С утра Надежда застряла в ванной. Шипела, изливаясь в раковину, вода, а она все подсушивала волосы феном. Потом собрала в хвост светлые локоны и укоризненно взглянула в зеркало. Показала изображению язык. Нос ее расстраивал, какая-то картофелина, а не нос. Тьфу. Она облизнула губы и отложила помаду. Мотя в отъезде, и получается, краситься не для кого.

Химию и прочие мази-пудры она не любила, мама с детства вдолбила: красота должна быть естественной. Въелось. А вот муж данную теорию не поддерживал.

Надя надула пухлые щеки и выдохнула, копируя парижский прононс:

– Je vous adore bébé [5].

Звучание фразы понравилось, мягко и «р-р-р» такая протяжная. Сегодня последний семинар по французскому, и надо поторопиться. Она закрыла воду и переместилась на крохотную кухню, где плескались еще запахи бекона и подгоревших тостов. В запасе пять минут на кружку зеленого чая.

«А вот Мотя, – подумалось ей, – попросил бы кофе».

И она бы ему в сотый раз повторила, что кофеин вреден для сосудов. Хотя капучино, чего уж греха таить, и она себе иногда позволяет.

Мотя бы усмехнулся и сказал, что она не права и не стоит уподобляется матери и устанавливать рамки. И они бы снова поругались и не разговаривали, и возможно, что пару дней.

Пропиликал будильник, Надежда ойкнула, достала телефон и отключила режим полета. Вот ведь заучилась, все выходные просидела, обложившись русско-французскими словарями, и не желала никого слышать. Даже Мотю. Сегодня зачет.

На экран вывалилась куча сообщений.

Муж выставил в сети Facebook[6] фото заснеженных горных пиков, лыжи крест-накрест, небритое лицо, застывшее в счастливой улыбке. Вот селфи на подъемнике, какая-то мымра рядом в желтом комбезе. Зубы белее снега, улыбка сейчас рот порвет, руки раскинула в стороны, как летучая мышь. Мышь, так и есть. Хотя, возможно, клиентка.

На последующих десяти фотографиях все те же горы, и солнце, и снег. Снега много. И Матвей с лыжами и этой девахой.

Черт. Ладно. Она им гордится. Рассказывает маман, какой ее Мотя крутой спортсмен, как лихо входит на склоне в вираж, как умеет прыгать с выкатов и трамплинов, закручиваясь на триста шестьдесят градусов, и ловко, с хлопком приземляться.

Маман ничего не понимает в горнолыжном спорте, морщится и отводит взгляд. И Мотю едва терпит, ворчит, что мужу неплохо бы научиться зарабатывать так же красиво. Но это грустная песня. Такие дела.

Надя вздохнула: это маман не знает, что Матвей уже не в сборной Украины, а гоняет исключительно для поддержки формы, пытаясь продать свое мастерство горнолыжным школам Евросоюза. А ведь когда-то она мечтала, что Матвей выиграет «Европу», а может, и Олимпийские. И тогда она бы утерла нос маман тем, что выбрала крутого парня. И ослепила его славой своих подружек, особенно стерву Мару с ее Пусиком.

Ха, надо же так называть мужа – Пусик, как собачку какую.

Вот только Мотя – мудак, сломался. Вылетел из сборной, переругавшись со всеми, с кем можно и с кем абсолютно нельзя. И даже на тренерскую не взяли. Мотается теперь неприкаянный, гордый и злой. Обиженный на весь мир. В последний раз обещал пристроиться инструктором в Шамони, и она бы поехала к нему во Францию.

Да! Скорее всего, так бы и случилось.

Она улыбнулась, представила себя идущей по центральной улице городка, мимо закрытых еще пабов и баров, справа и слева – горы, снег. Она улыбается солнцу и вежливо раскланивается с туристами, спешащими на подъемник. Она могла бы давать на курорте уроки танцев, ведь три года усердных до пота занятий сальсой не прошли даром.

Да! И у нее есть диплом.

«Который нафиг никому не нужен», – шепнул Мотя с экрана смартфона. Его фотка стояла у нее на заставке. Она показала ему «фак» и перевернула телефон с довольной рожей Матвея.

Тут ей срочно приспичило по-маленькому, и, проклиная Мотю с его мымрой, Надя помчалась в туалет. Вернувшись, взглянула на часы – времени в обрез, но без колец уйти невозможно, день сломается. Она взяла с подоконника два колечка и надела на большой палец розовое с плоским топазом, его привез Мотя из Бельгии. Преподнес как камень просвещения, благоденствия – типа посылает вещие сны и предохраняет от неудач.

