Ник вел автомобиль осторожно, одной рукой держал руль, другой – гладил Вику по коленке. Вопросов он не задавал, вид у Старостиной и без того был удрученный: стеклянные глаза, плотно сжатые губы. Ник проверил время на панели управления. Половина двенадцатого. Когда выехали на проспект Мира, он не задумываясь повернул в сторону своего дома.

Телефон в руках Вики настойчиво вибрировал.

– Не ответишь? – спросил он.

Вика качнула головой. Она знала, кто звонит. И какого хрена Горелову было нужно? Что бы он сказал ей, да и зачем? Старостина обхватила себя руками и прижалась виском к боковому стеклу, затем дернулась и вытерла это место.

Ник посмотрел на нее с улыбкой.

– Знаешь, сестра тоже с приветом, в детстве так делала. Как думаешь почему?

Вика задумалась, посмотрела на стекло и ответила:

– Видимо, папа генерал – это непросто.

– Ну да, – ответил Никита после долгой паузы. – Ага, всегда забываю, какая ты смекалистая.

– Брось, – отмахнулась Вика, но улыбка тронула ее губы. – А сколько ей?

– Кому?

– Твоей сестре, кому.

Ник замолчал, потом улыбнулся.

– В июле восемнадцать, – с гордостью сказал он.

– Будете отмечать с размахом? – Вика представила на секунду генеральский парад, пушки, тир и… А чем там еще можно порадовать дочку – танком?

– Да нет, она в Англии учится, вряд ли сможет выбраться: экзамены.

– В июле? – удивилась Вика.

– Да, она вечно что-то изучает, чтобы стать врачом. Никаких праздников на ближайшие лет десять.

– Класс, на врача в Англии, класс… – Можно было только позавидовать таким возможностям. – А как ее зовут? – Вика поняла, что Ник пытался отвлечь ее, и у него это неплохо получалось.

– Настя. Это ужасно – когда вы все детство души друг в друге не чаяли, а потом она берет и уезжает. – В голосе Ника прозвучал легкий хрипловатый звон, словно он сейчас заплачет.

Вика повернулась и посмотрела на его профиль: высокий лоб, идеальная прическа и немного кривоватый нос с горбинкой.

– Все будет хорошо, она же не навсегда уехала. – Вика положила руку ему на плечо, а затем потянулась и поцеловала в щеку.

Никита не ответил, только слегка улыбнулся.

Ночью они занялись любовью. Ник старался быть нежным, целовал ее лицо, обнимал, но Вика словно уворачивалась от ласк. Она крепко сжимала его плечи, оставляя на коже глубокие царапины. Дышала с трудом, стараясь отогнать образ, что рвался в ее сознание. Стоило Нику взять ее за лодыжки, как она потеряла контроль и отвернула голову в сторону. И в минуту, когда тело пронзила дрожь, показалось, что она увидела на запястье Ника циферблат совсем других часов.

В управлении царил бардак, все хаотично бегали. Вика сперва испугалась, что они проспали. Ник тоже удивился, но не подал виду. Сегодня они не скрывали, что приехали вместе, – более того, зашли с одинаковыми стаканчиками кофе. Очевидно, как и с кем сегодня они провели ночь.

Но, к удивлению, никто не обратил на них внимания. Лишь Лена, которая проходила мимо, многозначительно посмотрела на Вику и приветственно кивнула. В ее взгляде читалось одобрение.

– А, Старостина, Ерсанаев, вы вовремя.

– Вовремя? Сейчас только восемь, что случилось?

– Мы тут с шести, если честно.

– А Горелов? – Вика сделала непринужденный вид, и, кажется, у нее это получилось.

– Он вообще тут ночевал.

Вика посмотрела на Лену, открыв рот. Ник произнес то, о чем она успела только подумать:

– Еще одно убийство?

– Да, и опять в лесу. Так что нужны абсолютно все. Вы идите скорее, он вроде поуспокоился. – Елена кивнула в сторону открытого кабинета.

Весь стол Горелова был усыпан бумагами. Он как раз копался в документах, когда Вика перешагнула порог. Сергей Александрович даже не посмотрел в ее сторону.

– Ерсанаев, у тебя вроде урок анатомии сегодня, так? – Голос был как после ночной пьянки, координация как после бессонной ночи. Папка выпала из рук и шлепнулась на пол.

– Так точно, – сказал вошедший следом Никита.

– Отменяется, сейчас поедешь на место происшествия с капитаном, чин чином осмотрите все еще разок. Если что заметишь – сразу звони. Потом сюда, у нас будет допрос свидетелей. Ясно?

– Так точно, – сказал еще раз Никита.

– Тогда топай.

Вика повернулась и хотела выйти с Ником, решив, что после вчерашнего Горелов будет ее игнорировать.

– Ты куда пошла, Старостина? Кругом.

Вика выдохнула, это шутовское командование сейчас выводило ее из себя. Смотреть на Сергея Александровича она не могла.

– Ты, Старостина, обещала помочь. Все еще в силе? – Горелов обошел стол и оказался прямо напротив – посмотрел на кофе, улыбнулся чему-то.

