассеянный склероз» в строку поиска. – Посмотрим, что знает об этом великий Google.

Катерина вернулась достаточно быстро, девочки успели выдуть по чашке американо, и Мара курила в открытое окно, разгоняя по кухне остатки дыма. Надя, закинув взгляд в телефон, выстукивала оранжевым ногтем на экране. Катерина налила воды из-под крана, не торопясь выпила и, утерев губы, сказала, поглядывая на Надежду:

– Ну что, Марин, я глянула материал по теме, и готова с тобой поделиться.

Мара махнула рукой:

– Да говори, у меня от подруг тайн нет, Надюха в курсе уже.

Надя, отложив телефон, кивнула. Катерина вылила в раковину остывший кофе, нажала на кнопку кофемашины, и пока та лениво пережевывала зерна, коротко изложила возможные причины болячки.

– Рассеянный склероз, Марин, это сложная аутоиммунная хрень, поражение клеток спинного мозга, онемение конечностей, потеря зрения, парализация.

– А ведь паралич меня преследует, да, Катюх. Что пишут про причины? Хотя, конечно, можно спросить у врача.

Мара скривила губы, затушила сигарету и присела за стол. Надежда внесла свое мнение:

– Может, тебе МРТ сделать, а, лапуль, скорее всего, начальная стадия, если тебя китаец лечит через год – значит, есть время провериться.

– Про причины, – Катерина отпила кофе, подумала, что не сладкий и, добавив сахара, размешала. – Точно не установлено, почему человек ломается изнутри. Но предполагают. Как вариант – нервы, вирусы и инфекция.

– Все болезни от нервов, лапуль, только сифилис от удовольствия, как отец говорил, – хихикнула Надя.

– Это факт, сестра, – Мара задумалась, провела изящным пальчиком по столу, – а что, вот считай нервные потрясения. Папа в Атлантике пропал, я едва на стенку не лезла, раз стресс; потом мать умерла, я неделю на таблетках сидела, два стресс; на работе косяк, про который даже мужу не рассказала, едва не потеряла квалификацию, вот еще один. Три серьезных удара по психике за последние два года, это прилично. Переживания по мелочевке я не считаю.

– Марин, не расстраивайся, попробуем разобраться. Посиди пока здесь, я в комнате кое-что приготовлю, – Катерина поставила кружку и, закрыв окно, сквозившее холодом, вышла.

Она вновь прочистила комнату лавандой, приготовила измельченные листья тополя с корицей, и тут ей пришла в голову интересная мысль. Достав тетрадь с записями, она села в кресло и пролистала до страницы с ритуалами оздоровления.

Бабуля диктовала быстро, перескакивала с русского на карельский, с карельского на финский и обратно. Хорошо, что Катерина догадалась включить диктофон, не успевала записывать за бабулей, и только позже перенесла основные заклинания на бумагу. И тоже торопилась, не подготовилась, надо было продублировать основные значения заклинаний на русский, разнести по группам, создать отделы.

Сейчас Катерина с трудом вчитывалась в прыгающие по тетради строчки. Решила заняться организационным вопросом в ближайшее время.

Наконец, нашла нужное. Придвинула столик, откапала в стакан настойки гвоздики, жимолости, чуток эвкалипта, покрошила в ступке два листочка сухой ивы, кинула три иголки сосны, истерла на терке ветку сандала. Достала из секретера коробку из желтой карельской березы, черпнула пол чайной ложки порошка из кабаньего клыка. Меликки про него говорила, мол, дефицит, береги для особых случаев.

Вот сейчас и настал. Когда бабуля оставляла ей все эти большие и малые коробки, пузатые баночки, связки трав, как цветные веники, камешки россыпью, корешки непонятных растений, большие и малые ступки, горшки с вонючими мазями, пухлые, с ладонь мешочки с крупами, бутылки с настойками, где плавали, будто живые, мелкие мошки, Катерина реально не представляла, куда это можно поставить. Но удивило не количество магических и прочих штуковин, Меликки доставала все это из непримечательного серого рюкзака, что продаются в любом «Спортмастере».

Катерина тогда подумала, надо попросить в подарок подобный рюкзак.

Она размешала сложенные ингредиенты до состояния однородной массы. Влила каплю спирта и чиркнула спичкой. Взвилось зеленое пламя. Катерина подождала, отсчитывая в уме до шестидесяти, поспешно задула. Провернула палочкой – густое, буро-зеленое. Вроде готово.

Ах да, чуть не забыла важное. Дары! Второпях достала мешочек с зерном пшеницы, отсыпала полную горсть, стояла и гадала, куда бы пересыпать, чтобы держать под рукой. Ссыпала на последний номер Vogue, что лежал на диване. Так.

Она весело подскочила, сдернула с зеркала покрывало и посмотрела в матовую поверхность с вызовом:

– Ну что, свет мой зеркало, поможешь?

В отражении нежно-розовые губы растянулись в улыбке. Она поправила кудряшки. Ее заполняла решимость разобраться с болью Мары. Удалить первопричину, как извлекают занозу, застрявшую в пальце. Новое испытания, повышение квалификации, так сказать.

