Погода в воскресенье испортилась. Солнце скакало промеж серых облаков, выныривая на секунды и давая понять, что еще способно светить.

Мара поежилась от порыва холодного ветра.

Дали старт, и лодки, вздувая паруса, понеслись вперед, разбивая волну. Будто сквозняком тянуло от южного берега, и поначалу без рывков, несильно, около двенадцати метров в секунду, лодки шли под полными парусами с небольшим креном на подветренный борт.

Мара вспомнила, что Южный ветер в Невской губе всегда чреват неожиданными сильными шквалами, и мысленно пожелала яхтсменам удачи. Она потягивала кофе на открытой террасе яхт-клуба и уныло смотрела на удаляющиеся паруса. Старт она пропустила.

Да, это гонка сезона, да, на «Приз закрытия навигации». Ответственное соревнование – да и черт с ним.

В голове шумело, глаза слипались, и угнетала нарастающая тревога то ли за себя, то ли за Жанну, что убежала, ничего не сказав.

Мара вновь набрала ее номер: «Абонент не абонент».

Рыжая не отвечала. Вот интересно, что за двери ей открыла Катерина. Реакция-то неоднозначная. Во что они все влипли, какая-то мистическая подстава.

Мозг отказывался делать какие-либо предположения, рисовал исключительно одну и ту же картинку – светлую палату госпиталя на острове Сент-Китс, диванчик голубого сукна возле окна, мигающий монитор. Даже влиятельный муж с голой задницей, будто извинившись, отступил на второй план.

Да и черт бы с ней, с рыжей. Тут у самой полный аут.

«С другой стороны, – размышляла Мара, глядя на мелкую рябь воды, – три года – срок приличный, может быть, и не дергаться, забыть и не париться. Поставить напоминалку в телефон: не ходить в кругосветку в такое-то лето такого года, всего и делов. Только почему же так тошно и в затылке стреляет тревогой?»

Частично она винила в этом сухое вино.

Солнце высветило качающийся на темной волне швертбот.

Вода. Ее любимая стихия.

Впервые на большую воду ее взял отец. Тот увлекся гонками, выйдя в отставку. Поначалу он долгое время ходил на рыбалку с друзьями, своей лодки не держал. Потом его пригласили прокатиться на любительскую регату, прибрежную. Вот тогда его затянуло.

Через пару лет отец взял ее на борт. Она надолго запомнила тот день. Стояла жара, солнце высвечивало глубину моря, мохнатые облака бороздили синеву неба, и, вжавшись во влажную скамейку, она восхищенно наблюдала, как в брызгах замирает за бортом отец. Смотрела на стреляющие по ветру паруса, на летящие по волне кораблики.

Ей не просто понравилось – привело в настоящий экстаз. Она потом сравнивала то чувство с оргазмом.

К следующим выходным решила заняться парусным спортом всерьез, взяла обучающий курс по совету отца.

Позже ей кто-то рассказывал, что яхтинг как неизлечимая болезнь, заражаешься после первого неосторожного прикосновения. Потом она пришла к мысли, что так говорят каждый, прилипший к адреналиновому хобби.

Два года назад на переходе через Атлантику пропал отец. Случайность или оплошность, сложно сказать. Смыло во время шторма. Трагедия ее потрясла и закалила одновременно. Мать в слезах умоляла бросить яхтинг, остаться на берегу, но Мара была глуха.

Теперь нет и мамы. И самой пришла «черная метка».

Мара глотнула кофе. Воскресенье, ветер гудел в густых еще кронах, нес запах рыбы, тины и влажности. Голос толстого доктора с южного острова мягко шепнул прямо в ухо:

– У вас осложненный перелом позвоночника. Мы такие называем «взрывной». Парализация на всю жизнь. А вы что хотели, это не шутки.

Затошнило, руки ослабли, затряслись, и, едва не расплескав кофе, она поставила кружку на стол. Стало вдруг холодно. Мара втянула плечи, подобрала на груди плед, услужливо принесенный официантом. Впервые ее охватила смесь страха от белого судна с одиноко торчащей реей. Неужели оставшуюся жизнь ей придется провести в инвалидном кресле?