– Отчего же нет? – Вика пересилила себя и взглянула ему в глаза.

– Тогда вот, держи. – Он протянул ей ключ и бумажку. – По телефону ничего не пиши и не звони, жди меня, я постараюсь приехать к вечеру.

Вика удивленно подняла брови. Она держала в руках ключи от квартиры и бумажку с адресом Сергея Александровича.

– Там все папки, изучи и подготовь мне отчет.

– По форме? Может, еще табличку в «Эксель» заполнить? – не выдержала она.

Горелов ухмыльнулся.

– Ты извини, что вчера…

– Если это все, я пойду, – остановила его Вика и отступила.

Горелов наклонил голову, внимательно посмотрел на Вику.

– Это все, – ответил он.

На выходе Вика остановилась и спросила:

– Могу я глянуть на место происшествия хоть одним глазком? – Она понимала, насколько глупо перечить распоряжению, но зуд по работе брал верх.

– Нет, сейчас, как ни странно, нам надо идти на опережение и искать убийцу.

– Эти дела связаны? – серьезно спросила Старостина.

– Хуй знает, там вообще нет следов. – Горелов покачал головой. – Но мне сейчас важно, чтобы ты изучила бумаги, понимаешь?

Вика кивнула, хотя она в корне была не согласна с таким раскладом.

– Не слышала? – напирал Горелов.

Не ответив, она вышла, громко хлопнув дверью. В спине, по ощущению, были выжжены две дырки от чужого пронзительного взгляда, но Вике было не до его выкрутасов. Вчера хватило с лихвой.

Вика вышла из маршрутки и ощутила челнинский жар.

«Сейчас бы на пляж, – пронеслось в голове, – а не вот это вот все».

Горелов жил на Студенческой, недалеко от памятника «Родина-мать». Это была монументальная скульптура в виде женщины-феникса, оберегающей солдат. Вечный огонь у подножья и до боли знакомые с детства красные гвоздики. Памятник, по мнению Вики, был уродливым и жутким, если так можно было сказать о народном достоянии: громоздкий, гнетущий, с суровым лицом. В газетах писали, что скульптор в итоге сошел с ума. Что ж, все здесь было не слава богу… Набережные Челны – это следы СССР, город, построенный на берегу Камы, ранее город Брежнев. Куча однотипных панелек, покрашенных в неприятные аляповатые цвета, КамАЗ, у которого начались проблемы с две тысячи восьмого. Как, в принципе, и у большинства мелких чепэшников – их тогда так называли, это потом все стали резко ипэшниками, бизнесменами. Нормальные запчасти – шестеренки, матрицы – стали заменять китайским говном. Зато дешевым.

Вика отмахнулась от воспоминаний и перешла дорогу. Жар асфальта под ногами словно разъедал подошву. Подмышки вспотели, и Вике чудилось, что от нее воняет, а может, и не чудилось.

Город был поделен по старым строительным адресам на комплексы, заблудиться сложно, это не сорок пятый, где свернул к нужному по виду дому, а дальше – еще один такой же. Сколько раз Вика путалась и, подходя к подъезду подруги, понимала, что свернула не туда. Это потом она научилась отличать ее подъезд по вывеске, что болталась сверху: «Челны ЛТД». Потом, правда, вывеску сняли, и пару раз она плутала, пока не нашла новый ориентир – булочную у остановки.

Во дворе кричали дети, на детей кричали мамы, потому что папы редко кричат и редко гуляют во дворе с детьми. У подъездов сидели бабушки. При воспоминании о бабушке нахлынула тоска, захотелось покурить, что Вика и сделала. Бабульки у подъезда сразу заприметили ее и начали шептаться. Старостина осмотрела себя и, не найдя ничего неприличного, продолжила курить.

Мимо прошел молодой парень в черных брюках, белой рубашке в полоску и начищенных туфлях. Он пару раз мимолетно взглянул на Вику, но, поймав ее взгляд, отвернулся.

«По логике вещей и логике кодекса гопников, пытается понять, живу я тут или нет», – подумала Вика.

Когда тот обернулся еще раз, в голове словно дернули за колокольчик. Вика решила подождать, не понравился ей его взгляд. И действительно, не зря: парень дошел до угла, скрылся, а затем появился уже в сопровождении, с двумя молодцами, словно из ларца, в похожих рубашках и туфлях.

– Так. – Вика потянулась к телефону и привычным жестом навела камеру прямо на подходивших ребят.

Тот, что был первым, увидел, что их снимают, и толкнул локтем второго.

– Э, ты че делаешь? – раздался крик, и Вика закатила глаза, жалея, что у нее просто нет какого-нибудь липового удостоверения, чтобы в нос таким наглецам сразу его тыкать.

В Старом городе все еще царили старые порядки. А Старый город начинался ровно с того места, где раньше жила Вика, за шестьдесят вторым комплексом. И тянулся по проспекту Мира, в сторону КАМПИ, ЗЯБ и ГЭС[9]. А от шестьдесят второго в сторону «Торгового квартала» и «Омеги» – Новый город. Так вот, здесь, в Старом городе, все еще жили как в девяностых-нулевых. Вика ненавидела бывать здесь.