– Так и будет, – шепнула она отражению и, набросив покрывало на раму, вышла из комнаты.

* * *

Катерина усадила Мару в знакомое кресло, приглаживая волосы, зашептала:

– Сосредоточься на боли, не отвлекайся, думай о боли, попытайся вызвать ее.

– Катюх, я два анальгина сожрала, уже не болит.

– А ты постарайся. Дело не в таблетках, в тебе. Эта дрянь никуда не делась, сидит, невзирая на лекарства.

Движения рук Катерины вокруг головы Мары стали плавнее, затронули шею, коснулись ушных раковин, прошлись по ровному краю каре. Линия губ Марины изогнулась и напоминала плачущего Арлекино, ресницы дернулись вниз, лоб прорезала складка.

– Вот блин, затылок, Катюх, будто огнем жжет.

– Хорошо, только тише, я уже чувствую твой огонь.

Катерина пролила на затылок Марины густой темной жидкости из стаканчика, растерла непристойно пахнущую массу. Наверно, из-за кабаньего клыка, бабуля предупреждала: вонюч сей продукт. Катерина сняла шелк покрывала, и зеркало засияло, будто включили экран.

Мара, сложив треугольником ноги и выпрямив спину, сидела в поле, засыпанном ровным слоем ослепительно белого снега. Солнца не видно, белая гладь сливалась на горизонте с синевой неба. Тишина и покой. Катерина уловила морозную свежесть, идущую из зазеркалья. Удивительное ощущение, особенно если ты в теплой комнате.

Пора. Катерина вдавила пальцы в жесткий затылок. Мара под натиском вздрогнула, прикусила губы. Катерина зашептала быстро, почти скороговоркой, сверяясь с текстом в открытой тетради на столике:

В поле зародилась поземка. Собирая с ровного поля снег, она росла, кружила кольцом вокруг неподвижной фигуры. С каждой минутой снежное кольцо становилось плотнее, доходя Маре до плеч. Катерине оно напоминало мини-торнадо. Она в тот момент держала ладонями замкнутый треугольник вокруг родничка Мары.

Голова Мары задрожала под ладонями Катерины, тело ее завибрировало, а ветер в зеркале окутал фигуру, скрыв очертания. Мару в кресле трясло, словно она очутилась в ледяной воде, пятки выбивали чечетку. Из макушки сидящей в поле фигуры вылез кончик будто веревки. Черный, извивающийся, словно червяк, и Катерина почувствовала сквозь комнатный аромат гвоздики резкий запах гнили, идущий от родничка Мары.

Катерина подхватила салфетку, промокнула макушку. Голова у Мары горячая, на лбу и шее выступил пот, руки вцепились в подлокотники кресла, тело бьет крупной дрожью.

«Странно, – успела подумать Катерина, – болезнь выходит в зазеркалье, а пахнет здесь».

Черный червяк, болезнь или что это была за гадость, выползла выше, и ветер подхватил ее и закружил, вытягивая.

Катерина усилила голос:

С последними словами Катерина ссыпала с журнала в ладонь семена пшеницы и бросила в зеркало со словами:

– Ветер-ветрище, дары забери. Хвори Марины в поля унеси.

И Катерина была уверена, что семена, естественно, рассыплются по полу, закатятся под раму, и потом придется собирать пылесосом. Но ничего подобного, они исчезли в зеркальном проеме, словно в окне, и ветер подхватил пшеницу на той стороне, завыл в знак благодарности.

Фигура в поле пропала на секунду в ледяном смерче, который вытянулся к небу, и видно было черные обрывки болезни, летающие в потоке. Запах гнили пропал, и жар с головы Мары спал.

Ветер в зеркальном отражении стих, и в заснеженном поле еще восседала одинокая женская фигура, потом картинка расплылась и словно погасла.

– Уф, – выдохнула Катерина, вытирая о полотенце лоснящиеся потные руки. – Все, Марин, не болей, не кашляй, только волосы сполосни, жирные они у тебя.

Мара застыла, потом повернула голову, словно увидела комнату впервые:

– Подожди, Катюх, – голос сиплый, слабый, оттаивающий, – что это было? Я снималась в роли замороженной пельмени? Чума.

Она дотронулась до коробочек на столике, хихикнула несмело:

– Теперь вижу отлично, а то буквы качались, как ялик на волне, очки вон купила, думала к Жанке сходить на консультацию, а сейчас голова, словно после прогулки на попутном ветре!

Она взяла Катерину за ладонь, цепко, как ребенок хватается за мать, чтобы не потеряла, защитила, уберегла.

– Да ты ведьма, Кать, очуметь, моя подруга – ведьма. Ха. Вот не подумала бы никогда. Спасибо тебе. С меня причитается.

И сказано это было, что особенно понравилось Катерине, с чувством глубокого уважения.

– Да ладно, Марин, не ведьма я, а ведунья. Стараюсь. Пойдем уже, а то опаздываю, с Надюхой не успею поработать.

Но она успела.