Оставшись одна, Катерина задумалась над видениями Жанны. И вот уже грусть серьезно сверлила мозг: что делать, почему смерть подруги повторяется раз за разом? Как переломить ход событий?

Катерина понимала одно: повернуть историю под силу исключительно Жанне, но та впала в депрессию, слышать ни о чем не желала и, уходя, обвинила Катерину в неумении управлять событиями и примитивной магии.

«Вот так, – закусила губу Катерина, припоминая обидный вывод, – это же не компьютерная игра, и она не ее разработчик, чтобы решать, сколько жизней и кому предоставить. В вопросе с рыжей может помочь бабуля, – вспыхнула мысль в голове, – не стану уточнять имя, скажу, что знакомая попала в беду, умирает каждый заход, как тот воин на поле брани».

«Меликки!» – Катерина кликнула по возвращении домой.

Ждать пришлось недолго. Зеркало подернулось дымкой, Катерина увидела поляну в окружении высоких раскидистых елей, пень с бурыми пятнами на коре по центру, тропинку среди пожелтевшей травы.

У них тоже осень? Пока Катерина размышляла на тему природных явлений в мистическом зазеркалье, появилась бабуля.

Энергичная, в длинном сарафане, сверху шерстная кофта, волосы подвязаны зеленой лентой. Рядом волк размером с овцу, будто с той майки спрыгнул, в которой бабуля в Питер приезжала, такой же жутковатый оскал, глаза голубые, на мохнатой шее сверкнул медальон.

– Что, котенок, справляешься? – улыбнулась Меликки, голос охрипший, простуженный.

– Ну вроде, норм, хотя есть вопросы.

Волк зарычал утробно, клыки желтые – тигр, а не волчара, такой цапнет – без руки враз останешься.

– Защитник мой, – успокоила Катерину бабуля. – Рычит, недоброе чует, зло за твоей спиной в впотьмах рыщет. Понимаешь, про кого говорю?

Катерину пробила дрожь, обернулась – в комнате никого, свеча на столе мерцает, трава мятной струйкой дымит, занавески плотно задернуты, на улице почти ночь.

– Нет, – и тут ее осенило. – Кирилл?

– Он, котенок. Такие просто так не уходят, цепляются, как пиявки, живут воспоминаниями, гадости делают. Этот кровосос, чую, легко не отстанет. Но не бойся, пока он замыслы строит, как замки на песке, дождика пошлю, размоет враз.

Катерина вспомнила злость в глазах бывшего. А если вот не размоет?

Меликки как услышала:

– Тогда и думать будем, незачем голову ломать раньше времени.

Катерина вывалила историю разом, утаив только имя подруги, и Меликки недолго думала, видно, сталкивалась с подобным.

– Вот смотри, котенок. Если рассуждать по-ученому – как помню, один приятель мой из судейских людей говорил, что из десяти подобных случаев семь на самосбывающиеся пророчества попадают.

Объясняется то явление просто. Бывает так, мысль втемяшится в голову как заноза – ни разумом, ни логикой не вытолкнуть, так и зудит изо дня в день, корнем в мир прорастает.

Знаешь, котенок, самый интересный пример в истории греков ищи, про царя Эдипа и сына его, а я тебе простой приведу, женский.

Вот убеждена девушка, что все мужики сволочи. Ну сложилось так в ее голове, на примере матери или сестры, не важно. И чем сильнее убеждена, тем чаще встречаться такие, которые поведут себя с ней не лучшим образом и она все будет убеждаться в том, что права.

В общем, котенок, мысль материальна, здесь ничего нового. Разное в само пророчество забивают, и хорошее чаще, но могут и смерть, и болезни себе накликать. Но! – Меликки выдержала паузу, достала кисет, трубку, набила табачку, чиркнула спичкой и дохнула дымом.

Катерине показалось, будто запах горящего сена затянуло в комнату.

– Эти состояния, по словам ваших врачей – излечимые. И не только четверговой солью через нас ведуний, в городах работают сотни психологов и психиатров, готовых помочь. Грамотные – мысль разотрут, да и вытряхнут, точно пыль. Другое дело заговор на смерть. Это один случай из двадцати, штука редкая, скажу я тебе. Старух-«чернух», кому такое под силу, я в наших краю трех знаю. Да и то, – Меликки вынула изо рта трубку, приложила широкую загорелую ладонь к уху, будто прислушиваясь к чему. – Одна к дальнему переходу готовится, знать две остались. Ну так вот, котенок, просить о таком сложно, потому как в оплате бумажками не отделаться, сполна возьмут.

– Что значит «заговор на смерть»? – цепенея прошептала Катерина.

– Разные варианты имеются, начиная от перевернутой свечи, зажженной в пост, до «черной» молитвы, в волос вплетенной. Ну я так скажу, и такой заговор обжаловать-отменить мне, да и тебе под силу, коли волос найти да сжечь. Ну или отсрочить, если время потеряно.

– Подожди, бабуль. Значит, возможно смерть предотвратить, – ухватилась Катерина за слова, как тонущий за соломинку, ладони даже вспотели. – Что сделать надо?

Она уже решилась открыться полностью.

– Это, бабуль, Жанна рыжая, помнишь, которую в саду твоем шершни покусали, а я за это пальца лишилась.

Выдала правду и замерла в ожидании. Молчанье Меликки по спине холодком сквозило, в мизинце болью отозвалось. Бабуля с трубкой в руке застыла, волчара глаз голубой приоткрыл, рык встревоженный выкатился из пасти.

– А ведь я так и подумала, что за нее хлопочешь.

Меликки зажала трубку, что побелели пальцы.

– Знать, пришло ее время. Печальная история приключилась тем летом, озорство твое беду привело, а я лишь отсрочить смогла, за это и плату внесли, пальцем твоим отошли, малой кровью.