Ходить под себя и вдыхать запах собственной мочи и опрелости вместо ароматного аккорда водяной лилии, ириса и туберозы из коллекции парфюмера Клайва Кристиана. Кушать с ложечки, причем какое-нибудь дерьмо, сваренное на скорую руку черномазой сиделкой. И это вместо лангустов и обожаемых ею куропаток. Бл#ь.

Мара не заметила, как выругалась. Обернулся проходивший мимо официант.

– У вас все хорошо?

Хотела она сказать, что просто офуеть как хорошо. Ее распирало от гнева. Страх еще оставался, но гнев заливал изжогой за несправедливый поворот судьбы. За что такая подстава?

Кто будет за ней ухаживать – старая негритянка на чужом острове? Или ее перевезут в Россию? Муж к тому времени загремит на десятку, в наследство она не вписана, своих запасов не хватит и на год. Вот так непруха.

А мальчики?

Мара охнула. Низ живота похолодел, скрутился в испуге. Все эти Николаи, Григории, Стасики, Максики, Андреи. С прокаченными задницами и хваткими сильными руками, с поцелуями до одурения и умением дать женщине кончить, с чередующимися заходами на полночи. С «козьей ножкой» травы на балконе. Ничего же не будет.

Белая простыня и дай бог, телек на стенке. Сука судьба.

Она длинно выдохнула, захотелось хорошего коньяка. Сразу много, прям из горла, как раньше на вечеринках в далекие молодые годы. Но решила подождать до вечера. Уже знала, что делать. Взяла телефон, отложила на стул плед и спустилась на пирс к швертботу. Сфотографировала лодку с трех ракурсов.

Зашла на корму и, дождавшись проблеска в небесах, камерой на смартфоне зафиксировала по очереди румпель, гик, мачту и прочие части. Вернулась за столик, щелкнула пальцем бармену, попросила еще один кофе. Кликнула на экране айфона иконку «Авито» и нажала «Подать объявление». Принялась заполнять всплывающие строчки.

* * *

Надя влетела в прихожую ветром, обдала Катерину свежестью вечера, припала влажной щекой, кепи сползло на затылок.

– Катюнчик, bonsoir, ma chère! Сomment allez-vous[7], лапуля моя.

– Господи, – удивилась Катерина, сжимая ее пухлые ладони.

Розовое кольцо с топазом на большом пальце напоминало что-то восточное.

– Теперь и французский, полиглот ты наш ненасытный. Ну проходи.

«Сколько языков влезло ей в голову, – мелькнуло на миг у Катерины, – хоть один доведет когда-нибудь до ума?»

В школе Надя зубрила английский до помутнения, путала времена и с трудом управлялась с переводом. Мать ее, женщина строгая, большой начальник по тем временам, осознав глубину падения дочери, наняла репетитора.

Катерина, как и все в классе, Наде завидовала – препод стоил серьезных денег. Надиной маме он стоил телефонного звонка. Катерина и Жанна с удовольствием переписывали у Нади готовые переводы, Мара фыркала и взывала к совести. Когда добавили немецкий, Надя, как муха, увязла в густоте произношения.

Второй репетитор трудился переводчиком при посольстве, что не могло не сказаться на прогрессе Надюхи в плане текстов.

Девочки не замедлили воспользоваться открывшимся шансом, тут и Мара рта не раскрыла – немецкий ненавидела. Экзамены по двум языкам Надежда сдала на «отлично», но вот говорить ни на одном толком не научилась.

Катерина улыбнулась, припомнив, что вроде никто из них, кроме Мары, отучившейся в Лондоне, так и не освоил английского. Зато потом, во время их милых встреч, Надежда, что училась в тот момент в аспирантуре, шокировала девочек бурным потоком шипяще-бурлящего чешского. На изумленный вопрос Марины – зачем, собственно говоря – Надя выдала изумительное:

– Сделала ДНК-тест, лапуль. Во мне пять процентов чешкой крови. Девочки мои, ну правда, хочу прочувствовать корни.