Парни прибавили шаг, и Вика едва не расхохоталась, подумав, как они напоминают ей Малфоя с Крэббом и Гойлом на челнинский манер.

– Э, слышь, ты чья будешь? – повторился крик, и Вика бросила окурок, не потрудившись его даже затушить. Но продвинуться к дегенератам ей не дал окрик сбоку.

– Дочка, иди-ка сюда. – Окликнувшая ее бабушка привстала с лавочки, опираясь на тросточку. – Да-да, помоги-ка.

Бабуля выглядела лет на восемьдесят, но в ее железном слове «дочка» металла было больше, чем в Гореловском «ясно?». Поэтому Вика не задумываясь направилась в ее сторону.

– Вам помочь? – спросила Вика, не спуская глаз с троицы.

– А, не, ты просто руку возьми мою. Ты к кому, дочка?

– Да я, вообще-то, во второй подъезд, – ответила Вика, смутившись. Неужто бабуля дернула ее ради праздного любопытства?

– Второй, говоришь? Нин, слышь, ты проиграла, к Сережке, видать.

Челюсть у Вики так и упала на слове «Сережка». Она посмотрела внимательно на бабушку и все же протянула ей руку. Старушка то ли засмеялась, то ли закашлялась.

В этом Вика тоже вспомнила бабушку: как ее худая старческая рука с пластичной кожей цеплялась за ее предплечье, как она наваливалась всем телом, хотя веса-то в этом теле оставалось не больше пятидесяти килограммов. Так бабушка по ступеням когда-то выходила посидеть на улице. Потом ей перестало это нравиться, она говорила, что с соседками не о чем разговаривать. А одна из соседок просто говорила, что бабушка Вики вечно жалуется и всем недовольна. Кто ж тогда знал, почему бабушка всегда была такая.

– Ты это, поменьше пялься на этих даунов, тьфу ты. Это лихие наши, все им неймется, и так воруют все, что плохо лежит, еще и девчонок запугивают. Но то дело наши, у каждого свой защитник. А ты вон какая краля, притопала сюда, стоишь, куришь.

– А что, курить запрещается по закону? – спросила Вика и почувствовала, как милая старушка вцепилась в нее ногтями.

– Курить можно! А вот перед Саньком нашим красоваться нельзя, он тут всех девок метит и, если свободная, – гулять водит. Но ты не переживай, раз к Сереже, то отстанут мигом. Тут уж всем давно пора привыкнуть, что самые красивые девки сами к Сережке ходят, а то и на машинах приезжают. Сдался он вам… Понимаю, красивый, но да проблемный уж больно.

Бабулька подвела Вику к скамейке и громко вздохнула.

– Ну, кумушки, двигайтесь! – скомандовала она соседкам, и одна сразу же подскочила и, помявшись, отошла в сторонку.

Вика же посмотрела назад и увидела, как пацаны ушли, видимо решив не тягаться с бабками. И верно, с бабками даже в СК никто не стал бы тягаться.

– Спасибо вам, я бы и сама справилась, но спасибо. – Старостина выдавила улыбку и решила воспользоваться случаем, продолжив разговор: – А можно вопрос?

– Ну давай. – Глаза у старушки были маленькие, востренькие; так и заблестели, когда Вика задала вопрос, – попалась на удочку.

– А почему он проблемный-то, Горелов?

– Как-как, говоришь, Горелов? – Бабушка удивленно всплеснула руками. – Все же взял, значит, мамкину фамилию, смотри-ка. А мы его тут по-старому все зовем.

– Это точно, а я и не знала, – сказала вторая бабушка и покачала головой. – Царство ей небесное.

– Ну тебя, по самоубийцам царство не поминают, – подала голос третья и скукожилась, как бы делая вид, что в разговоре она участия не принимает.

– Горелов-то твой – он Шагунов, вообще-то, по батюшке, но там батюшка таких дел натворил: по слухам, довел мать-то до самоубийства, вот Сережка теперь и Горелов, видимо, как ты говоришь. А проблемный – потому что папка его так бил, что весь двор грозился милиции рассказать.

– А почему не рассказали? – Вика слегка опешила.

– Почему-почему, – вдруг опять запричитала третья бабушка, – потому что отец у него краповый берет был, кто с таким свяжется? У него ж голову отшибло, так он пил тут, что все по дворам прятались, когда у него белочка начиналась.

Вторая закачала головой, как болванчик, и обхватила себя руками, сильнее закутавшись в вязаную кофту. Вика еще подумала, как ей не жарко, но потом вспомнила, что у стариков всегда кости мерзнут.

– Ну а Сережа, что уж тут, Маш, да, скрывать? – спросила самая бойкая. – Да в синяках он ходил, ну.

– В школу придет, а наши внуки и говорят: Шагунов, мол, с тем подрался, Шагунов, мол, того отлупил. Мы-то сначала, дурьи наши головы, не понимали, что он специально нарывался, чтобы никто не подумал на отца, иначе бы социальных работников позвали.

– А почему, если ему дома так плохо жилось, он прикрывал отца? – спросила Вика и уже сама поняла ответ. – Из-за мамы?

