Первое, что почувствовал Черный, открыв глаза, – металлический привкус со смесью какой-то параши, словно в рот ему насрали крысы. Черный не знал, конечно, вкус дерьма, но после похмелья он любил говорить именно так. Вот только сейчас Черному показалось, что у него явно не похмелье.

Он попытался разлепить веки, но это далось ему с трудом, в глаза словно тоже насрали. Черный представил желто-зеленый гной, как при конъюнктивите, и попытался сказать что-то, но только тогда осознал, что губы ему не подчиняются, а рот не разлепляется, словно сшит нитками.

С десятой попытки ему удалось расклеить сначала левый глаз, потом правый, и Черный внутренне едва не разразился смехом, вспомнив фильм этого самого карантино-голливудского, где блондинистая деваха заставляла пошевелиться свой большой палец на ноге. А после Черному стало страшно, ведь он наконец прозрел. Вокруг был полумрак, откуда-то сбоку исходило легкое свечение. Он представил, как просыпается и – как в фильмах америкосовских этих – рядом бабка в кресле, апельсины, цветы, открытки. Бабка увидит, что он открыл глаза, и взвоет белугой, станет земные поклоны класть прямо в палате. В том, что Черный был в больнице, он не сомневался: он прекрасно помнил, чем закончилось его ночное путешествие с Конопатым. Вот только и бабка дома лежит, а квартиры ему больше не видать. Родственнички быстро подсуетятся и нальют ей в уши ведро дерьма, да еще и нотариуса не поленятся оплатить с выездом, чтобы все чин чином переоформить.

Черный вздохнул и попытался повернуть голову налево – уперся взглядом в какие-то прозрачные провода, спускавшиеся с капельницы прямо к его руке. За капельницей было окно, за которым светил уличный фонарь. На окне – решетка. Потом он повернул голову направо и увидел еще две койки. Стало интересно, на какой из них лежит Конопатый. Надо проверить. А может, даже напугать его до усрачки, чтобы прямо под себя наделал. Черный умудрился усмехнуться, и из его рта послышалось сипение.

Он пошевелил рукой, к которой тянулись трубки, и почувствовал, что пальцы двигаются.

«Уже хорошо, – пронеслось в голове, – значит, я не, как бабка, лежачий, а значит, можно пробовать и тикать будет. Только сначала надо все изучить».

По глупости Черный тут же совершил ошибку: он попытался оторвать голову от подушки – к горлу подкатила тошнота, а в мозг словно врезались осколки.

– М-м-м-мс-с-с-с. – В желании сказать слово «сука» он едва не умер от боли. И понял, что придется ему пока отдохнуть, набраться сил, потом найти Конопатого и тикать.

Черный посмотрел на потолок – неровные плиты были соединены толстыми швами, от левого угла расходилась огромная трещина. Потолок должен был быть белым, но в темноте его цвет казался серым, грязным. Черный с детства не любил больницы, в них хотелось удавиться. Вонючие помещения, где люди сидят толпами. Даже маленьким он ходил к врачу один. Мать кидала Черного, и он помнил, как ожидал на скамеечке у стены, гипнотизируя номер кабинета сто четыре, а рядом сидели другие дети, вот только они были не одни. Эти мелкие говнюки, окруженные вниманием, куксились и капризничали, и Черный ненавидел их за это.

Со временем Черный стал пиздить вещи и таскать в дом. Так он чувствовал, что обладает суперсилой, что он особенный, и однажды сука-мать это поймет. Мать не поняла и отправила Черного к психологу. А психолог, сука, сказал, что ему не хватает внимания, вот он и пиздит вещи. Черный тогда от этого заявления охуел и заржал. Типа серьезно? Как будто, блядь, без него он не знал, нахера это делает. А после шлепнул на стол психологу крутые заграничные часы, чтобы отъебался.

