Вика стояла в коридоре, сжимая в руках бумаги, которыми одарил их Пешков. Правда, думать о них сквозь крик Сан Саныча из кабинета Горелова было сложно. Звуки были нечеткими, слова – сбитыми. Никита отправился к Архипову, так как дела, по его словам, сами себя не переберут.

– Ты справишься тут? – спросил Ник перед тем, как уйти. В ответ Вика изобразила нервный тик.

Полковник вышел как ледокол, практически сломав дверь. Из коридора испарились все, было ощущение, что даже тараканы покинули здание СК.

На выходе он посмотрел на Старостину.

– Ну куда ты лезешь, белая головушка? Может, замуж лучше, пока в соку?

Вика, несмотря на всю ненависть и обиду, ответила, глядя ему в глаза:

– Умных не любят.

– Товарищ полковник!

Следом появился Горелов, и Вика удивилась, заметив на его лице легкую улыбку.

– Я разберусь с ней, – сказал он.

– Уж постарайся, а то оба вылетите у меня и будете с пэпээсниками перешучиваться.

Полковник ушел, красная шея и белая складка посередине говорили о том, что он перенервничал. Сергей Александрович пригласил Вику в кабинет. Она прошла следом, пододвинула стул и села напротив.

– Чего уселась? Вставай и давай по правилам.

– Да какие уже тут правила, Сергей Александрович. Вы меня отстраняете? – Вика тупо смотрела в стол.

Горелов поставил перед ней пепельницу и подтолкнул ногой вентилятор. Воздух приятно защекотал шею, и Вика, не стесняясь, подняла волосы наверх, сняла резинку и из хвостика сделала пучок.

– Рассказывай, что дельного, иначе бы ты глазенки давно вытаращила и тряслась.

Старостина вскинула брови, но на провокацию не повелась.

– Размер обуви Пешкова не был указан в деле, потому что все закончилось на первом допросе, так?

Горелов задумался.

– Размер совпадает?

– Угу, а еще он довольно высокий, что тоже подходит.

– И как нам его привязать? Мотив, допустим, есть, но никаких связей с Алиевым нет. За последние лет десять ни одного касания. Роста и размера обуви недостаточно.

Вика вздохнула и положила наконец-то папку на стол.

– Прежде чем вы посмотрите эти бумаги, я хочу услышать правду. Вы точно уверены, что он был виновен?

Горелов посмотрел на папку, протянул руку.

– Я не сомневался в этом тогда, так и не сомневаюсь сейчас.

– Хорошо. Есть еще кое-что. Я наткнулась на нечто важное на полке Пешкова. Такую занятную книгу. Прямо между греческими мифами и «Божественной комедией». Там стоял Габдулла Тукай.

– Ну и? – Горелов погрузился в размышления и, как это обычно с ним бывало, поднес руку к переносице и слегка надавил на нее, словно у него раскалывалась голова.

– Как «ну и»? С чего бы она стояла там? Он, может, и выглядел уверенным и спокойным, но выходил к нам минут тридцать. А когда Ерсанаев попросился в туалет, он выпроводил меня из дома, а сам пошел провожать его.

– А может, его просто напрягало присутствие непрошеных гостей и он не хотел, чтобы вы у него стащили что-нибудь, Старостина? Не находишь, что ты некоторые действия расцениваешь как факты?

Вика постучала по папке пальцем:

– Ну с чего бы ему такая книга в доме, он же русский?

– Да кто его знает, может он увлекся фольклором и книга была только куплена.

– Ну тогда смотрите бумаги, – выдавила она.

– Сейчас? Ты не оставишь папку? – Горелов убрал руку от переносицы.

– Могу и оставить, но хотела посмотреть на вашу реакцию, если честно.

Вика чувствовала, как стакан терпения Горелова переполняется. Все, что его сдерживало, – то, сколько раз он был виноват перед ней и сколько раз представал в неприглядном свете. А еще после поцелуя словно какая-то пружина расслабилась, и Вика больше не замирала как сурикат при виде хищника.

Пролистав папку, Горелов наклонил голову и нахмурился.

– Какого хрена, что за пиздеж? – Впервые при Вике он матерился так неприкрыто. – А где эта воспитательница сейчас, он, случайно, не сказал?

– Сказал. Говорит, уехала путешествовать. – Именно этот вопрос и волновал Вику: знал ли Горелов об этой связи и была ли эта связь вообще?

– А почему на допросе та воспитательница не сказала, что знает его?

– Он утверждает, что она была обижена и решила таким образом его проучить.

– Чушь собачья. Надо найти ее во «ВКонтакте», что ли, или где вы еще сидите.

– Мы сидим в «Инстаграме»[14], – сказала Вика.

– Прекрасно, там и поищи. – Горелов взглянул на бумаги еще раз. На его лице отражалась буря эмоций, от раздражения до отвращения.

Вика посмотрела на деревянный стол и провела по трещине, в голове сидел вопрос, который волновал ее больше всего.

Горелов перехватил это движение и молча ждал.

– Вы слили его имя журналистам? – Она вздернула подбородок и уверенно посмотрела в его глаза. Ответ не потребовался: она видела, что это так.

– Однажды ты меня поймешь, Старостина. – Взгляд он не отводил.

– Да, кажется, понимаю. Особенно после разговора с Пешковым.

Чтобы снизить градус напряжения, Вика, улыбнувшись, самодовольно заявила:

– То есть не зря я к нему поехала, да?

Сергей Александрович хмыкнул и отвел взгляд.

– Как вилами по воде, мы не можем ни обыскать, ни задержать. А с книгой что?

– Ну, Сергей Александрович, помните, вы говорили, есть два пути, как лист со сказкой мог попасть в дом к Алиеву?

Горелов хлопнул рукой.

– Ладно, признаю, иногда в твоей головке появляются светлые мысли. Я позвоню Алине и…

Горелов не успел вытащить телефон, как из динамика раздался типичный рингтон.

– Что? – Горелов почти прокричал свой вопрос, отчего Вика вжалась в стул. – Где? Как вы умудрились его отпустить? Вас по степени идиотизма там набирали, что ли?

Он долго не мог прийти в себя, встал со стула, прошелся по кабинету. Затем кинул телефон на стол.

– Что случилось? – осторожно уточнила Вика.

– Да как сказать, Черного нашего грохнули сегодня ночью! Вот что случилось.

Вика открыла рот, но не успела ничего спросить: Горелов схватил телефон и почти выбежал из кабинета, оставив листки на столе.

– Мы будем вовлечены в следствие? – крикнула она ему вслед. Тишина.

Если будут, тогда дело о двух Шурале перейдет в чужие руки. Если вскроется каким-то чудом записка, Горелова могут привлечь ко всем делам, а следствие будет полностью скомпрометировано.

Вика схватила разлетевшиеся по столу и полу документы и собрала обратно в папку. У них не было ни одной стоящей улики. Как же разобраться в этом странном стечении обстоятельств и сказок?

На подоконнике лежала открытая пачка сигарет. Вика не задумываясь вытащила одну и закурила, не беспокоясь о том, что кто-то может задаться вопросом «Не охренела ли практикантка курить в кабинете следователя?». Плевать. Каким-то чудом Черного и Конопатого убили сразу после нападения. Вика выдохнула дым через ноздри и усмехнулась тому, о чем подумала. Более бредового способа найти ответы у нее еще никогда не было, но, похоже, она дошла до крайности.

Взяв телефон, Вика набрала номер Кости Иванова. Пара гудков, и линия соединила ее с хрипловатым голосом школьного чудика, который по какой-то причине относился к ней намного лучше, чем к кому-либо.

– Товарищ Старостина, слушаю вас! – Костя был в своем репертуаре.

– Кость, подскажи, а далеко твоя бабка живет вообще?

– Ну так, по меркам Челнов почти за бугром. А что, решила не обращаться к психологу, а пойти изведанным путем?

– Чего? – непонимающе сбилась Вика.

– Ну путем природы, мы же, челнинские, – природные, дети земли. У нас все построено на фольклоре, мифах, мы же больше всех верим в приметы и в нечто еще.

– Нечто что, Кость? Ты как будто с утра шотов перепил. Далеко или нет, ответь, я съездила бы.

– Ну, во-первых, не съездила бы, у бабки очередь месяца на три вперед. Помимо тебя, там тяжелобольные и те, кому действительно нужна помощь…

– Иванов, я поняла тебя. Ладно, давай!

– Да стой ты! Ешкин, как ежик, блин. Я же внучок великой бабки. Сам свожу тебя в Шильнебаш.

– Куда? – переспросила Вика, пытаясь вспомнить, знает ли она такое поселение.

– В Шильнебаш, это деревня такая.

Вика задумалась и вдруг осознала, что она не только слышала. Кто-то по линии отца оттуда родом, но об этом она решила умолчать.

– Ты когда можешь? – спросила Вика, прикидывая по времени.

– Сейчас, – хихикнув, ответил Костя. – У меня тут музейные проблемы, и я временно отстранен.

Вика закатила глаза, готовясь ответить, что сейчас она не может, надо заранее условиться. А потом подумала: а что ей мешает? Официально задание Горелов ей не дал, к работе ни с кем не привязал. Она практикантка, никто за ней не следит. И если Ник вынужден сидеть подле Архипова, то Старостина – нет. Хотя теоретически она могла и должна им помочь, но Вике хотелось копнуть туда, куда не копал еще ни один работник.

– Заезжай тогда за мной. Машина есть?

– А то, диктуй адрес! – Костя улыбался.