– Да, он в итоге с ней и был в тот день. И, ну… – Морщинистое лицо старушки скуксилось, и она поджала губы.

– Ну че ты, сказала «А», говори и «Б», – затараторила вторая бабушка, ерзая, и вскинула на Вику взгляд маленьких черненьких глазок. – Отец, Сашка-то, довел мать, да вроде как и запер там Сережу с ней, а ключи забрал. И поговаривают, что Сережа-то не один день, а вроде как два дня с трупом в квартире был. Мы ж не знали, это потом Сашка вернулся – отпер их, а там…

– Что? – Вика не сдержалась и от ужаса почти вскрикнула. – А почему отца не судили? Это же незаконное лишение свободы!

– Так у Сашки-то друг высокопоставленный был, пожалел. Они служили вместе, Афган прошли. Миша, помнишь? Да как уж его не помнить, Ерсанаева, молодцом мальчик был, золотце.

– Как вы сказали? – Вика не могла поверить своим ушам. Это же была фамилия Ника, а у него отец генерал.

– Ну-ну – погонами и прикрыл все.

– Ну-ну. А Сережка потом года два молчком, да что уж там.

– Ой, то-то Сережка и не успокоится. Мамка ой как его любила, да какая красавица была, не сыскать таких.

Не отрываясь от разговора, Вика потянулась к пачке, но вовремя остановилась: третья бабулька бросила на нее неодобрительный взгляд.

– А отец Сергея Александровича где сейчас, тут еще живет? – спросила Вика, зная, что вряд ли бы Горелов тогда дал ей ключи. И все же хотелось убедиться, что она не наткнется на этого алкаша.

Бабульки замолчали. Первая посмотрела на вторую, проверяя, скажет та или нет. Затем посмотрела на третью, но та отвернулась и покачала пальцем: как бы «нет-нет, не дождетесь».

– Умер, – ответила первая, понимая, что ей отдуваться.

– А давно? – спросила Старостина.

– Ну чего уж. – Бабушка взмахнула руками, словно указывая на небеса. – Вот как восемнадцать стукнуло Сережке, так и помер. Напился до ожога пищевода и помер. Мучился вроде как несколько дней, соседи крики слышали, но привыкли – думали, буянит. А он там волком выл от боли.

– Глаза, говорят, вылезли из орбит, – тихо прошептала вторая бабушка.

– Типун тебе, чего несешь, какие орбиты! – не выдержала первая.

– Подождите, как только стукнуло, говорите, это что же, после дня рождения?

– Да вот тут-то и загадка, милочка, что аккурат спустя день или в сам день рождения, не помню уж.

Вика переварила сказанное, не решаясь озвучить то, о чем подумала. По закону, если бы отец умер раньше – Сергея Александровича бы забрали. А тут удачно: и отца нет, и совершеннолетие, и квартира по завещанию…

Вику словно обдало холодом, она поежилась. Бабульки примолкли: поняли, что ляпнули лишнего. Одна только недовольно чмокнула губами.

– Ну ладно тогда, спасибо вам… А мне пора, – проговорила Вика, вставая.

Она уже почти ушла, как в спину ей едва слышно донесся голос старушки с маленькими черными глазками:

– Эти кумушки не говорят, а я скажу все же. Шагунов, может, и дурной был, да вот Горелова – ведьма, это точно. Такой красоты девка была, стольких с ума свела. Да и Шагунова она из семьи почти увела, а девке бывшей той устроила выкидыш. Ты там в квартирке-то поосторожнее. Нет там житья никому, кроме ее любимого Сереженьки. А то, что он, может, отца-то своего и сам, ты не думай. Это та ведьма все, она из него душу сосала, выжидала, чтобы Сереженьку не бросили в детдом. Но Сережки ты бойся. Дурной он, вся семья его проклята, черный рок на нем ведьмовской. Кровь с гнилью.

– А вот за это отдельное спасибо. Хорошо, что свечку с собой взяла, – сказала Вика, едва скрывая улыбку, и пошла дальше.

– Смейся-смейся, дурочка, а плакать горько из-за него будешь.

Старостина хотела обернуться и высказать чокнутой старухе все, что в голове сидело, да сзади уже и без того послышались плевки. Мол, старая совсем с ума сошла, такие вещи говорить, что сахар у нее, видно, поднялся, что уж лучше бы молчала, как всегда, чем такой чепухой девочку пугать.

С тяжелыми мыслями Вика подошла к подъезду и, не заметив, что из-за угла за ней по-прежнему наблюдает пара глаз, приложила зеленую таблетку к домофону. Дверь была тяжелая, и ее пришлось рвать на себя.

«Пум-пум-пум…» – раздалось тягостно, и Вика зашла внутрь.

Подъезд был окрашен совсем недавно. Запах стоял странный: смесь сырых лесных грибов с ацетоном. Стены были, конечно, зеленые. Вика с детства задавалась вопросом, на сколько лет вперед управляющие компании закупились этой дрянью.

Неровные слои, разделенные потолком и отступавшей сверху, сантиметров на шестьдесят, такой же белой полосой, поглощали любую фантазию. Ступени старые, стоптанные, покатые. Растянуться на таких было раз плюнуть. Под ложечкой засосало.