На что Мара, укатываясь от смеха, спросила в свою очередь Жанну, не листает ли та на досуге разговорник на идиш – ей как еврейке пора приобщиться к культуре предков. Китайский и арабский прошли у Надежды в виде хобби, сработала привычка постоянно учиться. Но вот французский – это занятно. И красиво. Катерина отметила яркость произношения.

– Я тебе говорю, лапуль, Мотю купят во Франции, и я сразу свалю.

Надя впорхнула на кухню. Несмотря на пышность тела, двигалась она грациозно.

– Придется жить в Шамони, слыхала про такую деревню, лапуль? Ну или рядом, где поселюсь, пофиг. Красотища там, горы, солнце и сосны. И снега до черта, как Мотя пишет. Даже стихи есть про это место, Мотя прислал.

Она достала мобильник, что-то там увлеченно пролистала:

– Сейчас найду, моя дорогая. Моментик… момент… все шлет и шлет, дурачок… думает, я должна заучить наизусть, но приятно. Ага, вот.

Продекламировала с выражением хорошо поставленным голосом:

Катерина рассмеялась:

– Да, Надюш, Матвей твой далек от поэзии, как я от Олимпийских игр. Стихи называются «Шаганэ ты моя, Шаганэ». Есенин. Персидский цикл.

Есенина Катерина заучила от корки до корки со времен школы. Да и не только его.

Надежда махнула рукой:

– Да и пофиг, лапуль, чеснослово.

Поводила носиком, прислушиваясь к аромату лаванды, душицы, терпкого кофе и чего-то неуловимого, травяного, знакомого. Джо Дассен мурлыкал из комнаты.

Надя неожиданно подхватила Катерину за талию, закружила, напевая, попадая в слова и ритм:

– Вот тебя понесло, – рассмеялась Катерина, аккуратно снимая пухлые и цепкие ладони Надежды со своей талии, – ты будто уже курнула.

Про покуры Надежды не знал только ленивый, она же считала это великой своей тайной.

– Да можно и дунуть, лапуля моя, только травы с собой нет, а вообще, – Надя присела на стул, достала пачку «Glamour» и выщелкнула тонкую сигарету. – Я обожаю Дассена. А ты знаешь, лапуль, для него эту песню написал Тото Кутуньо. Он тогда совсем молодым был, Тото. Неизвестным почти, и пел в группе «Альбатрос». И тут ему Джо звонит из Парижа. Представляешь, лапуль? Сам Дассен позвонил.

Надя села на стул и сделала вид, что берет телефонную трубку:

– Але, Тото? Как поживаешь, это Джо беспокоит, который Дассен, слыхал? Есть для меня новая песня?

Они рассмеялись одновременно. Надя сделала задумчивое лицо:

– Но самое прикольное, что мелодию Кутуньо забрал из своей же песни «Oasis». Написанной аж в 75-м. Музыка вечна, лапуль.

– И ты неплохо ее поешь, кстати, – Катерина присела напротив. То, что Надя разбиралась в музыке, ее ни капли не удивило, девочка-вундеркинд, по сути. Чего только не умеет – и петь, и языки, и химик. Она гордилась Надеждой. Когда смотрели шоу «Голос», Надя буквально с первых куплетов угадывала, кто повернется к исполнителю первым.

– Хочешь, кури, я форточку открою.

Но Надя передумала, затолкала сигарету обратно:

– Не, не буду, лапуль. Так хорошо у тебя пахнет, прям как в деревне – мята, полынь.

Надя улыбнулась, откинулась на стул, завела руки за спинку:

– Эх, деревню вспоминаю, в баню хочется. А в городе не люблю бани. Вот не то. И без дров, и аромата нет особого, банного, да и дорого – жуть.

Катерина молчала, дожидаясь, когда иссякнет фонтан красноречия. Надя прикрыла ладошкой рот:

– Pardonne, лапуль. Расскажи, где и за что выдают у тебя миллион?