Вика не думала, что он приедет на тонированной пердящей «семерке» с отрезанным глушителем. Когда Иванов говорил, что у него есть машина, она точно не представляла это черное нечто.

– Серьезно? – спросила Старостина, когда Костя наклонился, чтобы открыть ей дверь со стороны пассажирского сиденья.

– А чего? Крутая тачка, нет разве?

– Для девяностых нереально крутая, даже опасная, Костик, – сказала она, но Костя расценил это как самый шикарный комплимент в своей жизни, видимо забыв, что на дворе уже две тысячи тринадцатый.

Вика огляделась, мысленно поблагодарив себя, что пошла к остановке пешком, а не попросила Костю подъехать прямо к СК. Как бы это выглядело со стороны, слабо представлялось.

Нику она честно сказала, куда едет, когда поймала его у туалета. Он посмотрел на нее с уставшей улыбкой и не сдержал смеха. Вика хотела надуться, но ситуация действительно оказалась комичной. Потом она сообщила, куда уехал Горелов, и Никита перестал смеяться. На лице залегли глубокие тени.

– Это вас заденет? – спросил он.

– Я не знаю, Сергей Александрович как раз поехал выяснить.

– Ну да, это у него хорошо получается, – ответил Никита. – Ладно, будь осторожна и выходи на связь, если что.

– Ага, – сказала Вика и, пока никто не видел, притянула его к себе, крепко поцеловав.

Показалось, что-то между ними поменялось, в глазах Никиты отражались только усталость и безразличие. В груди больно кольнуло. Чудо, что он вообще говорил с ней после того, как она рассказала про записку. Он имел полное право оттолкнуть ее.

Сев в машину, Вика первым делом потянула на себя ремень, и он практически весь вылетел в руки.

– А, да, тут ремень как бы чисто номинально. Ты, это, не бойся, я аккуратно вожу! – Костя поправил дужку очков, и Вика попыталась прикинуть, сколько в них диоптрий при такой толщине линз. Явно больше минус пяти. Спрашивать как-то неудобно. Вика поежилась.

Машина рванула с места, подскакивая на каждой кочке. Шутка ли, но Костя решил поехать по Московскому проспекту, и Вика начала вспоминать дыхательные упражнения, чтобы не психануть.

Московский проспект был достоянием Челнов: годами раздолбанный, в ямах. Сколько Вика помнила, он всегда был таким, и даже в детстве папа как мог старался объезжать его, потому что от постоянных подскоков и уворотов начинало тошнить.

– Ну рассказывай, какие у тебя запросы? Про людей будешь спрашивать? Кстати, хочешь кушать? Я хочу.

Костя тарахтел без умолку, в принципе можно было молчать, так как он сам тут же давал ответы на свои вопросы. С одной стороны, это было удобно, с другой – пугало.

По пути Костя сказал подготовить фотки людей, по кому у нее будут вопросы. Вика так устала спрашивать «Зачем?» и «Почему?», что зашла в «Инсту»[15] и заскринила экран телефона, где Пешков в розовой футболке демонстрировал тридцать два белых зуба. Потом достала из архива прокуратуры фотографию Алиева, но кадр оказался смазанным, поэтому пришлось взять фотографию со странички «ВКонтакте», у его жены Алины. Пока, по ощущениям, она творила полную дичь. Ей бы постыдиться, ведь в будущем она совершенно серьезно планировала стать следователем, а тут такое.

– Фото Коли я взял, не парься, – сказал Костя, и Вика замерла. Она каждый раз думала, что делает это не из-за Коли, что не планирует погружаться в прошлое. Но решила промолчать. – Отдельной, правда, не нашел, но что есть – с тем и работаем. Его родителей нет даже в «Одноклассниках», они развелись же. Ну или я не смог их найти по крайней мере. Может, такому следопыту, как ты, это и не составило бы труда. Ты это… – Он поддернул очки и повернулся в сторону Вики, отчего та вытаращила глаза и пальцем показала на дорогу, чтобы Костя смотрел в лобовое стекло, а не на нее. – Прости меня, кстати.

– За что, Кость? Что не дал списать домашку в третьем классе?

– Не, не за это. За сменку, – тихо сказал он, в темно-карих глазах за выпуклыми линзами Вика увидела искреннее сожаление.

– Что? – Вика не понимала, как это было связано с ним.

– Я ведь тоже ее тогда прятал. – Костя отвернулся, и Вика увидела, как у него подернулась кожа под глазами, словно тик сдавил.

– Ты тоже ее прятал? С чего бы, Кость? Ты ведь не дружил с Колей и этими панками.

– Да в том-то и дело, что дружил. Более того, Колька был моим единственным другом. Хоть он и стыдился меня, мы гостили друг у друга с раннего детства. Поэтому в тот день со сменкой… Короче, это вообще я предложил. – Голос Кости за ревом мотора становился тише и глуше, Вике пришлось наклониться влево, чтобы разобрать слова. – Я поэтому тебе потом названивал, да и не только. Я даже приходил к вашему дому и пару раз хотел подойти к тебе, но ты была такая серьезная, что я не знал, как это сделать. Я в «Джумбе» хотел еще рассказать, но не смог.

– А сейчас говоришь, потому что у меня нет возможности тебя ударить, иначе мы разобьемся? – Вике не было смешно, но шутки облегчали правду.

Костя усмехнулся, на лбу появились морщинки.

– Типа того, ты же не выпрыгнешь на ходу. Вижу, разговоров о Коле ты перестала избегать. Поэтому мы и едем к моей бабке, чтобы она сказала тебе то, что поможет.

– Спрашивать тебя сейчас, видимо, бессмысленно? – Вика скептично рассматривала тыльную сторону правой ладони.

– Верно, иначе не поверишь. – Пауза затянулась. – В любом случае прости меня.

– Прощаю, – честно ответила Вика не задумываясь и потрепала Костю за плечо.

Он потянулся к ней в ответ, но Вика испугалась и вернула его руку на рычаг переключения передач.

– Ну а еще я был в тебя влюблен, даже держал твою фотографию под подушкой, ту общую, где ты с Настей стоишь рядом и у тебя бантики.

– Фу, замолчи, это мерзко! – Вика расхохоталась.

– Да я серьезно. Думаю, ты это и так знала, тебя почти все мальчики любили в классе.

– Или боялись, – сказала Вика, вспомнив, как гоняла их в детстве и угрожала расправой.

– Верно, или боялись. Короче, радио «Константин» готово принимать заявки, у меня тут целая коллекция. Выбирай что хочешь, а эта «машина любви» исполнит любой трек. – Костя подмигнул Вике, отчего она не сдержалась и рассмеялась.

– Там в бардачке кассеты, а я пока, пожалуй, завезу нас на «Татнефть». Надеюсь, у них пирожки там не из кошек.

– Не смешно, – сказала Вика и, пока Костя разворачивался направо, открыла бардачок, который со скрипом, похожим на звук «ой», почти упал к ней на колени. Запах теплого пластика и пыли пронесся по машине, а Вика уставилась на кучу аудиокассет. Среди них она обнаружила нечто невероятное.

– «Хиты нулевых Челны»? – Название на белой карточке, вставленной в подкассетник, говорило само за себя. – Серьезно? Ты сделал сборник?

– Ага, давай врубай, и ни слова о том, что у меня нет CD. Я люблю исключительно ретро. Я – ретро-парень Константин.

– Ретро-парень, а как твоя ретро-девушка? – спросила Вика и вставила кассету, которая сначала выплюнулась обратно из упрямого приемника, но со второй попытки довольно зашла и щелкнула.

Костя промолчал, и Вика поняла, что тут места шуткам нет.

Дорога в Шильнебаш вела немного в гору, а затем поворачивала направо вдоль ТЭЦ, которая, пыхтя, выдавала огромные клубы пара в атмосферу. Красно-белые трубы выглядели сюрреалистично и напоминали о том, насколько человек лишний во всей этой системе. Справа полосой шел лес – темный, густой и пьяняще свежий.

Вика высунулась в окно и откинула голову, прикрыв глаза. Она погружалась в воспоминания о том дне, который расколол ее жизнь на до и после. Невозможно было передать, насколько тот факт, что Костя тоже переживал этот день, важен для нее. Вероятно, его жизнь так же была надломлена.

Костя был странным и в то же время невозможно одаренным. Он решал олимпиады, как семечки грыз любые задания, но скрывал это от всех. Пару раз Вика, повернувшись, замечала, как он доставал учебник за седьмой класс и пробегал его глазами по диагонали. Но она никогда не подумала бы, что Костя дружил с Колей. Вика даже была свидетелем, как пару раз Коля задирал Иванова или откровенно издевался над ним.

– Кость, а что с Лерой стало? – спросила Вика, поддавшись сиюминутному любопытству. Вновь вспомнилась сцена с париком.

– Она вроде как продавцом работает где-то в торговом центре. Кстати, она часто о тебе спрашивала, после того как ты ушла, и очень гордилась, словно вы с ней были подружками.

– Правда? – На глазах Вики едва не выступили слезы.

– Ага, она говорила, что ты одна из немногих, кто не обижал ее и общался с ней.

Вика закусила губу и подумала, как же это несправедливо: она не заслуживает, чтобы о ней так думали.

– Кость, а как ты дальше учился, ну когда в седьмой перешли? Я имею в виду, тебя не задирали?

Костя сжал уголки губ.