«Бабушка так и растянулась однажды».

Третий этаж мало чем отличался от предыдущих двух, кроме разве что особой чистоты и обилия цветов у подоконника. Между цветами стояла пепельница. Вика усмехнулась: пепельницей служила глубокая плошка в виде обезьянки, у которой распилили череп пополам. Наконец-то можно было нормально покурить.

– Болтушки, – проговорила она, вспоминая бабулек на лавке.

Щелкнула полупрозрачной красной зажигалкой. Ролик пару раз скользнул по пальцу и застрял. Вика еще раз провела по колесу.

– Черт бы тебя побрал. – На этих словах огонь вспыхнул сантиметров на восемь вверх, и Вика едва успела отвести лицо.

Обезьянка на подоконнике словно насмехалась, ее рот, искаженно растянутый в улыбке, был подведен красным. Теперь она уже не казалась милой и смешной.

– Ну тебя, – психанула Вика и решила покурить в квартире, подумав, что вряд ли заядлый курильщик Горелов будет против, а если будет – потерпит.

Дверь его квартиры выделялась на фоне других. Она была из темного дерева, с хромированной ручкой. Вид портили только неровно покрашенные коммунальщиками откосы. Подтеки сверху в виде застывших капель были самым ярым свидетельством их самоуправства.

Ключ-бабочка три раза повернулся по часовой стрелке. За порогом Вика не обнаружила коврика и смущенно осмотрела коридор. Слева располагалась галошница, в ней ровным рядом стояли фирменные кроссовки, туфли и даже мокасины, при виде которых захотелось похихикать. Вика представила, как Горелов носит их на босу ногу, довершая образ брюками чинос или шортами с поло. На работу Сергей Александрович редко надевал что-то эдакое, поэтому Вика очень удивилась столь богатому выбору.

Пол на первый взгляд был чистым, и Старостина решила поступить так, как делали у нее дома: разулась и оставила свою обувь у порога.

Над галошницей висели крючки, справа от нее – зеркало. В зеркало чужого дома Вика смотреть не стала – плохая это была примета. А вот увидев кожаную куртку, ненароком потянулась к ней и зачем-то прикоснулась. Жутко захотелось вдохнуть запах с ворота… Испугавшись этой мысли, она прошла дальше.

Типичная однушка типичной панельки. Слева – гостиная. Стены серого оттенка, под ногами ламинат орехового цвета. Минимум мебели, максимум пространства. Справа – маленькая кухня, но с очень крутым, по мнению Вики, гарнитуром и барной стойкой. Вдоль металлической опоры висели бокалы, на решетке стояли низкие стаканы под виски, а снизу – пепельница, обычная стеклянная, с выемками для сигарет. Настоящая отрада для глаз. И да, она была чистая. Вика вообще удивилась чистоте и порядку, что царили в доме. Для холостяка это редкость. Ради интереса она даже провела пальцем по открытой кухонной полке – ничего. Никакой пыли.

В комнате стоял кожаный диван бежевого цвета, напротив него – большой телевизор, шкаф для одежды и комод из «Икеа». В углу – книжный стеллаж. Пальцами Вика пробежалась по корешкам книг и улыбнулась, увидев собрание сочинений Джека Лондона в красной обложке с золотым тиснением. Рядом – Стивенсон, Жюль Верн и, конечно, Артур Конан Дойл. На верхней полке в мягкой потрепанной обложке нашлись Фрейд, Ницше, Юнг, Аристотель и даже Пруст, которого Горелов не читал – так он говорил. Пособие «Как читать по лицу и мимике», «Искусство лжи» и «Трансерфинг реальности» Вадима Зеланда – чего здесь только не было… Не хватало Чейза, что было непростительно, но «Властелин колец» мог реабилитировать даже это. Вообще, Вика очень удивилась, что у Сергея Александровича такая библиотека.

Взяв «Время не ждет» Лондона, она раскрыла ее и, не услышав хруста, довольно кивнула головой: значит, читал. Вика помнила полки тети с Герценом и Дрюоном. Возьмешь книгу – а она даже ни разу не раскрывалась. Так, для красоты стоят монументы, и все.

Неожиданно из середины книги выпал засушенный цветок. По форме и желтоватому цвету трудно было догадаться, но ей показалось, что это пион. Такие росли у бабушки, и в детстве Вика обожала зарываться в цветочные клубочки носом и вдыхать их свежий аромат. Только однажды она чуть не всосала огромного паука, который прятался в соцветии.

Вика наклонилась и подняла цветок. Безумный страх сковал тело, и она резко обернулась. Позади никого не было. Только показалось, где-то сверху раздаются шаги. Вика вновь посмотрела на цветок и отпрянула. В руках был вовсе не бутон, а засохшая мертвая бабочка с огромными крыльями, похожими на причудливые лепестки. Вика дернула рукой, и бабочка упала вниз. Одно из крыльев оторвалось и, ненадолго зависнув в полете, приземлилось где-то под комодом.

– Вот дуреха, и не стыдно, а? – обратилась она к себе и наклонилась, выискивая упавшее крыло.