Психолог долго зырил на циферблат, а потом захапал часы и сказал мамке, что у ребенка все в порядке, вот только привирать может. Это он типа себя так обезопасил на случай, если Черный скажет, что психолог часы забрал. Дебил, ведь тогда и сам Черный должен признаться в краже. Короче, не пошло дело с психологией, и он продолжил пиздить вещи.

Черный так глубоко засел в собственных воспоминаниях, что не заметил, как уснул. Когда он проснулся во второй раз, было утро и перед глазами показалось лицо миленькой сестрички. Он встрепенулся, несмотря на боль. Во-первых, Черный хотел пить, а во-вторых, ссать. Он помычал, и сестра подошла к нему ближе, склонив ухо.

– Ну что ты, родненький, больно, да, что говоришь?

Черный разлепил губы и сказал:

– Воды.

– Сейчас, мой хороший, – отозвалась она, и Черный залюбовался на эту круглолицую пышечку. Щечки пухленькие, яблочками, глазки темненькие, волосики черненькие, а попка… Превозмогая страдания, он оторвал голову от подушки и уставился на сочные ягодицы, которые не мог скрыть даже медицинский халат. Кажется, у него привстал.

Медсестричка принесла воды с трубочкой, и Черный стал жадно пить.

– Тише, тише, успеешь еще напиться. Я сейчас позову к тебе врача, хорошо? Нам нужно убедиться, что с тобой все в порядке.

Вся палата гудела, мычала, а кто-то нагло кричал.

– Наденька, заинька, я еще не напился, ты не могла бы мне стаканчик принести? – Голос раздался откуда-то спереди – значит, палата была на шестерых.

Один вопрос мучил сейчас Черного: где менты?

Как по сценарию, хлопнула дверь и в палату кто-то вошел.

– А ну-ка, врач пока не пришел, нельзя!

– Гражданин Нургалиев под следствием, и, более того, он арестован, так что мы обязаны его допросить.

– А ну вон! – взвизгнула Надя. – Он, может, вообще ничего не помнит, и вы своими вопросами причините ему непоправимый ущерб. Вон! – Надя затопала ножками.

Мент скуксился и вышел, а медсестра победоносно посмотрела на Черного.

– Не бойся, пока не поправишься, мы тебя в обиду не дадим, как завещал нам Господь.

Черный едва не поперхнулся слюной, но решил не расстраивать Наденьку, что никого там нет, есть только пацанские правила. Это он ей потом на ушко прошепчет, пока будет ее… Черный тяжело вздохнул: опять перевозбудился.

Врач пришел, типичный такой, в очочках, хмурый. Слушал, водил хуйней какой-то перед глазами, потом стучал по коленкам, просил поднять руку. Черный просек уже, что нельзя руки-то поднимать, иначе могут перевести. Надо притворяться немощным как можно дольше, а по ночам вставать и изучать палату.

«Съебываться отсюда надо», – подумал он.

– Вы помните, как вас зовут? – спросил врач, делая пометки в планшете.

Черный облизнул сухие, растрескавшиеся губы и мотнул головой, поморщившись. Боль отыгрывать ему еще долго не придется. Череп ломило так, что хотелось блевать. Но и об этом он решил пока не говорить. Вообще решил сыграть в дурачка.

– А помните, что вы были не один? Друга своего помните?

«Конопатый. Ну давай, скажи, где он», – опять про себя подумал Черный, а сам опять мотнул головой.

Доктор как-то странно посмотрел на Наденьку, а та потупила глазки и губку закусила. Черный не был дебилом, это выражение лица он знал. И понял Черный, что нет больше Конопатого. Сразу как-то сдавило все: он вспомнил суку, что ударила его, точнее как видел длинную огромную тень, а потом…

Голову заломило, и Черный взвыл. А доктор в это время продолжал:

– Понятно. Вы, Эльдар, сильно не прикидывайтесь больным и помните, что за этой дверью стоит ваша надежная охрана. Так что попытка бегства будет плачевной.

Черного несколько раз вывернуло, благо Наденька успела поднести таз. Налитыми кровью глазами он посмотрел на пидораса-врача, а затем отключился.