– Намекаешь, не был ли я, типа несчастной Леры, изгоем, мальчиком для битья? – Вопрос звучал остро и больно, и Вика пожалела, что задала его. – Не был, что ты! Я, вообще-то, пошел на футбол и стал почти популярным! – Костя улыбнулся на сто ватт, но Вика так и не поняла, была это шутка или правда.

Дальше они проехали по узкой дорожке между трехэтажным кирпичным домом и гаражами. Навстречу угрюмо проходили мужчины, у одного подъезда женщина покрикивала на выбежавшего вперед ребенка. Воздух в машине стал спертым, пыльным, щекотал нос, и Вика пару раз чистосердечно чихнула. Костя ухмыльнулся. Деревня была небольшой, вся как на ладони, на пригорке между лесом и трассой. По факту это было что-то среднее между городом и деревней, словно перевалочный пункт, соединяющий поля и дорогу от города с самими Челнами.

Они повернули направо, во двор, где рядами стояли типовые трехэтажные дома. Почти у всех балконы были открытые, незастекленные. Во дворе – небольшая площадка, условно детская, потому что на качелях сидели мужики и недобро поглядывали в сторону подъезда, у которого были припаркованы в ряд автомобили разных марок. Начиная от только что повернувшей «семерки» Кости и заканчивая «порше», при виде которого Вика удивленно вскрикнула.

– Ну а я о чем тебе говорил, – довольно хмыкнул Костик. – Очередь на три месяца. Это еще цветочки. Вот когда «майбахи» приезжают, никто так не зыркает, все разбегаются и стараются лишний раз на глаза не попадаться.

– А что здесь делать таким, кто ездит на «майбахах»? – спросила Вика.

– А что, они не люди, что ли? Те же болячки, семейные проблемы, может найти кого надо. Здесь все едины, и никому бабка не отдает предпочтения. Ладно, тут встанем, пожалуй. – Они запарковались чуть подальше, прямо напротив качелей с мужиками.

Вика уже во второй раз отметила, что про бабку Костя говорил не просто с уважением, а с благоговением.

– Слушай, а как зовут-то ее? Не буду же я к ней обращаться «бабка», как ты.

– Ну да и я к ней не обращаюсь «бабка», но ты попробуй, авось живехонькой выйдешь, ну или с парочкой сглазов.

Старостина улыбнулась, но внутренне почувствовала волну ужаса. Она и так была суеверной, а теперь вот иди и думай обо всем этом.

Хлопнув дверью автомобиля, Вика бросила взгляд на мужиков. Один из них посмотрел на нее в упор и сплюнул. То ли так совпало, что к горлу у него подкатила слюна, то ли это был вызов – в такой ерунде Вика решила не разбираться.

Они подошли к подъезду, и из машин тут же повыскакивали люди.

– Эй, вы куда это? – крикнула блондинка с накрученными волосами. Лет ей было за сорок, но, судя по одежде, она всячески подражала шестнадцатилеткам. Откинув волосы картинным жестом, она побежала прямо на Костю.

– Мы идем домой, барышня. Идите под кондиционер, а то вспотеете.

– Чего это?

– Извините, мы по делу, – добавила Вика.

– По какому это делу? Вы же домой сказали? – не унималась блондинка. Она скептично осмотрела их снизу вверх, а потом еще раз, только уже сверху вниз.

– Нет, вы не местные. А если к Нине, то в очередь. Я вон за тем мужчиной! – Девушка ткнула куда-то назад, но Вика не стала поворачивать голову.

– Вы не переживайте, я сказал «домой» – значит, домой. Мы родственники Нины, а вы ждите, примет. Если дождь не пойдет, – сказал Костя и таинственно возвел глаза к небу.

Девушка перепугалась и посмотрела наверх, где нещадно палило солнце.

– То есть как, она в дождь не принимает?

Костя не ответил и покачал головой, осуждая ее неосведомленность.

У входа в подъезд стояла старушка, и при виде Кости она расплылась в улыбке.

– Ну как вы? – Иванов приветствовал ее.

– Ох, сынок, хорошо. Катенька ходить начинает, спасибо вам за все, Ниночку пусть Бог хранит, я тут огурцов да помидоров принесла отблагодарить.

– Ну и прекрасно, идемте, идемте со мной, я пропущу.

В подъезде пару раз еще пытались взбрыкнуть несколько человек, что Костя рвется без очереди, но он театрально цыкнул и громким голосом известил, что внук – к бабке идет. На том все разговоры и стихли.

Обычная дверь, обитая коричневым дерматином, с цифрой два, ничем не выделялась. Вот только при входе все перешептывались, общались, да вели себя как-то почтительно. Выстроились все строго вдоль стены, покрашенной не в привычный зеленый, а в вырвиглазно-голубой. Только краска тут давно облупилась, и подъезд никто не перекрашивал. Поясок белого цвета соединялся с потолком, который местами покрывала паутина.

Вике это все напомнило поход в церковь, но она передернула плечами, подумав, что грех, наверное, такие вещи сравнивать, а потом сама себя отругала за надуманность и мнительность.

Костя позвонил три раза и дернул металлическую ручку на себя.

– Это я, баб, свои!

– Иди на кухню, сейчас буду! – раздался в ответ низкий хрипловатый голос.

– Ба, тут это, к тебе бабушка Катеньки, я ее провел мимо очереди, а то стояла с пакетами.

Вместо ответа послышался скрип дивана, а за ним – шаркающие тяжелые шаги.

Бабушка Кости была невысокой, очень загорелой, с длинной, выкрашенной хной косой. Она вышла в коридор и тут же, склонив голову, улыбнулась, увидев бабушку с пакетами. Как и Костя, она носила очки с толстыми линзами.

– Ну чего, как вы, Мария Семеновна? – спросила она и развела руки в стороны.

– Ой, Нина Валерьевна, Катенька же встала, и я вот принесла вас отблагодарить.

– Ну, не стоило, не стоило. А я и не сомневалась, что встанет. Говорила я вам, пока вы тут крокодильи слезы проливали. Вы это бросьте, – она указала на пакеты. – Главное, вашей Кате лучше. Вы все сделали, как велено было?

– Да, да, полотенцем вытирала, воду выпила она, ну а я жду новолуния и свечку поставлю.

– Ну и будет. Давайте, что там у вас. Костенька, помоги.

– Нина Валерьевна, спасибо вам от всей нашей семьи. – Бабушка едва держалась на ногах, челюсть у нее затряслась, и она вытерла ладонью слезу. – Мы вас никогда не забудем, Бог да хранит вас.

– Ну, ну, полно. Чем могу, тем и помогаю, иначе никак, – сказала Нина Валерьевна. На этот раз улыбка вышла тяжелой и словно болезненной.

– Кость, ты проводи и… – Нина Валерьевна посмотрела на Вику и замолчала. Затем сняла очки и протерла лоб рукой, словно стирая волосы назад. – И скажи, что обед на час будет.

Вика, сама не зная почему, склонила голову и тихо сказала:

– Здрасьте.

– Да уж, здрасьте, милочка, ну и принесла же ты темень в мой дом. – Нина Валерьевна посмотрела на Костю и без слов стала отчитывать его.

Костя сделал вид, что ничего не заметил, принял из рук Марии Семеновны пакет с продуктами и повел ее к выходу.

Старостина так и осталась стоять в коридоре, слушая, как шаркающие шаги Нины Валерьевны удалились в гостиную, откуда доносились тихие всхлипы какой-то женщины. Костя шуршал пакетами и стучал дном трехлитровой банки о стол. Вика пошла к нему и, не спрашивая разрешения, села за угловой стол на диванчик. Ей показалось странным, что в первую встречу в «Джумбе» она не заметила изменений – Иванов показался ей таким же, как и в школе, хотя сейчас Вика отчетливо видела: Костя больше не горбился, плечи держал ровно, и за широкой клетчатой рубашкой как будто бы проглядывала мускулистая спина. Вика задумалась: а что, если он и правда занимался спортом и его взросление сложилось иначе?

– Огурец будешь? – спросил он, повернувшись. Очки он снял, чтобы не мешали.

– Не-а, спасибо. Кость, мне неловко немного.

– Немного не бывает, Старостина. Бывает некомфортно, стеснительно, просто неловко. А вот эти вот полумеры выдают, что тебе очень неловко.

– Да ты философ.

– А то. – Костя хрустнул огурцом. – Ну а кофе будешь? Тут настоящий армянский есть.

– Да, давай. А чем армянский отличается от обычного? – спросила Вика и поймала в ответ скептичный взгляд.

– Да всем, он лучше. – Костя достал турку с деревянной ручкой, она была большая и металлическая, с узорами по бокам. Из-за стола казалось, что рельефные рисунки изображали взявшихся за руки чертей, пляшущих по кругу.

Аромат кофе действовал расслабляюще. Когда Костя разливал напиток, вновь раздались шаркающие шаги. Он вышел из кухни, чтобы закрыть дверь за худенькой женщиной, рассмотреть которую Вике так и не удалось. Костя крикнул в подъезд так, что эхо пронеслось по всему дому:

– Все, Нина Валерьевна устала, сейчас будет обед. На час расходимся, нечего в подъезде толкаться и соседей смущать.

Иванов вообще вел себя очень свободно и даже нагло, Вика подумала, что именно так и ведут себя любимые внуки всех бабушек. Не хватает только, чтобы он сел за стол и, взяв нож с вилкой, стукнул по столешнице, требуя добавки.

Костя вернулся на кухню, за ним вошла и Нина Валерьевна. Она вновь посмотрела на Вику.