Катерина ни капли не сомневалась, что Надя от погружения не откажется. Она обожала все неизведанное. Другое дело, когда иссекала тяга, Наде преспокойно бросала ненужное уже увлечение и переключалось на новое.

Услышав про открывшиеся возможности, Надежда умоляла, требовала, настаивала раскрыть тайну Марины и Жанны, выклянчивала, словно цыганка на площади, обещала позолотить ручку и бесплатно перевести каталог услуг на французский в открывающимся салоне красоты.

Катерина осталась непреклонна:

– Это как исповедь, Надь. Встретимся, и уверена, каждая из девочек расскажет сама. Как раньше. Помнишь наш ресторанчик?

Тогда они еще делились сокровенным. Не всем, конечно.

Надя, например, так и не рассказала, почему мать разошлась с отцом-химиком.

Мара тогда шутила:

– Нахимичил себе папашка молодуху, проплешина в голову – бес в ребро.

Надежда в ответ поджимала пухлые губки и добавляла с гордостью: – Ну и пусть живет отдельно. Зато любит дочь и не бросает в учебе. Предзащиту в аспирантуре Надя не осилила, тому была горестная причина, умер отец. И «продать задорого» красный диплом универа химическому концерну не сложилось.

«За такие копейки, – возмущалась Надя, – пусть ищут Буратино в стране дураков».

«Будто притягивает неудачи», – подумала вдруг Катерина, вглядываясь в зализанный хвост Надежды.

Блондинка, основная стихия – вода, направление – север. Врожденное спокойствие – вот это точно не про Надю, та еще егоза. Мягкость характера – прикрытие, обманка, в душе блонды сильны и воинственны, северная наследственность оставляет след.

Катерина многое могла выудить про волосы из файлов памяти, ее конек, но сейчас волновало другое. А вот что конкретно притягивает Надежда? Неудачи в социальной адаптации? Возможно. И передает их близкому человеку, и тот сбивается с курса, летит в тартарары.

От неожиданной догадки Катерина интуитивно отодвинулась в сторону. Не боялась заразиться, нет. На всякий случай.

А вот Мотя попал. Неспроста его карьера после свадьбы стремительно покатилась вниз. До Матвея Надя никого не замечала.

«Не вижу ярких», – заявляла она шутя, а замуж выскочила махом, будто птичка из железной клетки выпорхнула.

Они и встречались, наверно, с месяц. Такой симпатичный парень, этот ее Мотя-Матвей. Чемпион. Его показывали по телеку, и Надя ходила гордая, все уши об этом прожужжала. Катерине он понравился, хотя не ее типаж: худой, жилистый и гибкий, как ветка ивы. Ее прельщали альфа-самцы, готовые на подвиг, хотя мать сто раз говорила держаться от подобных подальше.

Вспомнились руки Кирилла и голос. Только от его баритона можно словить оргазм. Защемило на миг в груди, застучало.

«Что это, – удивилась Катерина, – не прошла влюбленность? Бабуля не вычистила до конца?»

Баритон его словно шепнул ей на ухо: «Не надо вот так, малыш, пожалеешь еще».

«Не пожалею – вон от меня», – изгнала Катерина невеселые думы.

Улыбнулась Надежде:

– Мы еще про жизненные цели трепались. Ну, типа, что желаешь достичь через два-три года. У тебя есть в жизни цель, краткосрочная, скажем, ну или желание?

Надя выпалила не задумываясь:

– Хочу, лапуль, чтобы в Альпах сошла лавина и завалило солнечное Шамони по самые печные трубы. И чтобы ни единого выжившего, лапуль. Нормальное желание? Надо предупредить бога об этом, если он есть, конечно.

Надя стушевалась и принялась разглядывала разноцветные ногти на правой руке:

– Вот, блин, лак облез, что за мастера, а, Катерин, сплошная халтура, за такие-то деньги.

Катерина молчала. Потеряла дар речи от озвученных пожеланий.