Три дня он только и делал, что просыпался, пил, блевал, а потом погружался в омут. На четвертый день ему стало заметно лучше, и он смог приподняться на локтях. Оглядывая палату, Конопатого он уже не искал: понял, что кончился Конопатый и убил его некто, кого Черный не мог вспомнить. Зато он помнил девку, с которой все началось. Красивая сука, кудрявая такая, но подстилка Шагунова.

Оп-па! А не Шагунов ли до них добежал и кокнул Конопатого? Сначала от догадки Черному даже худо стало, но потом как-то попустило. Он стал прикидывать, мог ли действительно это быть Шагунов. Ответа не было, а вот первые вопросы прозвучали на пятый день.

Пришли наконец-то конвоиры и сказали, что он обвиняется в нападении, но параллельно еще он свидетель убийства. Черный хотел снова сыграть в дурачка и сказать «У-у-у» или «Му-у», но понял, что не выдержит и заржет. Поэтому, пока ему задавали вопросы, он смотрел куда-то в пустоту, поверх голов, и пускал слюни. Доктор стоял рядом и скептично смотрел на эти симптомы.

– Он вообще в порядке? – не выдержав, спросил капитан у врача.

Тот стандартно-отыгранным движением спустил очки на нос, посмотрел на Черного и ответил:

– Я не могу утверждать ни одного, ни другого, пока не проведем полное обследование мозга.

– А когда это обследование пройдет? Мы не можем тут охранять его долго, у нас финансирование.

Доктор театрально вздохнул.

– Господа, вы эти потолки видели? У нас тоже финансирование, как у вас примерно. Но до тех пор, пока он от любого движения вырубается, мы не можем сделать ему КТ. Так что ждем. Однако сестры, что за ним присматривают, говорят, что на них он реагирует очень бурно. – На этих словах доктор вскинул брови и указал ручкой в область паха. – Но опять же, это никак не связано с памятью. Хотя… – Доктор пристально посмотрел на Черного. – Я не должен говорить, но все же предполагаю, что пациент наш все понимает.

«Ах ты ж сука, убью, падла», – про себя сказал Черный и решил поднапрячь желудок, как он приучился делать, чтобы усилить спазмы. Почувствовав, что грядет буря, Черный блеванул, свесившись с постели прямо под ноги врачу.

– Какая гадость, – сказал лейтенант. А доктор, никак не отреагировав, закивал, словно нашел подтверждение собственным словам.

Ночами Черный ждал, когда все начнут сопеть, кряхтеть, пердеть и храпеть, а затем привставал на локтях и разминал шею, восстанавливая кровоток. Голова все еще кружилась, но и овощем он не планировал лежать. Время уходило.

Растерев предплечья, он сжимал-разжимал кулаки и гордо осматривал костяшки, которые специально набивал иногда о дерево, чтобы все думали, что Черный вечно кого-то пиздит. Ведь, по правде, Черный вообще не любил драться, для этого он взял Конопатого, чтобы тот кулаками махал, пока Черный вещи таскает.

– Братишка, – грустно произнес Черный впервые с того момента, как его отрубил какой-то хрен. Слово прозвучало надсадно и хрипло.

Он даже было решил вспомнить таблицу умножения, но на шестью восемь сдался и послал все на хуй, прошептав:

– Здоров, время тикать.

«Тикать» Черный облек в семь дней, за которые нужно расходиться, осмотреть форточку и взломать решетку. Ждать помощи от своих сопалаточников он не планировал, но однажды, когда он спустил на пол ступни и коснулся грязно-коричневого пола, услышал где-то слева:

– Слышь, в три зайдет сестра, это та, что жирная. Она единственная по ночам проверяет. У нее сутки через трое, так что обожди, потом тренируйся.

Черный промолчал.

– Не сдашь? – спросил он спустя время.