Как ни странно, она ничего не нащупала. Пришлось лечь на пол. Похлопывающими движениями она ерзала под комодом, пока не почувствовала, что наткнулась на что-то. От усердия и растяжения Вика даже закусила язык. Это что-то было холодным, мягким и… Она вскочила на ноги, тяжело дыша. Еще секунду назад что-то сжало ее руку. Сухое, холодное и костлявое.

– Блядь, – прошептала Вика. – Старостина, так и до дурки недалеко.

Она хотела вновь наклониться к комоду, вооружившись фонариком на телефоне, но какой-то звук в коридоре отвлек ее. Сперва она подумала, что вернулся Горелов, и вышла встретить его, но в проходе никого не было.

– Что за хрень, господи! – произнесла она и глянула в глазок. Но и там никого не было. Вика отошла от глазка в растерянности. Какой-то шаркающий звук и то ли вздох, то ли сип все же прозвучал оттуда.

Вика вновь тихо подошла к двери и заглянула в круглое отверстие. Сначала она ничего не смогла рассмотреть, потому что теперь кто-то с той стороны так же прильнул к глазку и смотрел на нее в ответ. Вика отпрянула. Все внутри похолодело. Она посмотрела на замок, сомневаясь, точно ли его закрыла. Убедившись в этом, она успокоила дыхание и в третий раз решила посмотреть в глазок и пригрозить полицией. Но на этот раз ей открылась пустая лестничная клетка. Старостина даже открыла дверь, яростно желая ударить того, кто только что пытался пошутить над ней. В подъезде стояла тишина.

– Значит, все-таки дурка, – проговорила одними губами, но тщательно проверила обороты замка, когда закрывала дверь.

Вика вернулась в комнату, решив выбросить из головы все лишнее и заняться наконец делом. Ее взгляд упал на комод, где грудой лежали документы и папки. Она сразу заметила кучу бумаг, которая выбивалась из царящего в квартире порядка, но нежелание копаться во всем этом упорно отводило ее. Ну что она теряет? Нехотя Вика подцепила верхнюю темную папку и прошла на кухню, решив сперва выкурить сигарету. Барный стул уныло сипнул, да-да, именно сипнул под весом Вики. Щелчок – и зажигалка зажглась с первого раза.

– Вот же дрянь ты, – обратилась она к ней.

Глаза сразу же наткнулись на обнаженное тело юной девушки. Вика по привычке осмотрела детали: синий след с багровыми пятнами – асфиксия, – наручники на лодыжках и порванные в области промежности джинсы.

– Черт. – Она отвела взгляд.

Когда-то она читала об этом деле. Тогда не любили упоминать, что и в силовых органах были убийцы, только после дела Шипилова все стали говорить об этом открыто. Ангарский маньяк стал вишенкой на торте, ну а это – вишенкой Челнов.

Прилежный и очень перспективный курсант, который попал в силовые органы. Спустя несколько лет блестящей службы его поймали у трупа подростка, вот только, по его словам, это сделал напарник. Следов на теле не было, а напарник как сквозь землю провалился. Хотя да, по ДНК и биоматериалам, именно напарник изнасиловал девочку.

«При допросе волновался, потел, отводил взгляд. Упорно не смотрел на фотографию. Зачем-то все время чесал подбородок, потом соседи сказали, что вернулся как обычно. А если врет жена, что ночевал дома?» – пометка мелким и острым почерком. Вика провела рукой по записям.

И он врал. Напарника нигде не было, и Горелов решил сыграть на допросе, якобы они нашли тело. Шутка ли – сработало. Допрашиваемый перепугался, но потом взял себя в руки и спросил лишь где. Косвенных улик хоть отбавляй, но как с ними к прокурору?

– А вот к Алиеву можно было, – пробубнила Вика.

Возбудили дело, предложили сделку, блефовали по сути, но сработало. Нашли тело напарника. Подозреваемый под страхом смерти заставил его изнасиловать девочку. Всегда хотел это сделать, но решил для начала посмотреть. Напарника, ясное дело, пришлось убрать.

«Бэтмен и Харви Дент[10]», – подумала Вика, глядя на все дела, что за эти годы состряпали Алиев и Горелов. Вика вернулась в комнату, взяла еще пять папок и с ними вошла в кухню. Всего их было, на глаз, штук тридцать. Да и этого предостаточно. Но где-то среди этих дел был тот, кто жутко мечтал отомстить Горелову. Убийц в погонах было двое, для такой стопки – это много. Насильников – почти половина, из них еще половина – педофилы. Процент дел с педофилией был крайне высок, особенно нераскрытых: многие преступники жили и всю жизнь выглядели как примерные семьянины, у детских садиков не ошивались, но уговорами и обманами ловили в сети детей, за которыми следили меньше всего.

Тут-то Вика и наткнулась на то самое дело, руки задрожали. Доказательств не было от слова «совсем», кроме того, что как раз у садика его и видели пару раз. Следов никаких, алиби – прочное. Репутация – идеальная. Горелов сорвался: на допросе он избил подозреваемого до полусмерти. Пешкова.