– Что? – Надежда оставила в покое ногти, в глазах прыгали чертики, губы свело усмешкой. – Я сама иногда от себя в шоке, лапуль, представляешь, ну вот такое желанье имею. Фиксируй. Ну а если без шуток про цель… ну не знаю, лапуль, работу найти для меня интересную, статусную, крутую, чтобы все офигели. Ладно, не парься, лапуль. У кого-то из девчонок совпало? Ну, гаданье твое и их цели?

– Не-а, ни у кого не совпали.

– Тогда к чему мы тут про цели трындим? – не поняла Надя.

– Ну интересно, у тебя совпадет или нет. Ладно, начнем, пожалуй, время идет.

Катерина сдернула с рамы белую вязь шелка, оголила зеркальный проем. Поверхность по краям замутнела, местами покрылась точно пятнами. Надежда тронула ладонью дубовые узоры, шишечки поверху:

– Смотри, Катюнь, насколько старое, вензеля и листья поблекли, цвет потеряли. Где-то читала, что зеркала как двери. Верно помечено. Вот смотри, лапуль, рама высокая – шагнуть в полный рост и пропасть в неизвестном мире, а? Красивое, как Меликки дотащила-то? На себе, на спине?

– Доставка приперла, Надь. Грузчики. Вдыхай глубже.

Катерина окутывала подругу благовониями из ковшика. Легкий дымок закружил по комнате запахом жасмина и тополя.

– Прошу старца Укко наполнить силой Времени врата, впустить в круг увидеть след на два шага. Да будет так! Sekä.

Катерина всматривалась в зеркало, и от увиденного захватило дух. Надежда с распущенными волосами, в легком коротком платье из шифона бирюзового цвета с белым орнаментом на груди, в серьгах с гроздьями изумрудных камней, в туфельках оттенка лайм на высоченном каблуке расхаживала по огромному залу. Лицо ее светилось от радости и удовольствия, щеки стали круглее, грудь налилась, явно ушла за тройку. И поначалу Катерине казалось, что действие происходит в музее.

Гладкие бежевые, словно отлитые из мрамора стены, картины в массивных бронзовых рамах, буфет белого дерева на причудливо изогнутых ножках, желтые вазы в орнаменте в рост человека. Под стать буфету длиннющий стол на широких лапах, где запросто разместилось бы человек двадцать. Приборы с золотым ободком и стулья, обтянутые выбеленной кожей. Три бронзовые люстры, на которых можно качаться от скуки, парили в солнечном свете под выложенным голубой мозаикой потолком.

И только стена из стекла, прикрытая вуалью органзы, за которой вздрагивали листья взъерошенных пальм и растекался синей кляксой бассейн, говорила о том, что это совсем не музей.

В зал вплыл усатый полный метис в цветной рубашке навыпуск. Надежда нахмурилась, что-то сказала, и толстяк засмеялся, подхватив ее руку, нежно поцеловал ладонь.

«О господи, – замерла Катерина, – хоть кому-то повезет в жизни!»

Эта мысль теплом растеклась в душе, а по плечам от волнения и радости побежали мурашки.

Надя села за стол по центру, усатый выудил из буфета ящик красного дерева, достал сигару с золотым ободком, обрезал и раскурил. Катерина будто почувствовала вкус ароматного дыма. Надежда отложила в сторону приборы – вилки, ножи, ложки и ложечки, на ручках проступает вязь золотом. И точно такая же на тарелках, салфетках и вазах.

«Что за миллионера подцепила наша полиглот-химик, – подивилась Катерина. – На каком языке говорят, испанский?»

Решила, надо узнать у бабули, можно ли научиться понимать языки, ну раз уж она ведунья. А мысли? Ну, это тоже потом. А сейчас…

В зал поспешно вошел темноволосый мужчина в сером костюме с подносом в руках. Длинные бокалы под шампанское, розовая этикетка на бутылке, будто крылья летучей мыши. Dom Perignon. Вкуснятина. Кирилл как-то раз приносил. Дорогущее.