– Я че, крыса, что ли? Раз ты тут, так, значит, с одного района, делай что хочешь, этих инвалидов я утром предупрежу.

Черный посмотрел на руку мужика, что говорил с ним, и увидел татуировки на пальцах и на бицухе.

«Свой», – понял он и лег на свою кровать.

– Спасибо, брат, – сказал он, устремив взгляд в трещину на потолке, которая, как казалось ему, ширилась каждую ночь.

– Я тебе не брат. Имей в виду, помогать тебе здесь никто не будет. Все равно вряд ли ты решетку откроешь, там навесной замок. И это если еще ручку достанешь.

Черный затаил дыхание. Навесной. Потом пару раз поворочался и подпрыгнул на матрасе бедрами. Раздался скрип. Черный так обрадовался, что засипел, как пес.

«А матрас-то на пружинах».

Оставалось дней пять. Доктор приходил, проводил тесты и назначил КТ. Либо он до этого времени убежит, либо сядет. Третьего не дано.

Проснувшись в час ночи, Черный поднялся и пошел к окну. Шел он шатаясь, как пьяный, но спустя час уже привык. В принципе, через пару дней сможет и бегать. Конечно, ручки на оконной раме не было. Черный посмотрел на пустой металлический ромб и прикинул, что туда вставить, чтобы повернуть язычок. На ум ничего не приходило. Но то, что он лежал на первом этаже, не могло не радовать. В эту же ночь матрас лишился пружины. Пришлось исколоть все пальцы: Черный много раз сгибал-разгибал ее, и так минут двадцать, пока она не отломилась.

Мужики в палате ничего не замечали или делали вид, потому что решили просто не лезть. Черный ставил на второе. Вскоре инструмент для взлома был готов, и дело оставалось за малым. Обычный подвесной Черный взламывал минут за пять: натренировался на гаражных. А вот ручка – это плохо. Ничего туда не засунешь, неужели придется бить стекло? Слишком палевно. Этой ночью Черный не понял, что с ней делать, ходьба отняла столько сил, что он вырубился.

Утром на обходе Черный лежал в поту. Июнь выдался аномально жарким, и пациенты изнывали от жажды. Наденька пришла всех кормить и подмывать, в это время она всегда открывала окно. Нельзя сказать, что стало легче, но все вздохнули почти синхронно. Черный облизнул губы, глядя на ручку, и понял: все же нужна именно она.

Сосед по койке наконец-то поймал его взгляд и, поджав под бородой губы, отвернулся, не желая вмешиваться.

Так прошло еще два дня, и Черный все же решил просить о помощи.

– Слышь, помоги, а, по-братски, я тебе должен буду. Ты же сам сказал, без ручки никак.

Мужик молчал, делая вид, что спит. Черный не знал, чем сманить того, кто отсидел за убийство. Денег нет, дури тоже.

– Ты чьих будешь? – спросил мужик.

От ответа Черного зависела его собственная жопа. Но назвать своих – не так просто. И все же недаром он скорефанился с дедами, фактически они – его крыша. Тогда-то Черный сдуру и назвал Федьку, что сидел в малине.

Мужик обернулся и спросил, знает ли он Альберта. Черный хихикнул.

– Петухов я не знаю. – Он прекрасно слышал про Альберта-Берту.

Мужик осклабился.

– Если не успеешь открыть замок или тебя поймают, дальше сам за себя, понял?

– Понял, брат, – сказал Черный.

– Тебя как звать? – спросил мужик.

– Черный.

Мужик заржал так, что стало не по себе.

– А тебя?

– Серый. – И палата разразилась гоготом. Причем посмеивались и соседи.

Это была последняя ночь Черного в больнице, завтра он убежит и будет свободен. Он решил отомстить Шагунову, пырнуть его и уж тогда только тикать с города. Сядет в засаде у него в подъезде и, когда тот подойдет к двери, трахнет по голове. Заодно и за Конопатого отомстит.

Серый дал контакты нижнекамских, и Черный почмокал губами, представив, как заживет с ними, как все у него наладится.