– «Показания получены под психологическим давлением и угрозой жизни», – зачитала Вика.

Его отпустили. Повторно можно было привлечь только на новом деле. Сколько ему? Примерно сорок пять.

– Вполне может быть, но за что мстить, он же благодаря Горелову-то и не сел.

Вика отложила папку и пролистала оставшиеся, отложив из них одну, где говорилось об убийстве девочки из цыганской семьи. Дело так и не было раскрыто. Горелов все копал, думал, что это свои же и сделали, – не докопался. Но цыгане – народ мстительный.

Было еще одно, бизнесмена. Жена дома поскользнулась на мокром полу и раскроила череп. Но на голове и теле были множественные синяки. Бизнесмен сказал, что они любили пожестче и показал свои шрамы от ногтей супруги и синяки. Вот только всем и так ясно было, чем такие игры заканчиваются. Но дело закрыли по-тихому, даже Динар не смог ничего сделать. Однако обвинение подпортило репутацию, и бизнес прогорел.

– Подходит, – подумала Вика.

Оставалось только проверить, жив этот бизнесмен еще или нет. Папку с делом Пешкова Вика держала пока в руках, не понимая, куда распределить. Документы жгли руки, раздражали, как и фотография этого Дмитрия.

Вернувшись в комнату, Вика подняла все папки и переложила их на журнальный столик, сама с шумом плюхнулась на кожаный диван. Тот сразу же недовольно заскрипел, противясь ее существованию.

Вика взяла папку и решила прилечь. В квартире, на удивление, был кондиционер, но Старостина не стала его включать: не любила искусственный воздух. Лучше потерпеть шум машин и крики детей со двора, чем потом лечить горло и наматывать на кулак сопли.

Удобно разместившись, она принялась штудировать дела дальше. На десятой папке глаз замылился. Вика уже не смотрела фотографии – сразу шла по записям, пыталась найти причины, зацепки. Но ничего толком и не было. Либо фигурант дела много лет сидел в тюрьме, либо уже умер.

После четырех часов начало клонить в сон. Сначала Вика боролась как могла, даже заварила себе кофе. Сонливость никуда не ушла, теперь к ней присоединился еще и голод. Но раз уж Горелов бесцеремонно дернул ее сюда, значит, она может бесцеремонно дернуть у него что-нибудь из холодильника. Чем она и не преминула воспользоваться. Но холодильник был идеальным по меркам холостяка: пустым. Пара зеленых яблок, которые Вика терпеть не могла – от них у нее всегда резало живот и болел кишечник, – не в счет. На верхней полке притаилась пачка творога, его она тоже не выносила.

– Бе, ну и гадость, – высказалась Вика вслух.

От сигарет уже мутило, и она бросила пачку на кухонную столешницу.

Выйти из квартиры она не решилась, – чего доброго, опять бабки на уши присядут, – поэтому завалилась обратно на диван и продолжила изучать документы. Постепенно синие чернила выстроились в кривой рисунок, и папка, как в замедленной съемке, мягко и нежно упала на грудь.

В полудреме Вика слышала недовольный цокот настенных часов: «цок-цок-цок». Почему же все говорили, что они тикают… «Тик-так». Нет, «цок» больше похоже на правду. За этими размышлениями Вика незаметно погрузилась куда-то вниз, в темноту.

Из леса шло оно. Большое, мохнатое. Вика испугалась и, как в детстве, решила спрятаться за дерево. Она еще думала забраться на него, но это же сосны – не за что схватиться. Ствол был бархатным, и Вика, прикоснувшись к нему, почувствовала, как частицы коры впиваются ей в кожу. Она завороженно рассматривала ладонь, на которой проступили крохотные капельки крови. Они падали на землю с громким «цок». Вика поднесла руку ко рту и языком провела по шарикам. Горло схватило, начало жечь. Вика закашлялась, чувствуя, как изнутри подступает что-то ужасное. Ужасное расползалось, заполняло, рвалось наружу. Согнувшись пополам, она выглянула из-за ствола, понимая, что зверь ее все равно заметит. Зверь вразвалку уходил вдаль, словно паря над землей, пока не превратился в бесформенное нечто.

– Кто ты? – просипела Вика, чувствуя, как стягивает глотку, как становится тяжело дышать.

– Ты кто? – эхом долетел звук до Вики.

Из нее потоками выходило что-то густое и черное. В спине ныло, дышать было нечем. Старостина закричала, и звук вырвался из нее сквозь боль. Выпрямившись, она оторвала руку от дерева. Еще немного – и ствол вобрал бы в себя ее пальцы и запястье, слившись с ними в единое целое. Дерево не перенесло разрыва, оно потянулось за рукой Вики и с треском разорвалось на щепки. Тысячи кусочков застыли в воздухе, формируясь в пушистые клубочки, как бархат, как кровь. Из них появились мелкие перышки. И вскоре тысячи ворон закружились вокруг нее, создавая воронье облако.

Вика продиралась вперед, крылья били по лицу, по телу, наносили удары. Ноги засасывало в черное нечто. Она попыталась раскрыть руками просвет впереди и увидела на горизонте фигуру женщины. Та мелькала, как шум в телевизоре, помехами.