Надя и усатый цедят по глоточку, воркуют. Умиротворяющая картинка. Лакей ждет указаний, на подносе тяжелая книга в темном кожаном переплете. Катерина и не заметила ее сразу. Надежде подали книгу. Оказалось, это тетрадь. Толстая, скрепленная скобой. Надежда открыла страницу, сделала запись ручкой с блестящим пером, что услужливо подал лакей.

Щебечет, улыбаясь усатому. Тот кивает и пыхает дымом сигары в голубизну потолка. Потом они говорили, лакей разливал шампанское, они чокались через стол и улыбались.

Потускнела в холодном стекле картинка дорогой обстановки, растворились за окном пальмы и бронза люстр, усатый и счастливая Надя. Все исчезло.

Катерина набросила на покатые плечи рамы накидку белого шелка. Осталось чувство легкой тревоги, хотя только что Катерина искренне радовалась за подругу.

– Ну, ты как? – она подала Надежде стакан воды. Теперь вода всегда была под рукой, в центре столика, среди пузырьков с маслами.

Надя отмахнулась, радостно откинулась на спинку стула, глаза блестели.

– Ты прикинь, лапуль, похоже, видела я себя столбовою дворянкой. Подать мне шампанского, гулять так гулять!

И потянулась пухлыми ручками, будто со сна, зевнула.

– Veux boire pour mon conte de fées[12].

– Шампанского нет, Надюш, и давай по-русски, твой французский хорош, но ни бельмеса не понимаю.

Катерина глотнула приготовленной воды. Сердце стучало: «Бум-бум, что-то не так, что-то не так, больно все хорошо». В чем подвох, где опасность?

– Ты на каком языке с усатым говорила, он кто вообще? Я пока не очень разобралась в ситуации, тревожно мне за тебя.

Надежда рассмеялась, вспорхнула бабочкой со стула, увела ногу в сторону, правую руку вытягивая перед грудью, ногой отбивала такт.

Тра-та-та, та.

– Тревожно?

Тра-та-та.

– Ты с ума сошла, лапуль? Я видела рай. Тра-та-та, та – зацокала языком. – Не боись, все путем. Пальмы видала? До неба! Солнце можно рукой потрогать, дом как замок, тридцать слуг, наверно, а бассейн, как в спорткомплексе на Василеостровском. Была? Не-е-т? Да ты что. Чума. И вот что – чувствую, хозяйка я там, лапуль, не в гостях. Тра-та-та, тра-та-та, мы возьмем с собой кота.

И будто пластинка проела завод и остановилась. Надя опустила руки, присела на диван, откинула голову на высокую спинку.

– Неужели и мне в этой жизни попрет, а, лапуль. Не проходит ощущение, что я застряла в некой жопе. Неплохо все вроде, работа, танцы. Муж вон по Франциям бегает. И радостно, если со стороны смотреть, а кайфа нет, лапуль, полета нет внутреннего. Танцы, конечно, мое, я чувствую, фламенко дает радость, но без огня. Страсти мне не хватает. Хочется зажечь, увлечь народ, знаешь, чтобы визжали от радости, к ногам при моем появлении падали, на руках носили и портреты с меня писали. Круто я заявила, да?

– Ну не парься, обустроится твой Матвей во Франции, – Катерина понимала, что сейчас несет чепуху, чутье подсказывало, что ниточка Мотя-Надя оборвалась, но остановить себя не смогла, не успела. – Станешь европейкой, Франция не самое плохое место на земле. Будешь фламенко свое танцевать или детишек учить. Вот и увлечешь зрителей. Жанку в горы зазовешь. Фотки нам пришлешь с видами.

Надежда раскраснелась, замахала руками:

– Лапуль, проехали. Матвей, Франция – все это мутная муть в сравнении с тем, что я видела. Там, в доме, лапуль, я размах почувствовала. Не знаю, как тебе объяснить, я там – главное действующее лицо. Вокруг меня все вертится. Понимаешь? Это такой крутяк! Вау! Не объяснить. Я за пять минут поняла состояние старухи из «Сказки о Золотой рыбке» – это как хороший приход. И дороги обратной нет, я уже наркоманка, я подсела на роскошную жизнь.