Во время обхода было бессмысленно разводить спектакль. Во-первых, много народа, сразу все сбегутся. А во-вторых, охрана успеет выбежать и поймать на территории. Да и в больничном халате далеко при свете дня не убежишь. Оставалась ночь, но шансов, что все получится, крайне мало. Дежурство выпало как раз на Наденьку. Она не проветривала ночами, но перед отбоем Серый отыграл как мог, что ему нечем дышать. Надя сочувственно посмотрела на него и сказала, что пусть зовет, если что, она продует; понятно дело, форточки на такое помещение недостаточно.

Серый позвал Надю часа в два ночи. Он вышел из палаты и увидел молодчика, что нес вахту за Черным: детина прислонился щекой к стене и дрых.

Надя сидела в конце коридора, на посту, но Серого заметила сразу и подбежала, тихо притворив дверь в палату. Мент даже не дернулся.

– Ну куда ты? У тебя же сотрясение. А ну в постель! – шикнула она, увидев Черного.

Было два варианта: первый – схватить ее, заткнуть рот и взломать замок, но в палате поднимется гвалт, если Черный Наденьку хоть пальцем тронет; второй – разыграть приступ, тогда Наденька побежит за подмогой и у Черного будет минуты три… Пять – если врач спит. Тут уж все зависит от его скорости.

Надя открыла окно, осмотрела больных и присела на стул у окна, протерев рукой шею. Черный представил, как он кладет руку на эту потную шейку и прижимает к своему паху, но резко мотнул головой, приводя мысли в порядок.

Сжав стенки желудка, Черный напрягся как мог и мелко затряс челюстью, потом руками. Изо рта потекла зловонная жижа. Надя моментально подскочила с криком.

– Ой! Миленький!

Надя перевалила его на бок, не дав захлебнуться.

– Держи его так, зафиксируй, я за врачом! – скомандовала медсестра Серому и выбежала из палаты.

Но стоило ему вскочить с постели, как в дверь вломился детина. И как же он не подумал, что криком Наденька-то его вмиг разбудит.

– Сука! – выругался Черный, тогда как детина, оценив ситуацию, побежал прямо на него. Черный дернул за ручку в раме и, размахнувшись со всей дури, шибанул мента.

Серый посмотрел на лежащего, потом на Черного и проскрежетал:

– Давай сюда мне! – он рукой показал на скулу. – Несильно только!

Черный долго не думал и ударил Серого, прошептав:

– Спасибо, брат!

Протянув руку между дебильными решетками в форме закругленных ромбов, Черный охренел: замок оказался открыт. Как, кем и когда – неясно, да и неважно. Это был знак – теперь ему будет фартить во всем! В жизни всегда так: непруха годами, тотальная, а потом начинает переть, и вот тут держи эту удачу за хвост покрепче. Черный решил, что он ее удержит, причем так, что о нем еще будут везде говорить. Он обернулся напоследок, увидел в полумраке белые удивленные рожи и шутовски отдал честь.

– Держитесь, ребятки, я вас не забуду!

– Да съеби ты уже, придурок! – донеслось в спину, но он не обиделся. В детстве мамка говорила: «На обиженных воду возят». А Черный сам на всех ездить хотел.

Черный выпрыгнул в окно кузнечиком под протяжный крик Наденьки.

Каждую ночь он тренировался ходить и теперь был почти в норме – сразу побежал к забору, где металлические прутья были раздвинуты: видимо, кто-то до него хотел сократить путь к приемному покою. И это было хорошо: не пробегать же через парадный. Черный даже прыснул, представив удивленное лицо охранника, хотя, по удачному стечению обстоятельств, тот должен был дрыхнуть.

Камни царапали босые ноги, Черный охал, матерился, шипел и хихикал, как сумасшедший, ощутив вкус адреналина. Жаль, не продумал, где взять одежду. Еще нужно позвонить, но уж спиздить мобилу он сможет, а вот где достать шмотки – вопрос. Хотя… кто ему мешает и одежду спиздить? Дел на пять минут: налететь на кого-нибудь, резко по башке «бум», и все в шоколаде. Главное – ручку прихватил, оружие всех больных.