– Ну, пряники достань, Кость, конфеты, там в казане плов есть, что ты как не родной.

– Родного, бабуль, кормят, а ты меня в обслуживающий персонал записала.

– Ишь, в обслуживающий, слова-то какие. Мы, Костенька, людям служим, так что доля правды в твоих словах есть.

– Я не служу, – буркнул Костя, но пряники и конфеты все же достал.

– А мне кофе сделал? А то вон за девушкой ухаживаешь, а за мной нет.

– Сделал-сделал, ма шер, сидаун плиз.

Нина Валерьевна рассмеялась, так широко раскрыв рот, что Вика заметила, как в глубине блеснули золотые зубы.

Когда все сели, послышался шелест фантиков.

– Да, дорогуша, мне бы перед твоим приходом поесть следовало, а то силы так и тянешь, как на кладбище за алкаша ночь отстоять.

– На кладбище? – спросила Вика, потянувшись к прянику.

– А то, бабуля столько алкоголиков спасла, что и не перечесть. Для этого на кладбище ночь отстоять нужно, ну там сложная схема. Но если надумаешь заниматься или на примете есть алкаш, то расскажу. – Костя запихивал в рот пряники в таком количестве, что щеки раздувались, и он, как хомяк, ворочал ими, умудряясь разговаривать.

Вика задумалась, относится ли Горелов к алкашам. Захотелось ударить себя по голове, что вообще о нем вспомнила. И какое ей дело, сколько он пьет? Вика стыдливо подняла глаза и встретилась взглядом с Ниной Валерьевной. Глаза у бабки были необычные: с тонкой карамельной радужкой, словно бы в крапинку, а ближе к зрачку – темно-зеленые. Точь-в-точь как у кошки, которая была у Вики в детстве.

Вика смутилась, подумав: а что, если Нина Валерьевна мысли читает? В голову полезли тысячи постыдных вещей, которыми она не хотела бы делиться с посторонними, и поняла, что загоняет себя в угол. В памяти всплыли картинки, когда она в одиночестве смотрела порно или думала о страшных вещах, когда желала кому-то зла. Вика едва не выплюнула пряник, когда вспомнила о поцелуе с Гореловым, – щеки зарделись.

Она посмотрела на Костю и поймала его настойчивый взгляд.

– Ладно, давайте начинать. Что у тебя? – Нина Валерьевна вопросительно посмотрела на Вику, вырывая ее из собственных мыслей.

Вика потянулась к сумке-мешку, чтобы достать фотографии, которые по пути они успели распечатать. Помимо того, у нее в телефоне была еще одна фотография, с доски в СК. Но она не знала, можно ли показывать с телефона.

– Вот. – Вика скользнула взглядом по Косте и поняла, что он уходить не планирует, даже наоборот, открывая фантик, весь обратился в слух.

– Подожди, дай я посмотрю на тебя сначала.

Нина Валерьевна подвинулась на диванчике и села рядом, почти касаясь ее бедра. Затем она взяла лицо Вики в свои ладони. Отчего-то защипало в глазах. Вспомнилась бабушка, у которой были такие же сухие костлявые руки.

– Красавица, глаза у тебя какие, только притягиваешь ты к себе всякое, Вика. И не скажу, что по своей вине. На род бы твой глянуть… Есть фотография мамы, папы или бабушки с дедушкой?

– А… нет, только в телефоне, да я не про себя спросить хочу.

– Знаю, что не про себя, но коль пришла, слушай, когда хотят помочь. Ну покажи, попробую посмотреть, хотя эти штуки все блокируют. – «Этими штуками» Нина Валерьевна называла телефоны.

Вика быстро открыла фотографию мамы. Нина Валерьевна глянула и махнула головой. Потом папы. А потом была фотография бабушки.

– От нее все. Отмучилась. Потом приедешь с ее фотографией.

Интересно, как она сразу поняла, что бабушка умерла.

– Руки дай свои, – твердо произнесла Нина Валерьевна. – Сильная, но горькая. Много в тебе жизни, любовь вижу, большую. Да не одну. И горе следом великое. Себя меньше кори, в угол себя загоняешь. Страстей в тебе много, но скрываешь, вот и дальше скрывай. А от страстных беги, сторонись. Женщины тебе никогда подругами не будут, слишком красивая. Сама судьбу свою выбираешь, не иди ни за кем, запомни. А теперь давай остальное, что показать хочешь. Страшное рядом с тобой вижу, и там оно кроется. – Нина Валерьевна показала рукой на оставшиеся фотографии, а затем посмотрела на Костю и спросила: – Это с ней ты учился вместе?

– Да, это она с Колей общалась. Помнишь, я показывал тебе?

– Да не помню, Костик, столького и не упомню уж.

Вика показала глянцевые фотографии. На первой был запечатлен Динар Алиев.

Нина Валерьевна потянулась рукой, но, посмотрев на лицо, дернулась обратно.

– Держать не буду, тянет он. Пока не захоронен. Страшно ему было, больно. А кто же это такое с ним сделал? – Нина Валерьевна повела плечом, сначала правым, потом левым, и руками попыталась словно что-то оттянуть от себя.

– Его убили, мы… я тоже ищу убийцу. Его все прозвали… – начала Старостина.

– Шурале прозвали, знаю…

Вика открыла рот от удивления, а Нина Валерьевна рассмеялась:

– Здесь газеты есть, и телевизор тоже. Ладно, клади на стол, поближе ко мне.

Вика послушалась. А потом нашла фотографию Марии на телефоне и положила рядом.

Нина Валерьевна внимательно посмотрела на фото Гришиной.

– Не сильно мучилась, жалко, что глаза тут плохо видны. Ее тут вот… – Она рукой коснулась затылка и резко убрала руку. Вике показалось, что ей стало страшно.

– Ба, ты как? – спросил Костя.

Нина Валерьевна нахмурилась – на лбу у нее пролегла глубокая морщина, которая, соединяясь с поперечной, образовывала крест.

– Его как звали? – Она взяла в руки фотографию Динара.

– Динар, Алиев.

– Фамилия ничего не значит, – ответила Нина Валерьевна и поднесла фотографию ближе к глазам. Затем отвела вновь и положила большой палец правой руки на лицо, а левой рукой прижала с обратной стороны, словно сжимая голову. И сидела так минут пять. Затем отняла левую руку и, словно стирая что-то со лба, провела линию до макушки. Из левого глаза у нее потекла слеза, волосы взмокли.

Нина Валерьевна потянулась к следующим фотографиям, и у Вики сжалось сердце. На очереди были Горелов и Пешков. Страшно предположить, что бы Сергей Александрович ей сказал, если бы узнал.

– Все связаны. – Она провела пальцем по лицам Горелова, Пешкова и Динара. – Черной нитью связаны и красной нитью, а он, – Нина Валерьевна оставила палец на Пешкове, – гореть будет. Скоро, не сейчас, но скоро.

– В аду, что ли? – спросил Костя, подсев ближе. Он настолько увлекся, что не заметил, как мешает бабушке сосредоточиться.

– Гореть будет, вижу, как плоть слезает, плавится, как кости в труху обращаются. Нет покоя ему ни здесь, ни там. То, что он сделал, не прощается и кровью смывается.

Вика тяжело вздохнула, подумав, что зря они поехали сюда – никакого толку, только сказки.

– Но это не он его убил, – вдруг показала она на Пешкова и откинулась на диванчик, сложив руки на груди.

Вика вздрогнула. Она не могла поверить.

– Как не он, вы уверены?

– Я похожа на работника правоохранительных органов? Или кем вы все работаете. Я говорю, что вижу. Не он, но он связан с этим. И будет дальше связан.

– А кто?

Нина Валерьевна устало посмотрела на Вику.

– Так я не скажу, пока не увижу фотографию человека. Да и не всегда четко видно. Но человек этот – как охотник: он любит мучить, любит искать. Знал он его, точно. – Нина Валерьевна закивала головой.

– Динар его? – Вика почти вскрикнула.

– Нет, перед смертью он только боялся, а вот тот, кто сделал, знал его. Вижу, что долго загонял. – И стукнула пальцем по Динару. – Учти, он всегда рядом, все видит, что видите вы, и сам выбирает время охоты.

Что ж, это описание мало о чем говорило. Надо было фотографию Руса распечатать, ну что за дура…

– А кто эту девушку тогда убил, Марию, он связан тоже? – Вика напряглась, еще раз показывая фотографию на айфоне.

Нина Валерьевна мельком посмотрела и тяжело так, прерывисто выдохнула воздух.

– Сигареты, Кость, принеси мне. – Голос прозвучал глухо, словно издалека.

Костя нехотя поднялся и решил отшутиться:

– Без меня тут порчу никому не наводить! – И погрозил пальцем, нервно усмехнувшись.

Нина Валерьевна зашептала, как только Костя скрылся в гостиной:

– Я не вижу, кто ее убил, его нельзя увидеть, только если он сам того не захочет. Ты, может, и поняла бы, но рано тебе еще, да и не поверишь. Лучше не звать и не искать, сам уйдет. Они не связаны! И еще, – она наклонилась к Вике, а пальцем подтянула фотографию Горелова, – на нем родовое проклятие, по материнской линии идет. Вижу ее, она говорит что-то. Ему отмыться нужно, откупиться нужно. А ты его сторонись. Беги от него, не слушай, не смотри. Думаю, понимаешь, что это значит. Сны видишь?

