Катерина помогла Жанне раздеться, проводила на кухню, усадила за стол, поставила чистую тарелку.

– Салатик будешь? – не дожидаясь ответа, достала еще и бокал. – А вино?

– Вино давай, – обреченно кивнула Жанна.

«Глаза потухшие, – отметила Катерина, – и взгляд без искры, будто на завтра билеты на тот остров и никаких вариантов».

– Что ты съежилась, из-за видения переживаешь? – Катерина сделала глоток и, отставив бокал, ткнула вилкой в ядовито-зеленые листья салата, захрустела. – Пять раз все может измениться, мне так бабуля сказала. То, что ты видела, это базовый, по-научному изначальный путь развития. Это произойдет, если ничего не делать, ну вот оставить как есть.

Жанна отпила вина, руки ее мелко дрожали:

– Я так боюсь, Кать, реально боюсь. Каждый день просыпаюсь с мыслью, что скоро умру. Это, знаешь, когда мушки в глазу летают, потом паутинка вверху выпала, а человек все звонков не слышит, и неожиданно раз – кровоизлияние в стекловидное тело, и он слепой. Вот и я боюсь, потому что мушки уже летают. Звонок через тебя услыхала, из рук все валится, оперировать не могу, пока «Седуксена» пару доз не сожру. Голова уже не соображает. Что делать-то?

«И куда делась ее решительность, – подумала Катерина. – Ведь уверенная же в себе была девочка».

Жанна не торопясь рассказала про планы Максима, про бассейн, про мысли о детях и внутренних спорах с религиозными воззваниями матери. Все как на духу.

– Может, заговор на удачу какой наложить, а, Катюш, ну или у бабули твоей спросить?

«А голос слабый, как у птенчика, – отметила Катерина. – Непорядок».

– Ты действуешь, Жанн, уже плюс. Как там эти временные континуумы работают, – Катерина улыбнулась, память ловко подцепила из недр модное словцо из какого-то кинофильма, – я точно не знаю, но картинка должна измениться. Наверняка.

– Не пугай меня, Катерин, что значит наверняка, – вскинула глаза Жанна, – а если…

– Без если. Не придумывай, – одернула Катерина, запечатала пробкой бутылку и поднялась из-за стола. – Пошли, сейчас и проверим. Ты же для этого и пришла.

Она усадила Жанну в кресло, и ей показалось, за эти недели у подруги морщинки стали чуть резче. Схуднула рыжая. Нехорошо. Катерина навела в стакан капли для «глубокого погружения», потом передумала. Рановато для Жанны глубокое, с обычным бы справиться. Вспомнила слова Меликки о речи и звуках, сама глотнула сотворенного зелья.

«Тьфу, действительно гадость, – Катерина утерла губы, – не зря Мара кривилась».

– Ну что, ты готова? – Катерина приготовила спички. – Значит так, думай о том, что хочешь увидеть себя через пять лет. И я заговор на пять шагов прочту.

Заныла не ко времени культяпка, в сердце Катерины колючкой впилась тревога, только бы Жанне пустота не явилась.

– Прошу старца Укко наполнить силой Времени врата, впустить в круг увидеть след на пять шагов. Да будет так! Sekä, – чиркнула Катерина спичкой.

Жанна вцепилась в подлокотник, подалась вперед, глаза в глаза смотрела в зеркальное отражение, прикусив тонкие губы.

Продолжительный дверной звонок разорвал таинство обряда. Катерине показалось – даже дым встрепенулся от наглости нежданного гостя. Жанна удивленно вскинула глаза.

Звонок оборвался, и в дверь забухало тяжелым ботинком.

Катерина сразу догадалась, кто способен так беспардонно ломиться. Вчера она удалила Кирилла из Facebook и Instagram[17]. В течение недели он накидал с десяток комментов под совместными фотографиями со словами любви и вечной верности, следом завалил недоумениями и требованиями объясниться.

Дальше она не стала листать, удалила все вместе с фотками. Пропади он пропадом.

Катерина накинула на зеркало покрывало, приложила палец к губам, шепнула Жанне:

– Подожди. Скорее всего, Кирилл. Не высовывайся, я быстро.

И вышла с ковшиком в руке, прикрыв дверь. Зажгла травку, присела на круглый пуфик у двери.

– Прошу старца Укко… – прошептала скороговоркой, вдохнула мятного дыма.

Щелкнул замок, ее дверью отшвырнуло к стене.

Эти глаза, налитые кровью, Катерина уже встречала в прошлом виденье в спальне.

Толчок в грудь, она отлетает вглубь кухни, задницей ловит стул. Влажные следы на паркете от его остроносых ботинок. Дерганные и грубые движения, цепкая ладонь впивается в горло. Господи, нечем дышать. Она хватается за его широкую кисть, хрипит, дергается, орет.

«Даже не верится, что любила нечисть», – сверкнуло в мозгу.

Он резко ослабляет хватку, присаживается на корточки, обхватывает ее колени, дышит запахом марихуаны и цветочных духов, прижимается небритой щекой.

– Солнышко, ну почему, объясни, к-какого черта ты меня выперла. Жить без тебя не могу, и не б-буду. Ты нужна мне как воздух. П-понимаешь? И ты без меня ж-жить не будешь. Не с-сможешь.

Хохот его, истерический, пьяный, заложил уши ватой. Дверной звонок захлебывался от напряжения, подыгрывал голосу. Где реальность, где вымысел?

– Хрен да полынь, плюнь да покинь. – прошептала она и плюнула в серые ухмыляющиеся глаза.