Выйдя с территории БСМП на проспект, он вспомнил, что неподалеку находился рынок «Алтын-ай», и направился в ту сторону: уж там-то точно кто-нибудь попадется. На подходе к Сармановскому тракту Черный уловил какой-то шорох и обернулся. Сердце подпрыгнуло: позади шел здоровенный мужик в кепке. Шел прямо, лица под козырьком не видно. Черный отошел в сторону и остановился, представляя, как странно выглядит сейчас в больничной сорочке. Ладно хоть на жопе не завязки.

– Э, мужик, позвонить есть? – Голос у Черного дал петуха, но он не особо боялся: в руках все еще была ручка.

Мужик не ответил и прошел мимо, как будто не заметил Черного.

– Э, слышь, я тебе говорю, – крикнул он и решил нагнать пидора. Неуважение какое-то – и похер, что он выглядит как сумасшедший.

Мужчина ускорил шаг.

«Сам напросился», – подумал Черный и заскользил как тень за незнакомцем.

Мужик начал петлять: то ли обосрался, то ли был пьян – а потом и вовсе побежал, скрываясь за углом. Черный босиком, со сбитыми стопами, сжимая зубы, припустил за ним и только потом подумал, что это же дичь какая-то, похоже на засаду. И вообще, мужик словно все время шел за ним от БСМП. Еще и это открытое окно… Черный остолбенел, когда понял, в какую хуевую ситуацию попал. Очко сжалось. Перед ним появилось лицо – то самое, которое он видел в свете фонаря, когда Конопатого не стало.

– Ты не Шагунов, – проблеял Черный и замахнулся ручкой.

Голова с кепкой повернулась набок. Рука взметнулась вверх. Раздался звук: швах-х-х-х.

Утром вышла статья о безнадежном хулигане, который с детства шел по наклонной. Даже колония не помогла Нургалиеву Эльдару Мусаиловичу встать на путь исправления. Ночью он бежал из БСМП. По предварительным данным, подвергся нападению, скончался на месте после тяжелого удара в голову. Скорее всего, это сделал кто-то из своих, иначе как объяснить, что его напарник по кличке Конопатый убит неделей ранее.

Ни слова о том, что Конопатый умер сразу после нападения на Вику, и ни слова о том, что почерк убийц в обоих случаях схожий. В городе и так хватало шума, а если становилось меньше отморозков, то и работы в будущем – меньше. Так думали все, кроме дознавателя Закирова Марата Рафиковича. Он стоял в морге и рыбьими глазами изучал рану на голове Конопатого.

– По силе удара совпадает?

В ответ кивок.

– А орудие?

– Да, дубинка, похоже деревянная.

Наказание делало зверя счастливым. Он верил, что те, кто обижают, должны быть наказаны. Он всегда был таким, просто об этом ему напомнили. И когда зверь понял, кто он на самом деле, то отпустил себя. Но для этого нужно было переродиться. Переродиться и бежать от старого.

Зверь долго учился у других зверей уму, благодарил дождь за воду, а ветер – за отдых в жару. Кожа постепенно покрывалась густым мехом, руки превращались в лапы. Зверь не смотрел в зеркало. Он потом вспомнил, что надо благодарить тех, кто освободил его. А дальше, дальше он освободил себя от пут и тех, кто ему их наложил.

Охота – это не только про возможность ловить и терзать. Охота имеет несколько этапов. Первый – прелюдия или танец. Зверь танцует, заманивает свою спасительницу. Он любил свою спасительницу. Ночами видел сны, как разрывает ее одежду, входит в нее и она стонет. Но зверь гнал человечьи грязные мысли. Он больше не такой. Он – зверь. Внутри все свербело, на пути осталось последнее препятствие.