Вика поняла, о чем она. Сон с детства был мукой – до тринадцати лет она даже кричала во сне. То душил кто-то, то тьма подкрадывалась и Вика в черноте тонула. То из сна не могла выбраться, все ходила и натыкалась в доме на кого-то, потом изгоняла, выталкивала за дверь и кричала, кричала, а просыпалась с разбитой головой и в поту, зная, что оно рядом, что оно здесь. Только ее бабушка и знала об этом.

– Мучаешься, вижу. Запомни: камень черный найди и под подушку, коль не хочешь всего этого видеть и знать, так закроешь, так замкнешь.

Воздух вокруг наэлектризовался, и волосы на руках встали дыбом. Старостина сжалась в комок, вспоминая, как накануне бабушкиной смерти вскочила ночью, увидев, как голову котенка словно порезали, что она пыталась мозги назад засунуть, но не могла. Бабушка тогда в инфекционке лежала, и звонить ей Вика боялась, так как она ее не узнавала больше и именем матери называла.

Встала утром Вика уже с осознанием, что бабушка умерла. Потянулась к айфону, открыла «Инстаграм»[16], а там сквозь туман и пелену без линз увидела фотографию: двоюродная сестра, как принято у многих, оплакала в посте смерть любимой бабули. Вика побежала в комнату к матери, но та сидела и молча смотрела в окно. Обнять ее она не смогла – метнулась в ванную, быстро собралась и вышла на пробежку.

– Я в это не верю, – едва слышно прошептала Вика.

Нина Валерьевна растянула губы в лукавой и очень усталой улыбке. Все лицо ее вдруг потянулось к полу, словно что-то тяготило, сдавливало, проступили носогубные складки с глубокими морщинами.

– Ты можешь и не верить, Виктория, но это всегда будет с тобой. Можешь только закрыться.

– Спасибо, конечно, но я здесь не за этим.

– Пока да, но ко мне еще приедешь. Это я вижу, но приедешь уже совсем другая.

Вика повернула голову и увидела, что Костя давно стоит в прихожей, оперся о косяк и слушает все, что говорит бабушка.

– Вот, бабуль. – Как ни в чем не бывало он протянул пачку сигарет «Честерфилд». У Вики сжалось горло от предвкушения горького запаха табачного дыма.

– Баб, скажи ей про него. – Костя положил на стол фотографию Коли, где он в сером костюме, загорелый после летних каникул, улыбается во весь рот.

– Кость, это все не нужно… – начала Вика.

Раздался щелчок зажигалки.

– Я правда не хочу этого знать, – сказала Вика и отклонилась. Тяжесть в груди разрасталась колючим колом и впивалась шипами.

– Вик, ты помнишь день, когда он пропал? – Костя подошел с другой стороны и присел рядом.

Вика оказалась зажата между двумя людьми. От нервного напряжения она без спроса потянулась к чужой пачке, но потом опомнилась и полезла в сумочку.

– Можно я тоже закурю? – спросила она, хотя сама уже зажигала сигарету.

– Вик, тебе это поможет, правда.

– Костя, мне психологов в детстве хватило, которые убеждали меня, что Коля просто сбежал от родителей! А я все выдумала.

– А он и сбежал, Вик. – Костя отмахнулся рукой от дыма, который накрывал его с головой. – Фу, ну вы две пепельницы, – проворчал он и подскочил к окну, из которого доносились голоса людей, которые объединились в кучки и рассказывали друг другу невероятные истории. – Ба, скажи ей.

– Жив он, но его кто-то прячет, так, что я не вижу. Имя другое, личина другая. А он и правда сбежал, только его потом кругами водили. Больше не знаю, старая фотография. Ой, убери эту, смотреть не могу больше. – Нина Валерьевна длинным ногтем толкнула фотографию Пешкова к Вике.

– А кто ему бежать помог? И что за тень была? – возмутилась Вика.

Нина Валерьевна опять устало посмотрела на нее и сказала:

– Не вижу я его, туманом застилает.

– А, ну отлично! Самое то!

Вика схватила все фотографии и, не беспокоясь об их сохранности, запихала в сумку. Только фотография Коли упрямо выскочила из рук и упала на пол.

– Вика? – Костя все не унимался.

– Чего? Ну чего, Костя? – Вика наклонилась подбирать снимок, но, коснувшись, словно обожглась.

Она вспоминала школьный день: ей двенадцать, тяжелое утро, запах кофе, желание прикинуться больной… Мама упрямо смотрит на часы. Папа тоже собирается на работу, поэтому в ванную нужно прошмыгнуть быстро, юрко. В школе – Настя, они шутят, обыгрывают фразу с началом «ху», потом хихикают как угорелые. Костя на задней парте шуршит чем-то и просит прикрыть спиной. Вика, не обращая внимания, прикрывает.

– Вик, ему кто-то или что-то помогло, я давно пытаюсь разобраться и ищу Колю.

– Костя, блядь! – Старостина вскочила.

– Пусти ее, Костенька, оставь, она пока не готова для этого. – Нина Валерьевна ладонью прикрыла какой-то предмет. – Но в моем доме никто не матерится, барышня, так что язык придержите и сядьте!

Вика хотела пискнуть, крикнуть, спросить: да кто она такая, чтобы указывать? Но наткнулась на «камень» в глазах, который придавил Вику буквально к сиденью.

– Я с тобой не закончила.

Вика плюхнулась на место, но на Костю больше не смотрела. Нина Валерьевна убрала руку, и Вика увидела колоду карт.

– Я один раз спрашиваю, а ты решаешь, есть ли у тебя вопрос, который ты можешь задать сейчас.

Вика взглянула на потрепанные карты – края стерлись, превратившись в бумажные махрушки. Вика испытала желание прикоснуться к картам, тронуть края и перевернуть рубашку вниз, обнажив лицевую сторону.

– Вслух? – только и спросила она.

– Как хочешь, – сказала Нина Валерьевна. – Как будешь готова, сдвинь колоду, я буду держать ее в руках. Ты только сдвигаешь, но помни: вопрос – один.

Вика посмотрела в окно, где солнце зависло ровно посередине неба; сбоку к нему подло подкралось облачко, желая обнять и спрятать желтый слепящий жар. Вопросов было много: сначала хотелось проверить эту бабку, специально спросить что-нибудь эдакое, но Вика так и не решилась. Рукой она потянулась к картам и коснулась. Тут же по коже поползли мурашки, а ладонь закололо.

Нина Валерьевна переложила часть колоды под низ и стала раскладывать карты одну за одной, долго всматриваясь в каждую. Только свечи на столе не хватало или шара хрустального… Однако вопреки представлениям о гадалках и колдуньях, Нина Валерьевна вскрывала карты без лишних эмоций.

– Что там? – Костя не удержался и повис сверху. – О, Дурак, здорово, Башня, Старец, класс. Ну, Старостина, ты везунчик, тут только не хватает Судьбы, что ли.

– Костенька, ты не хочешь, может, проверить смеситель в ванной, а то не переключается этот новомодный душ, заедает. – Бабушка приспустила очки и снизу вверх посмотрела на внука.

– Понял-понял, исчезаю. – Костя поклонился и вышел из кухни.

Вика порядком утомилась от спектакля Иванова и выдохнула.

– Я не знаю, что ты хотела узнать, но здесь утвердительный ответ. И тот, кто совершил это, большую тайну имеет, ради нее он готов на страшное. Он и сотворил страшное, но головой не понимает, словно разум затуманило, дымка такая.

– Туман, как у Коли?

Нина Валерьевна встрепенулась и отчего-то испуганно кивнула, подтверждая.

Вика прочистила горло, но все равно сдавленно произнесла:

– Это не случайность?

– Случайность для него, он не планировал. Скорее защищал, что ли, в своем понимании.

– А это мужчина?

– Кажется, да.

– Спасибо. – Вика поднялась, на Нину Валерьевну она старалась не смотреть.

– Далеко от себя, Виктория, не убежишь, но есть некоторые пороки, от которых нужно бежать, чтобы остаться целой.

– Спасибо еще раз. – Вика хотела выйти, но один вопрос не давал ей покоя, и она повернулась, стоя уже в проходе. – А вы когда-нибудь ошибались?

– Конечно, – не задумываясь ответила Нина Валерьевна. – Я в молодости думала, что все увижу и всегда смогу помочь своей семье. Но я ошиблась. – Она щелкнула зажигалкой и поднесла ко рту сигарету. – Я не увидела смерти своего мужа. Как и не знала, что мой сын будет причастен к этому. Я не думала, что тот вечер был нашим последним.

Вика не знала, что сказать. Когда кто-то делится таким – неясно, как правильно реагировать. Но она вспомнила слова Кости в «Джумбе», что отца подставили. Спрашивать Нину Валерьевну она сейчас не могла, в таком состоянии допытываться – это грех.

– Муж в бане угорел, потому как дверь была заперта, – продолжила она, голос дрогнул. – А дверь снаружи якобы закрыл сын, отец Кости… Но я до сих пор не верю. Костя тогда был маленький, он так плакал, когда папу забрали.

Часто в таких ситуациях нужно было просто выслушать, поэтому Вика молчала.

– Я думала бросить это все, но начала болеть, – продолжила Нина Валерьевна. – Я не могу не помогать им всем. Но у всего есть цена. Моя цена – не знать о болезнях близких, не видеть их будущее. Иногда я стараюсь разглядеть в этом дыму свет, но тщетно.

Нина Валерьевна отвернулась и устремила взгляд прямо на солнце. Карамельный цвет радужки растворился в медово-желтых лучах. Сигаретный дым окутал ее голову, и Вике казалось, что напротив сидит совсем молодая женщина с длинной рыжей косой, только корни волос белые-белые, как снег.