Они переместились на кухню. Катерина поставила чайник, достала из холодильника так и нетронутый девочками «Киевский».

– Не знаю, что и сказать, Надь, ты проанализируй увиденное, разложи по полочкам, что за место, что за тетрадка, о чем говорили?

Надежда присела к окну, улыбнулась загадочно:

– Ты видела платье, лапуль. «Армани», очуметь стильное, да? Представляешь, сколько такое стоит? Я нет. Маман в осадок выпадет, когда я фотку пришлю, запомни мои слова. Назло пошлю, пусть икает, она любит такие цвета. Пусть, сука, ночь не поспит, а день – на таблетках от зависти. А серьги, лапуль, это ж невероятно! Это, считай, по «Мерседесу» Мары на каждой мочке, я в камешках понимаю чуток. Ох, блин, ну и жизнь намечается, чума чумовая. Мара в сравнение со мной нищета.

Вот вся Надя как на ладони. Катерина осторожно выложила кусок торта на тарелочку. Думает об одном, на языке второе, в планах противоположенное. Интересно, это Мотя ее сленгом нашпиговал, словно колбаску? Матвей хоть и окончил техникум физкультурный, как выражалась Мара, но в голове, кроме гор и снега, ничего не наблюдалось. А Катерине всегда казалось, там вообще только жесткий подтаявший наст. Но зато мужчинка красивый и фигура-огонь. Как у Кирилла.

И опять будто укололо в груди. Да что же такое, в конце концов, что этот Кирилл постоянно в голову лезет? Катерина тряхнула кудрями, пододвинула подруге блюдце.

– Надюша, тебе побольше кусочек?

«Киевский» слыл у девочек самым любимым, но в прошлый вечер никто к сладкому не притронулся, а Катерина торты не любила.

– Не, лапуль, – замахала руками Надя. – Ты что, время позднее, до двух часов дня можно сладкое. Я ни-ни. Я на диете после твоего погружения. Чай буду, раз ни шампусика, ни травы.

– Ты на вопрос не ответила.

– Да? Да кто его знает, о чем говорили, лапуль. Я будто со стороны кино про себя смотрела, вообще ничего не поняла. Язык вроде испанский. Другое дело – кожаная тетрадь, формулами исписана. Там чистая химия – по моему профилю, прикинь. С расчетами, с цифрами, с названиями городов. Лас-Вегас, Сан-Франциско, Лос-Анджелес. Надо будет полистать учебники, в инете поковыряться, я две формулы запомнила наполовину. И они, лапуль, совсем непростые.

– Ну хорошо. Если захочешь, можем попробовать на четыре года прыгнуть. У Маринки вон получилось.

Катерине понравилась формулировка «прыгнуть» – как в фантастическом фильме. А, по сути, разве не фантастика? Вот только кино у подруг какое-то драматическое, а Катерина предпочла бы шпионские заморочки, ну или комедии в стиле «Копы в юбках».

Вот у Нади ничего так сюжет вырисовывается, пока позитивный. Или все же с душком… Время покажет.

– Или второй заход на четыре года. Или третий на пять. Что скажешь, Надюш?

– Не, лапуль, торопиться не надо, помнишь, как в кино про Шурика? Надо прояснить, что за формулы в тетради, тогда и решу. Так правильно будет, и за будущее девчонок я рада, лапуль, флаг им в руки, если все хорошо. А Маре и паровоз навстречу.

Что за кино про Шурика, Катерина не вспомнила, а вот про паровоз подумалось – это жестко, знала бы ты еще, какое у нее будущее.

– Кстати, как мама? Не болеет?

И Катерина пожалела, что задала столь невинный вопрос. Надя дернулась, будто током шарахнуло, щеки покрылись румянцем. Расплескав чай, бухнула чашку на стол.