Сны Наде не снились, кольцо не сваливалось только с большого пальца, но камень красивый. Оставила, смотрелось неплохо. Позже ей кто-то шепнул, что кольцо на большом – признак принадлежности к секс-меньшинствам, да ей было пофиг. Второе колечко – с голубым сердечком – легко заходило на указательный. Его она прикупила в Москве. Гуляла по старому Арбату и заглянула в «Самоцветы», и вот он – голубой опал, приносящий удачу и финансовое благополучие. Ну так шептали ей продавцы. Только камень попался испорченный, не принес ни денег, ни счастья. Хотя, может, еще не время.

Она вытянула руку, кольца перекликались с разноцветным лаком ногтей. Застегнула на запястье пару браслетов из толстого каучука. Теперь красота. Прям как у той девки, что держит лыжи на Мотиной фотке. Сука. Ну или, может, клиент?

И тут Надя неожиданно вспомнила, что с трудом переносит снег, ее до изжоги доводит холод. Все эти сугробы, поземки, метели, гололедица, пушинки-снежинки и прочая зимняя хренотень. Сколько она себя помнила, лелеяла мечту сбежать из склизкого Питера в Сочи или даже в Крым, листала объявления и присматривала варианты. Мотя все сбил. А теперь…

Не, для нее лучше жара и сальса. И море вдали бьется волной. И бриз. И жирные чайки орут. Вино на столике, ритм барабанов и сальса. Она ступила два шага вдоль кухни, качая бедрами. И-раз, два, три, и-раз, два. Уперлась локтем в окно и в расстройстве присела на стул. Хотя нет, сальса же в прошлом. Для нее уже слишком просто. Неинтересно. Не интригующе. Скучно.

А вот волнующее, страстное и ритмичное фламенко в самый раз. Две последних недели она парит в этом огненном танце. Как она могла позабыть?

Надя глотнула чай, отставила кружку и пошла кругами, выбивая пятками ритм, задевая коленом стул и бодая бедром столешницу: «Тра-та-та, та. Тра-та-та, та».

Она не вспомнила о красном дипломе химика, трех годах аспирантуры и бесконечных курсах переводчиков, фотографии, йоги, фехтования и ораторского искусства, чьи дипломы и свидетельства пылились в шкафу.

А ведь маман плешь в детстве проела, вдалбливая: «Главное в жизни – образование, остальное прилипнет!»

Реальность этого тезиса не подтвердила. Приличную работу – такую, чтоб нравилась и платили достойно, Надя найти не смогла, а возможно, не сильно искала, но обожала соприкасаться с чем-нибудь новым, собирать знания точно в копилку. Ее мозг, как ненасытная машина, сортировал, очищал, заносил и укладывал все эти осознанные и промаркированные элементы нового в свободные полочки памяти.

Нужно-не нужно – неважно, она об этом не парилась, когда-нибудь пригодится. Знания для нее – как еда, как горячее молоко с булочкой, обсыпанной корицей: сытно, вкусно и всегда хочется добавки. Помимо всего, увлекал процесс.

Музыка, например. Она обожала звуки и легко запоминала эти странные знаки – ноты. Умела их читать, правда, исключительно в голове. Возможно, поэтому с ходу определяла разногласие в музыке и детонацию голоса исполнителя.

Или взять языки – в этом плане имелся личный секрет, про который она никому ни полслова, чтобы не выглядеть идиоткой. Но, по сути, там тоже звуки и знаки, и их легко свести вместе, если умеешь.

Надя посмотрела на часы и набрала Мотю на WhatsApp. Гудки. Ну занят, понятно, набирает форму с этой сучкой с искрящимися зубами. Сволочь. Она бы сейчас сказала ему ласковые слова прям на французском.

Она натянула сапоги, накинула желтую куртку в полоску, накрутила на шею шарф с розовыми сердечками. Завершили композицию темные очки, игравшие на контрасте сочных розовых губ и кепи с острым лакированным козырьком.

Выходя, на миг задержалась у узкого зеркала на стене коридора.

«Красотка», – улыбнулась и показала отражению маленький розовый, как у котенка, язык. Зеркало вздрогнуло и отпустило хозяйку с богом.

Уже в лифте заметила пропущенный от Катерины.