Старостина попрощалась, сбивчиво и неловко. Кроссовки стояли у входа, и расшнуровывать их сил не было, поэтому, кое-как впихнув ноги в обувь, Вика вышла из квартиры, даже не позвав Костю.

На обратном пути слушали музыку, Вика невпопад отвечала Косте. Он заметил это и поджал губы, а потом стал петь, выкрутив громкость на максимум. Играла песня группы «Линкин Парк» In The End. На удивление, пел Костя практически виртуозно, не просто попадая в ноты. Вика в какой-то момент поразилась, что она совсем его не помнит, вернее помнит, но не таким.

– Костя, – начала Вика, но остановила себя, что-то заставило ее заткнуться.

– Ау? – отозвался он. И обернулся так уверенно, резко, что никак не сочеталось с его расслабленным видом.

– Да так. Значит, ты дружил с Колей.

– Ага, вообще кореша даже.

– Были, – добавила Вика за него.

– Да, были, – подтвердил Костя и продолжил петь: «It doesn't even matter».

Вика откинулась на горячее сиденье и закрыла глаза, но спать она не собиралась. Она периодически открывала глаза и ловила на себе взгляд Кости, который по-дебильному мило улыбался.

Когда они остановились на Пушкинской, Вика по кусочкам собрала себя и выползла из машины.

– Эй, Старостина, – крикнул Костя, высовываясь из машины. – Я рад, что ты вспомнила обо мне, хоть и в свете Шурале. Мне кажется, мы тогда, в детстве, хорошо ладили.

Вика улыбнулась и протянула руку через открытое окно автомобиля.

– Точно, просто с тобой, Кость, не очень много кто общался. Тебе не с чем сравнивать.

– А я не обижаюсь, ты да Коля, а остальные были после школы, и все.

Вика нервно кивнула и отпустила руку.

– Бывай. – И «семерка» с грохотом выплюнула дым из глушителя и понеслась по проспекту Сююмбике в сторону заходящего солнца.

Вика решила зайти в ближайшую булочную и умять круассан с кофе или кленовый пекан, а потом забежать к Катьке. Хотелось как-то заесть, запить или, откровенно говоря, забухать этот день к черту. Сказать, что она узнала что-то дельное, толком нельзя. Везти это Горелову – на смех поднимет, Никите – тем более. Вика вообще пока не поняла, что важного она узнала, кроме того, что Черного и Конопатого, по словам ведьмы, гадалки, или как ее назвать, убили случайно и Вика в этом замешана. Пешков – тоже якобы косвенно связан, но не убивал. Винегрет, короче.

Дожевывая в итоге не круассан и даже не пекан, а самую настоящую огромную губадию, Старостина решила вернуться в управление и посидеть немного над доской. Дома она не могла заниматься расследованием, она вообще старалась появляться там как можно реже: с родителями конфликт на конфликте. Вика уже подумывала снять себе какую-нибудь квартиру, но пока денег ни на что не хватало.

В СК почти все разбежались, остался только дежурный и охранник.

Вика вошла, расписалась в журнале. Она решила отсидеться в зале совещаний, так как там стоял вентилятор и было больше воздуха. Но сперва она спустилась вниз и обнаружила там Архипова, который перебирал папки. С Архиповым Вика никогда особенно не общалась, но знала, что он был как раз тем человеком, что будет дневать и ночевать на работе.

– Здравствуйте, а Ерсанаев еще тут?

– Тут, Старостина, и будет допоздна, так что попрошу вас не отвлекать его.

Вика хотела сказать что-нибудь едкое, но увидев, с каким усердием Архипов просматривает папки, кивнула.

– Есть что? – спросила Вика в надежде, что Архипов ответит без колкостей.

Архипов задумался и положил папку.

– Вообще… нет, но, кажется, мы ищем просто не там или не того. Вот для тебя, Старостина, Шурале Динара – это кто?

– Ну, – Вика замялась, – тот, кто лично мстил Динару.

– Вот и я так думаю, и, учитывая, какой вы шум подняли с Пешковым и как полковник орал в кабинете, я, конечно, проверил его дело. Он может быть причастен. А учитывая, насколько Горелов нервничает, с ним это связано? – спросил Архипов, и Вика не нашлась, что ответить, пожала плечами.

Вика не знала, в курсе Архипов про записку или нет.

– Короче, я тут решил искать в двух направлениях сразу и, кажется, что-то нащупал. – Архипов стал бубнить под нос.

Вику испугало, как метко он подумал о Горелове и до чего может докопаться.

– Еще слишком удобно исчез наш свидетель, так что я заодно прочесываю и его огрехи. Кстати, он тоже был замешан в деле Пешкова.

– Да, я слышала, но не видела этого в отчетах.

– Работа под прикрытием: он следил за ним.

– То есть Динар, Рус и Пешков все же связаны? – спросила Вика и удивилась, что слышит это второй раз за пару часов. – Значит, ждем Марину, чтобы найти Руса?

– Если он еще жив, – закончил Архипов.

Ник появился на пороге, вид у него был убийственный. Вика улыбнулась ему и спросила, не хотят ли они кофе. Никита кивнул, и она поднялась наверх, чтобы приготовить им по американо. Когда Никита забирал кружку, он коснулся пальцами ее руки и поблагодарил. Вика отметила, что теперь он ее не сторонился.

Наверху она сделала кофе и себе, а затем дошла до переговорки, толкнула дверь и обмерла. Она почему-то не подумала, что там может быть занято. Но там определенно было занято. Елена Николаевна сидела на столе, небрежно закинув ногу на ногу. Было плохо видно, но, как показалось, блузка у нее болталась на одной пуговице. Напротив стоял Горелов.

– Старостина! – почти крикнул он, но Вика уже захлопнула дверь и пошла в сторону допросной.

Хотелось как можно скорее спрятаться от всего, что она сейчас увидела, и перевести дыхание. Она не могла скрыть злость и отвращение по отношению к Горелову: тот либо трахается, либо бухает, а вокруг тем временем люди мрут как мухи. Причем Динар явно убит из-за него, и это неоспоримый факт. Пешков не сел – из-за него. Рус тоже, вероятно, сбежал – из-за него.

Вика оперлась о дверь и закинула голову назад. Свет она включить забыла. Выключатель находился с обратной стороны, чтобы во время допроса никто случайно – неслучайно – не воспользовался им.

Кружка кофе жгла руку, но Вика не решилась поставить ее на стол, она хотела чувствовать этот жар – представила, как огонь распространяется повсюду. Дышать было больно. Вика вспомнила, как Нина Валерьевна рассказала про баню и то, что муж там угорел, а сын был тем, кто запер дверь. Этот ужас не укладывался в голове. Что-то во всем этом было важное, но она не могла понять что. Скорее это была интуиция или чутье пресловутое.

Дверь сзади ударила по затылку, и коричневая кофейная жижа выплеснулась из кружки, залив руки и одежду. Вика зашипела от боли, быстро встала, поставила кружку на стол и принялась отлеплять футболку от тела. За спиной мелькнула полоса света, а затем снова наступила тьма. Дверь закрылась.

Вика медленно отвела мокрую ткань от груди.

– Старостина, ты все не так поняла. – Голос глухой, тягучий. Он обволакивал, да так, что слезы на глазах наворачивались.

– Сергей Александрович, я ничего не должна понимать, меня вообще мало что касается, я просто хотела подумать над делами в переговорке.

– Хорошо, значит, объяснения не нужны. – Голос прозвучал уже ближе.

– Мне? Мне точно никакие объяснения не нужны! Извините, спасибо, что облили кофе, и хорошего вам вечера! – Вика крутанулась на пятках, подхватила кружку и твердым шагом пошла напролом к двери.

Расхлябанная металлическая ручка опустилась вниз под натиском руки, но тут же отскочила назад. Вика передумала уходить.

– А вообще я хочу сказать, что вы мне буквально противны, Сергей Александрович! И я была полной дурой, когда, тогда, ну вы поняли. Вы трахаете все, что движется, вы бухаете, вы не расследуете нормально дело, случай с алкашом пока что единственная удача, и вы мучаете Елену Николаевну, которая у дома Динара потом стоит бухая и запугивает меня тем, что вы гад. – Вика вскинула руки, расплескав остатки кофе. – Я была под впечатлением от вас и хотела здесь работать, но теперь я думаю, что лучше мне все обдумать. И, и…

Что было «и», Вика забыла. Горелов резко приблизился и рывком притянул ее к себе за талию. В следующую секунду ей стало еще больнее от того, что она сдалась. Что кружка, любимая, со Стичем, упала на линолеум и разбилась.

– Елена Николаевна не знает берегов и который год живет фантазиями, нас с ней ничего не связывает. Ей просто было одиноко. Нас и с тобой, Старостина, вроде как ничего не связывает.

– Да пошли бы вы, Сергей Александрович, куда подальше, – ядовито плюнула Вика.

Внутренне она таяла в руках, которые жадно схватили ее. Одна ладонь пошла выше, но когда Вика выгнулась навстречу этому движению, Горелов остановился.

– А можешь описать еще раз, насколько Елена Николаевна была расстроена у дома Алиева?

Вопрос прозвучал неожиданно. Сначала Вика хотела влепить ему пощечину и, собрав вещи, навсегда уйти из этого проклятого здания, стать адвокатом, или кем еще там становятся, когда, поджав хвост, убегают из СК, но не сдвинулась с места.