– Да пошла она в задницу, лапуль, далеко и надолго. И даже не спрашивай почему. Я с ней после свадьбы раза два только и говорила, да раз в гости ходили с Матвеем. Сдуру. Знаешь, что она мне заявила за день до росписи? Что для идиотки, как я, вполне нормальный кандидат. Такой же кретин, только с членом. И вот как я должна реагировать? Мало того, что отца из семьи выжила, так и Мотю видеть со мной не желала, весь мозг вынесла. Она же и на свадьбу-то не пришла – мать, блин. Прислала цветы. Прикинь – лилии, лапуль, которые я терпеть не могу, и открытку – «Живите счастливо». Звоню, а она – приболела, мол, но поздравляю, надеюсь, вы хоть год продержитесь вместе. И это, лапуль, мать, не тетка с улицы, не бабка чужая.

Надя запнулась, замерла, будто что вспомнила.

– Отец бы никогда так не поступил. И мы как идиоты после этого поперлись наведать типа больную, молодожены, а Мотя там ляпнул еще не в тему, как обычно, впрочем. Мудак.

Надежда зло рассмеялась, встряхнув головой:

– Finita la komediа, уеду вот к пальмам, лапуль, и на фиг ее, ни письма, ни строчки. Хватит!

«Интересно, – удивилась Катерина, – ведь вместе не один сезон „Голоса“ просмотрели, а личное только сейчас из Надежды вылилось. Виденья так повлияли или набралось до краев?»

* * *

Маргариту Богдановну Кудрявцеву Мара помнила очень хорошо. Та слыла женщиной жесткой, на компромиссы не шла и высказываться умела и любила резко и недвусмысленно. Политику жизни проповедовала Наде несложную: сделай дело, а после – дело, отложенное на завтра.

Как работник Минкультуры, отвечавший за хранение уникальных документов в архивах, разбросанных по городу в непомерном количестве, Маргарита Богдановна требовала от дочери порядка, организованности и четко выстроенных целей в жизни. И лучше, если они прописаны на бумаге или занесены в файл. И не ленилась, ежедневно проверяла – правильно ли дочь вносит данные, следует ли написанному.

Находя ошибку, сердилась, надувала щеки и орала, что растит бестолочь и недотепу. И путь ей один – в проститутки. Самолично рисовала Надежде таблицы: школа-предметы-оценки, текущие-итоговые. Дополнительные курсы: химия, литература, языки. И снова – успехи, оценки преподов. Чокнуться можно.

К моменту поступления Нади в университет контроль усилился, тем более к тому времени последовал развод с мужем, и под присмотром осталась лишь дочь. Институт-предметы, успеваемость-сессии, дипломные работы-зачет. Отчетность по итогам года.

Из-за правильности всего и вся Маргарита Богдановна в близком кругу слыла помешанной. Сериалы – пустышка для мозга, детективы не литература, мясо по вечерам вредно, булки до двенадцати дня, вино – яд, курение – наркотик. Ну и отдельные предписания для любимой дочурки: домой до десяти, мальчик из проверенной семьи, дискотеки и клубы – гнезда разврата, красота должна быть естественной, в кровать исключительно через ЗАГС, ну и прочее, отчего у Нади наверняка заворачивались уши. На четвертом курсе та благополучно съехала в маленькую квартирку, втихую купленную отцом.

Катерина про все знала не понаслышке, ей и самой перепало от тети Риты. В школьные годы засиделись как-то вечером у Надежды, якобы за уроками. Слушали «Рамштайн», у Надьки были отличные колонки. Прыгали как чумные под Scooter, а устав, унеслись вместе с Ираклием в Лондон-Париж. И в этот момент в комнату ворвалась Маргарита Богдановна, что еще на подходе, услышав орущую музыку, завелась подобно грузовику. От ее крика стыла кровь в жилах. Новенький плеер iPod был нещадно разбит подвернувшейся под руку вазой.

– Ну прости, Надюш, не знала, что нагорело так, – сказала Катерина.

– Да ладно, а то ты не в курсе, – вздохнула, поостыв, Надя, – пойду я, лапуль, не дают мне покоя формулы, да и поздно уже. Позвоню, как чего выясню.

Она ойкнула, достала телефон и быстро записала в блокноте:

C₂₁O₃Н₅.

Это пока не забыла.

– Ну все, лапуль, полетела.