«Странно, последний раз созванивались на майских, а когда виделись? – задумалась Надя. – Ну, получается, в декабре, на финальном „Голосе“. Как обычно, у Кати дома. Блин, сколько времени прошло. Однако».

Их объединяла страсть к этому шоу. Когда начинались слепые прослушивания, они сидели, застыв в волнении перед экраном. Пили вино и перемывали косточки участникам. Но только завершался последний поединок, словно забывали о существовании друг друга.

Номер Катерины она набрала, втискиваясь в маршрутку:

– Бонжур, лапуль, только собиралась звонить на днях, а тут ты. Новый сезон на носу, не забыла? У меня записано в ежедневнике, так что не боись, он мне напомнит. Как поживаешь, лапуль, что нового у тебя?

Надя плюхнулась на свободное сиденье. Замелькали пятиэтажки, сонные прохожие на остановках, серый поток машин.

– Чего напомнит? Ну, «Голос» начнется вот-вот, лапуль. Ладно, ты что звонила? Да не болтай, я пропустила сейшен? Ух ты, заучилась я, как обычно. Кто был? Да не верю, и рыжая притащилась, вообще офигеть. Как посидели? Мне тоже подъехать? Не могу сегодня, лапуль, забот гора адская. Завтра и в пятницу я свободна, если буду в адеквате, конечно. Хорошо, хорошо, лапуль, верю в твои сто миллионов, мне достаточно одного. Мой, как обычно, в командировке. Пытается продать свой бесценный опыт, сегодня французским шалавам. Передам, лапуль, даже не сомневайся.

Она подняла голос на полтона, мешал звук тарахтящего двигателя, позади зашушукали две пожилые в очках. Надя прикрыла телефон рукой, повернулась, важно надула щеки.

– Сорри восемь раз, бабули, если что не так, закупорьте ушки. Тампоны есть? Могу одолжить.

Причмокнув губами, Надя вернулась к прерванному разговору.

– Але. Это я соседкам, лапуль, шучу так, злой такой юмор. Да не говори. Жизнь полосами, злая – веселая. Во сколько завтра будешь, лапуль? Ну, давай к шести подскачу, подгребу, подползу, подъеду. Ладушки, до встречи, лапуль. Оревуар.

Надя убрала смартфон.

«Катюнчик молодец, может, уговорю ее на прическу к ноябрьским», – пришла неожиданно мысль. Она улыбнулась: в ноябре у них с Мотей два года совместной жизни. Могли бы отметить, наверно…

– Belle journée aujourd'hui, n'est-ce pas, – сказала Надя громко, нараспев, придерживая звонкую р…

Мужчина с козлиной бородкой спереди обернулся, обдал пивным запашком, и она показала ему маленькие крепкие зубки:

– Хороший денек сегодня, не правда ли, папаша?

– Вы за билет не передали.

– Да ты гонишь. Ну блин.

Надя расстегнула сумку. Вот она, жесткая и нелепая обыденность. Достала расшитый бисером кошелек. За билет, да фигня-вопрос. Так: проездной на метро, пластинка жвачки, презерватив, ожидающий своего счастья, мелочь, мятная конфетка. Она высыпала монеты на ладонь. М-да.

– Le manque d'argent n'est pas encore la pauvreté.

Мужчина с бородкой довольно икнул.

– Красиво, еще помню на французском «месье, се неспа септ жур», – он развернулся, положил локоть на спинку, ему явно хотелось поговорить. – Но сегодня не подаем, платить надо, товарищ водитель нервничает.

Смуглый парень за рулем маршрутки озабоченно взглянул в зеркало заднего вида.

– Отсутствие денег не означает бедность, это французский, – огрызнулась Надя. – И не дышите на меня. На Сбер ему можно скинуть? Ну нет у меня налички.

Пожилые в очках радостно зашушукались, Козлиная борода расплылся в улыбке:

– Молодые да ранние, вся жизнь на эмоциях, без денег и будущего. Можно и на Сбер. Номер продиктовать?

Под потолком кабины водителя болталась картонка с кривыми цифрами телефона.

– Сама вижу, спасибо.

Надя открыла приложение банка на смартфоне. Баланс – двести рублей.

«Фу, – отлегло у нее от сердца, – хватает. Вот клуша, чуть не забыла, что курсы оплачены картой. Вуаля, – она нажала „отправить“. – А зато в „Ленту“ ехать не надо, ха, денег-то нет».

Она затихла и уткнулась в окно. Небо показалось безгранично голубым, а солнце ярким и радостным.