Фу. Звонок трещал, в ее голове шумело. Выходить из собственных видений оказалось сложнее, чем предполагала. Ну что же. Катерина поставила ковшик на пол. Открывать не стоит, это понятно. Подошла к камере домофона, нажала нужную кнопку. Темнота на экране.

Ну, естественно. Кирилл знал, где расположена камера. Вместо лестничной клетки – пятно. Жвачкой, видать залепил.

Катерина прижала кнопку переговорного устройства.

– Кирилл, что ты хочешь? Я все объяснила, нам незачем больше встречается.

– М-малыш, любовь моя! Ну п-прости за все, что было и не было, хочешь на колени в-встану? Ну о-открой, просто поговорим. Нельзя ни с того ни с чего о-отвернуться от человека. Таких, как я, не б-бросают, Катя, я из породы о-охотников. О-открой, поговорим, это н-недоразумение чистой воды.

Катерина потрогала горло, словно чувствовала еще его потную ладонь: «Пожалуй, я уже выслушала твои объяснения, красноречиво и убедительно, вопросов нет».

– Кирилл, иди домой, пожалуйста, оставь меня в покое. И вообще, забудь мой адрес и даже имя. Не преследуй меня, тебе же будет спокойнее.

– Л-ладно малыш… еще с-видимся, не горюй.

И затопал по лестнице, тяжело и раскатисто. Катерина вернулась в комнату, Жанна уткнулась в телефон.

– Ну, продолжим.

– Кать, слушай, вот прочла из еврейской мифологии. Диббук, означает «прилипший», это когда душа умершего злого человека цепляется к живым. Такой запросто мог вселиться в Кирилла, ну, так в еврейских сказках написано, мне мама, помнится, в детстве читала. А вот в инете пишут, эту душу можно изгнать, как католики демонов изгоняют, с помощью молитв и прочая. Или это работа священников?

– Не знаю, Жанчик, давай тобой займемся, Кирилл дело десятое. Сама решу. Извини.

Катерина подожгла фитилек свечи, пучок травы из запасов. Поплыл теплый дым мяты, у самой голова закружилась. Сдернула покрывало с зеркала:

– Прошу старца Укко наполнить силой Времени врата, впустить в круг увидеть след на пять шагов. Да будет так! Sekä.

Глубокий вдох Жанны.

Белесый туман.

Ничего.

Катерина напряглась, мысленно воззвала:

– Укко, наполни зеркало силой.

Нет. Застилает зеркало белая мгла. Жанна бледная, словно ватман, губы дрожат, сказать ничего не может. Эх, а ведь бабуля четко разъяснила, туман белый – значит, нет человека в пространстве света, бери ближе на шаг другой. Ну не говорить же об этом Жанне.

– Хрен да полынь, плюнь да покинь. Жанн, чего-то я перемудрила. Давай-ка повторим поближе на шаг. И знаешь, сделай глоток настойки.

* * *

Жанна видела улицу, вымощенную белесыми плитами, высокий неровный забор из камня. Солнце высвечивает на заборе гирлянду женских платьев, сорочек тусклой расцветки, шарфов и черных мужских рубах. Старуха, чем-то похожая на цыганку, с мохнатыми бровями и колючим взглядом возится в сумках, выкладывая на низенький столик платки.

По лицу Жанны стекают капельки пота, она отирает салфеткой лоб. Жарко, совершенно точно за тридцать.

Мать семенит в легкой кофте, рядом катится колобком полная тетушка Ирис, на ней шляпа, как на истинной леди, края блестят перламутром.

Напротив забора притулилось двухэтажное здание. Две лавки глядят узкими окнами из-под навеса. В широкой полосе тени, на стуле восседает седой старик, глядит уныло на Макса, тот фотографирует картину «Дамасские ворота», выставленную на продажу в простой деревянной раме. Над головой старика подвешенные, словно флаги, одежды с желтым орнаментом.

Тетушка Ирис поторапливает. Солнце в зените. Они стремятся к темной горловине туннеля, туда, где застыли в спасительной тени солдаты с автоматами на груди. Жанна оборачивается назад, надо позвать Максима. С десяток европейцев бредут за ними след в след, по солнцепеку, по раскаленным камням, поднимая облачко пыли.

Фырчит, выруливая из-за угла запыленная старенькая «Тойота». Ползет медленно, разомлела на солнце. До знака паркинга ей осталось с десяток метров. И вот она тормозит. Хлопают дверцы, звук резкий, как выстрел, и тетушка Ирис, возможно, интуитивно – столько лет тут живет, рывком кидается в сторону. Падает шляпа, и мать в растерянности ее поднимает.

Из машины выскакивают два невзрачных на вид человека, лица укутаны темными арафатками, видны лишь глаза. На солнце чернеют стволы автоматов. Выстрелы вспарывают тишину переулка, катятся эхом вдоль высокой стены, перекликаются с осколками отбитого камня.

Максим ныряет в темный дверной проем. Солдаты горохом валятся на нагретый булыжник, бухают глухо в ответ одиночными. Улочку затягивает дымом пороховых газов, кричат туристы, визжат женщины, плачут дети. Вспышка и темнота.

Катерина видит, как Жанна рухнула на каменную плитку, словно скошенная трава, у головы растекается лужа крови.

– Хрен да полынь, плюнь да покинь.

Катерина торопилась, Жанна отвалилась на спинку кресла почти без сознания.

– Да что же такое, Жанна, очнись. Что же за напасть!