– Плакала и была в алкогольном опьянении.

– Прямо плакала или все же была расстроена?

Вика задумалась.

– Если вы намекаете на то, плакала ли она по школьной любви или по тому, с кем ее все еще связывали отношения… Даже не знаю. – Вика поняла, куда он клонит. – Но она так смотрела на меня, предупреждала про вас и прочее, она всегда пилила меня взглядом.

– Да, потому что Лена трахается с любым новичком, а твой Никита послал ее на три буквы.

– Он мне не говорил. – Вика отступила на шаг и отвела руку Горелова, которая только что лежала у нее явно ниже уровня талии. – Тогда, может, она плакала потому, что Динар был ей другом? Вы же все общались?

– Динар никогда не был ей другом, Алина на пушечный выстрел бы не подпустила Лену к их дому. Их старые отношения закончились очень давно, и я не припомню, чтобы они прямо крепко дружили последние годы.

– Вы думаете, что Лена плакала, потому что у нее до сих пор был роман с Динаром? Но тогда это все меняет, и вся экспертиза летит к чертям. – Вика ошеломленно уставилась в темноту, пытаясь рассмотреть лицо Горелова.

– Значит, вот что, Старостина, об этом никому ни слова. С Леной я поговорю, и еще на днях приезжает Марина, к тому времени, надеюсь, с Русом что-нибудь прояснится. Так как ты по уши в дерьме из-за меня, то будешь везде со мной. Считай, это тебе подарок на день рождения: будешь в эпицентре самых значимых действий.

Вика пропустила шутку про день рождения мимо ушей. Чувствовалось, что Сергею Александровичу приходилось непросто из-за того, что пропал Рус. Сколько подозрений теперь свалятся на его голову…

– А когда Алина с Элей приедут?

– Тоже в эти дни, она улаживает вопросы с похоронами.

Они все еще стояли рядом, но при этом говорили только о работе, и Вика не знала, что ей сейчас нравится больше. То ли ситуация, то ли момент подходящий, но она решилась рассказать о том, где провела сегодняшний день.

– Есть еще кое-что, – почти зашептала Вика, умирая от стыда и страха.

– Всегда есть что-то еще. Ну? – Голос звучал твердо, нетерпеливо, подчиняя и сжимая пространство вокруг до сказанных слов.

– Вы вообще верите в магию?

Поле тишины раздался тихий смех.

– Так, ладно, это все чушь, я поняла.

– Старостина, я стар для этого, и все сказки про Гарри Поттера и джиннов – это не мое, но я надеюсь, что твой вопрос имел другое значение?

– Имел, спасибо! Короче, я ездила к бабке одной сегодня и…

– И? – Горелов, не стесняясь, фыркнул. – Значит, так ты используешь практику в СК?

– Ничего, блин, ничего, это все бред. Да, да, вам смешно, но меня волновала ситуация с Черным и вообще, Боже, какую же дичь я несу…

Смех стих.

– Что она сказала? – вполне серьезно спросил Горелов – или сделал вид.

– Что Черного и Конопатого убили случайно, но я в этом замешана. Видимо, я и была причиной того, что с ними сделали…

– Вик, ты на нервах, я понимаю.

Старостина судорожно выдохнула, желая вернуть сказанное назад, но было поздно.

– Я был сегодня у дознавателя, и у них есть признание от одного из авторов старых. Черного свои завалили, так как Черный втихую стал герыч толкать и не делился. Наркоту нашли в доме, причем прямо под кроватью его лежачей бабки.

– Что? Ну а следы, орудие убийства где? Об этом вам автор не сказал?

– Выкинул в Каму, описал как биту деревянную.

– И вы просто поверили?

Горелов молчал.

– Вик, дело, считай, закрыто, чистосердечное есть. Этот Черный, оказывается, двух девок с комплекса изнасиловал – получил по заслугам. Если бы не тот пацан, что признался…

– Что тупо взял вину, вы хотите сказать? Взял по заслугам, как благородно вы всегда это примешиваете.

– Старостина, мы этого не знаем! Хватит чушь пороть!

– Это вы порете чушь, Сергей Александрович! Слишком очевидные случайности – не случайны.

– Это все сказки для первого курса, пора бы повзрослеть.

– Повзрослеть, серьезно? Хорошо, тогда я расскажу еще одну сказку: бабка эта сказала, что Пешков не убивал Динара!

– Старостина, ты такую чушь сейчас несешь!

Вика шагнула навстречу и, борясь с робостью, нагло положила руку на ширинку.

– Для вас это признак зрелости, Сергей Александрович, или то, что какого-то хрена вас стало устраивать удобное стечение обстоятельств? А может, это вообще были вы? Как-то все сложилось удобно, как и везде, где фигурируете вы. Динара нет – значит, вам ничего не угрожает. Команда занимается тем, что расследует убийство, в котором этой записки нет. А может, вы и еще кому сказали, я не знаю! Лена теоретически спала с Динаром, вы с Леной – мотив! Рус ваш друг, а может, и соучастник, по-любому колючая проволока у него могла быть в доме-то. Найда бы вас подпустила к себе, вы бы ее и отравили.

– Так а Черного зачем грохнул? И ничего, что на записке личинки и она, блин, несвежая?

– А хрен знает, влюбились в меня, снесло крышу. Как раз там минут двадцать у вас было, где Черный лежал – вы тоже знали. Следов не оставили – для вас пустяк, а потом повели по ложному следу, к Пешкову. С запиской… А какая разница? Вы ведь дело Черного так быстро решили слить, кого волнуют такие мелочи.

Руку Вики быстро перехватили сильные пальцы, увели в сторону и сжали.

– Если строишь догадки, должна такую кирпичную стену построить, Старостина, что ни ветер не сломит, ни дождь не размоет, а ты вилами по воде водишь! Почему же тогда не Ерсанаев твой Черного и Конопатого грохнул? А? Сила есть, мотив тоже, приехал подозрительно рано. Зная его отца – вообще за милую душу! Может, и отмазали так быстро, потому что он наплакался, что грохнул случайно.

– Это вы говорите потому, что отец Никиты вашего отца отмазал, а ваш отец довел мать, а потом вас с ней запер?

Кисть не просто ныла, она с хрустом повернулась влево, и Вика застонала от боли. Выкрутившись в обратную сторону, она освободилась.

Тяжелое дыхание с обеих сторон. Вика пожалела о том, что сказала, и хотела попросить прощения, но не успела. Горелов прошел к двери и, обернувшись, сказал:

– В таких, как ты, Старостина, не влюбляются. У таких, как ты, беды с головой, причем наследственные. И ты совсем не в моем вкусе, так… на раз, ради интереса.

Сергей Александрович вышел, оставив Вику в комнате для допросов, баюкать руку и давиться слезами. В темноте она попыталась найти кружку и, конечно же, порезалась – она хотела этого.

Когда Вика вышла из допросной, глаза были красными. В руках лежала разбитая кружка с мордочкой Стича, расколотой ровно посередине. Капли крови застыли на порезе. Очень некстати навстречу по коридору шел Архипов. Заметив Вику и посмотрев на нее чуть дольше, чем обычно, он сказал:

– У меня есть предположение, но для этого мне нужны те, кто попробует его опровергнуть. Вы не могли бы подойти через минут десять?

Вика кивнула, не найдя слов, которые бы не выдавили всхлип.

– Вам сделать кофе, раз вы, видимо, уже выпили? – спросил Архипов, и Вика нашла в себе силы, чтобы улыбнуться этому странному человеку.

– Да, пожалуйста.

– Хорошо, – добродушно сказал Архипов.

В комнате для совещаний уже сидели Горелов, Никита, Хуснутдинов, Александров и Живниченко. По непонятной причине все ощущали, что времени остается все меньше. Крики начальства сегодня для всех стали сигналом к действию.

– Если кому-то надо идти – идите, я не ожидал, что тут столько народа осталось. – Архипов поправил очки и неуверенно оглядел кислые и опухшие от недосыпа лица.

– Архипов, давай к делу. Вы с Ерсанаевым что-то нашли или вам просто стало одиноко? – Сергей Александрович не скрывал раздражения.

Архипов, высокий и сутулый, поднял плечи и опустил, при этом вышел в центр комнаты. Его пиджак в такую жару казался неуместным и висел мешком.

– И да, и нет, – ответил он.

Стон изо рта Александрова олицетворял мысли собравшихся. Если Архипов брался нудеть, то все начинали вздыхать, зевать, стонать и хотели жрать.

– Архипов, либо ты рассказываешь что-нибудь интересное, либо заказываешь всем пиццу за вредительство. – Горелов уселся поудобнее и, развернувшись, с шумом положил на стол сигареты. Он осмотрел собравшихся, при этом взглядом чуть дольше остановился на Вике.

– Да-да, но на средства отделения. Не помню такого, что сотрудник СК обязан обеспечивать кого-то пиццей.

Александров закатил глаза и уронил голову на руки.

– Господи, если бы не твоя суперспособность, Архипов, ты бы был библиотекарем, – сказал он глухо.

– А что не так с библиотекарями? Моя мама работает в районной. – На фразу Архипова все оттаяли и заулыбались.

– Ладно, к делу, господа, – прервал Горелов, и Архипов откашлялся.

Перед ними, как в классе, висела белая магнитная доска, на которую прикрепили фотографии жертв. Цветные магниты на раскоряченных застывших телах выглядели абсурдно, как в дешевом фильме ужасов. Ниже шел список важных зацепок. Доска была способом визуализировать общую картину, поэтому практически все использовали ее для рассмотрения дел и поиска возможных связей.