Катерина вцепилась ногтями в деревянную раму. Взопрело под мышками, каплей выкатился со лба пот.

«Вот и сказке конец, – завертелось в голове фраза, – яснее ясного, это из-за нее подруга в тридцать лет погибнет. Черт, да как же так? Почему именно в тридцать, не пятьдесят, например?»

Катерина не заметила, как вслух затараторила.

Волк встрепенулся, седая шерсть дыбом встала, клыки желтые оголил. Бабуля пригладила его по загривку, зверь зевнул, успокоился.

– Понимаю, тяжело тебе на душе, да сделанное не изменить. Тридцать лет, потому как каждую фалангу за десять отдали. И я не всесильна, не могла же я тебе руку отрубить, да и не помогло бы. Подумать надо, как твою рыжуху из омута вытащить, может, и есть варианты.

Меликки глаза прикрыла, будто что вспоминая, морщины по лбу узором сложились. Шепнула что-то волчаре на ухо, тот подскочил, в три прыжка в елках исчез, ветками зашуршал. Катерина отметила его сильное тело под переливами густой шерсти.

Меликки пускала в серое небо табачный дым.

– Обождать нужно, котенок, Стёпа травы правильной принесет, тогда и ответ получим.

– Так его Степаном зовут? – удивилась Катерина, – странное имя для волка. Как-то привычнее Серый, Зубастый или Волчок.

– Правильнее называть его Хукку – улыбнулась Меликки, – как испокон веку в Карелии звали его собратьев. Но то обычных волков.

– А этот, – перебила Катерина, – типа ручной?

– Этот особенный, потому и со мной. Не по нраву ему Серым зваться, как ты говоришь, хотя на Руси например, в старину волков Кузьмой называли. Мой просит Стёпой кликать.

– Ну почему Стёпа? – разгорался интерес Катерины подобно сухому хворосту, зажженному на ветру. Вспомнилась обмолвка бабули о первой мировой, упоминание царя-государя, дома в большом городе. Так может, и волк из царского вольера. Какая связь между ним и Меликки?

– Долго он при тебе служит?

Меликки прихватила резной чубук, затянулась вдумчиво, пустила колечками дым.

– С мая сорок четвертого, почитай. Через год война помню, закончилась, так Стёпа три дня козленком прыгал, в траве валялся, за Рассею радовался, за победу над немцем.

– Странно как. Волк вроде, что ему немцы, мамку убили? – не поняла Катерина, – и вообще, разве звери столько живут?

Сказала, и тут же осознала оплошность – в обычном, ее мире, может, и не живут, а тут, видать, другие порядки, про которые она ни сном ни духом.

– У него немцы семью убили, бомбой под Калугой, в начале войны еще. Эвакуироваться те не успели, зима, холод, дороги завалены снегом. Пока подводой добрались, пока эшелон искали, а тут налет, ну, вокзал с беженцами и накрыло. Только пыль осталась кирпичная. Он единственный выжил, потом на фронт попал. Повоевал маленько. В общем, потому и радовался Победе, немцев до сих пор не любит, чует их за версту.

– Так, он это, человек, что ли… – прошептала Катерина, прикрыв в изумлении рот ладонью. Вот не пришло ей в голову возможное перевоплощение.

– Да, котенок, так бывает – Степан Макарычем его звали.

– Все равно непонятно, каким образом в зверя-то, это же не сказки «Гуси-лебеди», ну правда.

– Заигрался Степан Макарыч с силами, которые шутить не умеют, в спорный момент перебрался на темную сторону, да и не выкарабкался.

Ладно, вона бежит, легок на помине, придет время, сам все расскажет.

– А ты, бабуль? Твоей истории продолженье услышу?

– Эх, внученька, давай о судьбе рыжей девахи ответы отыщем, а лясы поточить завсегда успеем.

– Да, да, конечно, – согласилась Катерина, вспомнив о главном.

Села поудобнее в кресло, сосредоточилась.

Волк вывалился на тропку из густого хвойника, зажав в зубах корзину из молодой ивы. Поставил ее аккуратно возле Меликки, прилег на привычное место. Бабуля вытянула из корзинки пучок травы черного, неприятного на вид цвета, листья с острыми краями. И Катерина, что в свободное время уже почитывала книги про травы, узнала водянику из семейства вересковых.

Бабуля дернула из своей косы волос, перемотала пучок, чиркнула спичку и подожгла травку. Дым потянулся сизый, густой, расплылся облаком перед Меликки, завис, не колышется.

Волк морду приподнял, чихнул в сторону.

Бабуля засунула руку в дым, словно дыру растолкала, образовалось кольцо, плотное по краям. Меликки дернула за дымовую грань, словно обруч и кольцо в воздухе закружилось. То черным, то светлым края наливаются. По центру кольца тени мелькают, из круга словно завыло что, заухало. Катерине и дышать страшно – вот ведь какие умения у бабули.

Меликки в другую сторону кольцо запустила, усмехнулась. У Катерины от сердца отлегло, значит, все хорошо будет. В момент проявления светлого края Меликки разорвала круг.

– Есть средство, котенок. Нет уверенности, что поможет, но попробовать надо.

Бабуля подхватила оборванный конец круга, намотала дым на руку, словно пряжу, растерла в ладонях и выдула в потемневшее небо.

– Непростое, но действенное средство. Слушай.

Катерина замерла. Втягивала слова Меликки, словно цветок утреннюю росу. Когда наконец зеркало прояснилось, в нем отразилась бледность ее собственных щек, испарина на лбу и легкий пушок на губе.

Катерина легонько коснулась собственного отражения.

– Все будет хорошо, не парься. Спасем нашу Жанку.