– Смотрите, мы ничего не нашли по схожему почерку убийств, где фигурировала бы, например, колючая проволока. Но она явно несет важное значение, так как убийца ее использовал намеренно, верно?

– Конечно, как иначе. – Александров терял терпение, постукивая пяткой туфли о ножку стула.

– Но мы все забыли, что было одно дело, в котором напрямую фигурировала колючая проволока, и, более того, там жертвой был ребенок.

Все присутствующие подались вперед и уставились на доску, где Архипов обвел в кружок имя Пешкова.

– Магия или нет, но ребенок по возрасту, полу и даже внешности подходит под тип жертв предполагаемого педофила Пешкова.

– Я не помню такого дела, – начал Александров, сощурившись.

– И я, – донесся голос Живниченко. – Мы бы все запомнили такое убийство, даже если бы оно произошло лет двадцать назад.

– Не двадцать, а десять, – ответил Архипов. – Есть причина, по которой вы о нем не помните. Меня случайно на эту идею натолкнуло предположение Ерсанаева, которое он высказал в самом начале расследования. Мы все приняли его за абсурдное, если честно.

– Наводка Ерсанаева звучит как призыв к исполнению приказов, – усмехнулся Живниченко, но к нему никто не присоединился.

Никита сидел прямо, расправив плечи, но на Архипова даже не смотрел, то ли стыдясь того, что его отметили, то ли того, что его предположение было абсурдным. Выглядел он ужасно уставшим.

– Подожди, ты сейчас говоришь о якобы самоубийстве, об этом предположении? – почти вскричал Александров.

– Именно! – подхватил Архипов, и тут уже Горелов скрипнул стулом и оперся о стол, подперев подбородок.

– Ну и? Я понял, о каком ты деле. Оно вообще не в Челнах произошло.

– Да, не у нас, – ответил Архипов, – но если его запросить, я уверен, вы найдете кое-что очень интересное.

Архипов взял маркер и от Пешкова прочертил стрелку вниз, а затем начал медленно писать ровным почерком.

– Девочка найдена на заборе в лесу у заброшенной военной базы. А свидетель утверждал, что они убегали от некоего мужчины. С его слов составлен фоторобот.

– А при чем здесь Пешков вообще? Там его лицо, или что? – спросил Горелов.

– Этого мы знать не можем, – ответил Архипов. – Но да, кто-то сказал, что это вылитый Пешков. Надо по базе запрос оформить, а лучше бы съездить по-быстрому. Но суть не в этом. Позже одноклассница, подружка, заявляла, что тоже видела этого мужчину у школы.

– Это все совершенно не имеет значения, – возразил Живниченко. – Даже если там фоторобот похож на Пешкова, его всегда можно оспорить, плюс десять лет и тот факт, что Пешков явно поколдовал над своей физиономией.

– Дайте закончить. Свидетель утверждал, что мужчина преследовал их через лесопарк. Они потерялись с девочкой, а потом он выбежал к заброшенной базе и увидел, как она висит на заборе, а мужчина стоит и смотрит, как она там мучается. Более того, свидетель утверждал, что мужчина схватил его и заставил смотреть до конца…

– Боже мой. – Вика прикрыла рот рукой.

– Что такое, почему все вдруг замолчали? – Живниченко осматривал присутствующих. Все пялились на доску, изменившись в лице.

– Проволока, Живниченко, – сказал Горелов. – У всех военных баз над бетонными заборами идет колючая проволока.

– Охренеть, – воскликнул кто-то. – Так она что, запуталась в ней?

– А вот это нам надо проверить. Но проволока и способ, которым был убит Динар, – подходят. Если там теоретически мог фигурировать Пешков… – Архипов не договорил, потому что Сергей Александрович со всей дури хлопнул по столу.

– Тогда у нас есть мотив и возможность привлечь Пешкова. И надо проверить даты. Возможно, это первая жертва, которая умерла не от его рук, но при его содействии. Это могло повлиять на него. Десять лет, тогда все и началось.

– Но мы не можем его привлечь по прежнему делу! Вы чего напряглись все! – сказал Живниченко, привлекая внимание.

– Это другое дело, милый, – возразил Архипов. – Это другое место, это другая жертва.

– Кстати, где территориально произошел этот так называемый несчастный случай?

– Это где-то рядом с Казанью, – сказал Архипов. – Не могу вспомнить точнее.

Вика не отводила взгляда от Архипова и той стрелочки, что он провел от Пешкова.

– Арский район? – хриплым голосом спросила она и наткнулась на взгляд Архипова.

– Да, вроде там. А что?

– Это оно, совпадает. – Вика поднялась и подошла к доске под пристальными взглядами собравшихся.

– По версии одной из легенд…

– Блин, ну нормально же начали, Старостина, сядь на место. – Живниченко вскинул руки.

– Так вот, по одной из версий, легенд там или мифов, я уж точно не помню, Шурале относится к чудскому народу, бытующему на территории Арского района.

Живниченко затих, но спустя полминуты не сдержался и протянул нараспев.

– Бля-я-я…

– А если совпадение? – спросил Александров, взъерошив себе волосы ладонью-лопатой. Он стоял, готовый выбегать куда угодно, только бы ему свистнули.

– Многовато совпадений у нас выходит в таком случае, – резюмировал Архипов, поддев очки пальцем.

Спустя еще час все разошлись лишь для того, чтобы ночью прогремел очередной звонок, после которого все, подорвавшись, устремились в лес.

Многие не верят в сказки. И зверь не верил. Он рос как чужак в стае, чуя больше, видя шире и понимая глубже. Каждый человек – это пустой звук, пустой вздох. А зверь всегда знал, что он сильнее всех, умнее всех, просто его еще не оценили по достоинству. Собственно говоря, именно поэтому он и стал зверем.

Зверь вскинул голову вверх. Небо немного расплывалось, облака, кучные и густые, предвещали дождь. Дождь – это время охоты, дождь смоет следы. Зверь знал: по следам его могут найти, поэтому был осторожен.

Сейчас его жертва уже готова, как и тот, кто плакал, взывал, а потом висел на проволоке. Проволоку он выбрал не просто так, он играл с Былтыром, запутывал, строил планы. Когда же Былтыр поймет все? Или не поймет?

Этот молчал, не выл, не кричал. Он сидел и смотрел на зверя.

– Кто ты? – спросил тот. – Меня зовут Руслан. Скажи, как тебя зовут и почему ты это делаешь.

Зверь засипел, зафыркал и поправил маску на лице.

– За что ты наказываешь меня?

Зверь кинул ему под ноги перчатки и жестом заставил надеть их. Человек послушался и медленно, трясущимися после запоя руками, надел. Зверь бросил ему стопку фотографий, каждая из которых была в целлофане.

Человек стал рассматривать их, и с каждым новым снимком руки тряслись сильнее, а глаза становились шире, пока он не дошел до последнего.

– Я все понимаю, да, я виноват в этих смертях! Ты что же, мстишь нам за ошибки? – Голос Руслана дал трещину и взвился ввысь.

Зверь произнес низко и глухо:

– Вы все должны быть наказаны. Все будут играть по моим правилам.

Руслан закрывал глаза, потом открывал, но из-за крови все стало черным. Капилляры лопнули от натуги. Руки цеплялись за острые края. Его мучитель сидел рядом и смотрел. Нет, он ждал.

Еще позавчера Руслан был дома, взял выпить, а дальше… пустота. Пару раз он осматривался, но не понимал, где он. Потом был запах леса.

Руслан больше не двигался, сил не осталось. Но мучитель сам сказал: «Выберешься – будешь жить». Рус знал, что все это ложь, он видел, что мучитель наслаждается. Маньяк – или как его классифицировать, сумасшедший? – верил, что он какой-то зверь.

Руслан тяжело вздохнул, продирая горло.

– Уже недолго, – прорычал зверь. – И, если тебе станет легче, собака твоя жива.

Легче стало. Руслан подумал о Найде, вспомнил ее щенком, потом вспомнил Маринку, которая так хотела собаку. А потом так хотела дом, а потом вспомнил Динара и Лену… Руслан захныкал, вспоминая свою жизнь, вспоминая Пешкова. Его лицо все еще стояло перед ним. Но тот, кто сидел и смотрел, точно не был Пешковым. Это Руслан знал, он почуял бы, узнал в повадках. Пусть лицо скрыто, пусть рост совпадает, но это не он.

– Кто ты? – прохрипел Рус, чувствуя, что в горло вошел шип, вошла острая боль.

Зверь поднялся и, подойдя к человеку, заглянул ему в глаза, впитывая страх, впитывая боль. Он открыл рот, чтобы произнести имя, свое человеческое имя, но сзади послышался шелест. Зверь обернулся и навострил уши.

– Нет, нет, здесь никого не должно быть, – прошептал он.

Руслан посмотрел в глаза своего мучителя. Рта он не видел, на нем была плотная маска. Но попытался вспомнить, откуда же он знает эти глаза и вот эту особенность, которую выдал сейчас мучитель.

Осознание накрыло разом. Руслан понял: чтобы выжить – надо действовать. Живот нещадно ныл, резал и колол. Тогда он напрягся и заорал со всей силы, как ребенок, который не может найти мать и боится, что теперь он останется навсегда один, что умрет:

– ПОМОГИТЕ!

Зверь понял, что времени остается мало. Придется действовать.