– Стойте! Помогите! – сипела Вика.

Но фигура растворилась в шуме, и на ее месте появился силуэт поменьше. Он поднял вверх длинные руки-тени и, зажав уши, закричал:

– Вика, помоги!

Вика узнала этот голос. Не могла не узнать. Это был Коля, она вспомнила, что ведь так он и кричал, когда она… Когда она убегала.

– Нет!

Сил не осталось, и Вика упала. Черное нечто радостно касалось одной руки, затем другой, лаская тело. Нога, еще нога. Языком обвило бедра.

Фигура мелькнула над Викой, и она увидела черные смоляные волосы и красивое девичье лицо. Шум и фигура исчезли. Силуэт вдали давился криком. А Вику тащило вниз. Она не сопротивлялась, что-то давило на грудь. Сип переходил в стон. А потом девушка, та самая, смеясь, встала из-за костра и пошла… пошла.

– Стой! – крикнула Вика, и девушка остановилась. Черное нечто стояло за стволом и ждало.

– Стой! – Вика потянула к ней руки, но девушка пошла дальше.

Удар. Шмуркфх. Тень мелькнула между деревьями. Напоследок нечто взглянуло на Вику, словно видело ее, а потом исчезло.

Что-то потянуло Вику наверх, силой дернуло и вытащило из толщи воды. Захлебываясь, Вика открыла глаза и глотнула воздух. Сердце стучало в груди, шум давил в ушах. Перед ней возникло чье-то размытое лицо – Горелов?

Вика дрогнула и прижала ладони к груди. Она ощупала шею, проверяя, нет ли там чего-то, что мешало дышать. Это лицо глядело жадно, оскалив зубы. Вместо зрачков – белки глаз, из которых кровавым ручьем текли слезы. Руки сжимали ее горло, впечатывая в подушку. Вика дернула ногами, стараясь со всей силы оттолкнуть того, кто душил ее, пока не поняла, что это был… Горелов. Вика вскрикнула и проснулась.

– Все хорошо, это был сон, – сказал он, мягко и осторожно погладив ее по плечу. Вика не могла говорить, реальность все еще не собиралась воедино. От стыда она закрыла лицо руками. На секунду даже задумалась, а не он ли ее душил сейчас.

– Кофе будешь? – как ни в чем не бывало спросил Горелов. И продолжил, не дождавшись ответа: – Думаю, ответ положительный.

– Ну и квартирка у вас, – Вика попыталась отшутиться.

– Ага, есть такое. Но ты не бойся, домовой у меня прикормленный, я ему периодически молоко оставляю.

– Смешно. Черт, это от жары, видимо, разморило, извините. – Наконец-то она пришла в себя и смогла сесть. Тело было мокрым от пота.

«Хорошо хоть диван кожаный, следов не видно», – подумала она.

Вика поднялась и с тяжелой головой пошла в ванную. Лишь под потоком холодной воды мысли встали на место. Виной тому остатки сна или головокружение, но ей показалось, что в отражении зеркала, позади нее, расплывается пятно, похожее на силуэт человека.

– Черт, черт, черт. – Вика осторожно проверила линзы и поняла, что одна из них свернулась. Ей срочно были нужны капли.

– У вас нет, случайно, капель для глаз? – крикнула Вика из ванной. – Желательно увлажняющих, – добавила она и поняла, насколько глупо это прозвучало.

Шуршание из кухни, потом стук в дверь.

– Можно?

– А, да. – Вика впустила Сергея Александровича; тот принес ей знакомую зеленую коробочку.

– Вы что, тоже носите линзы?

– Нет, это для гостей. Держи, – прочистив горло, сказал он, и Вика взяла средство, вспоминая о запасных щетках в ванной у Ника. Кажется, все современные мужчины были настроены на поток девушек с разными потребностями. Скорее всего, и прокладки где-то здесь спрятаны.

Кухня тонула в багряных лучах уходящего солнца. Закат такого цвета означал, что следующий день будет прохладным. Вика посмотрела на часы, и у нее отвисла челюсть.

– Уже половина девятого? Я проспала больше трех часов?

Горелов скептично огляделся.

– Надеюсь, дела изучить ты успела… И выспаться, конечно.

Вика неловко села на стул.

– Дважды «да», – ответила она.

– Завтра, видимо, жара спадет, – сказал Сергей Александрович.

Их диалог был похож на танец двух ужасных танцоров, что постоянно наступают друг другу на ноги.

– Ну, нашла чего? – Горелов вел себя как обычно, но была в его словах осторожность.

Вика вспомнила разговор в кабинете и подумала, что какое-то время струна между ними будет натянута.

– И да, и нет. Ну, во-первых, бизнесмен – что с ним? Он жив еще?

Горелов посмотрел на дело, затем на две стопки – большую, с теми делами, которые Вика отвергла, и на маленькую. Он кинул папку на большую стопку.

– С ним все замечательно, переехал в Казань, открыл автомастерскую, нашел восемнадцатилетнюю, заделал ей детишек.

– Так, хорошо.

– Кушать будешь? – Горелов показал на пакет на столе. – Там пироги разные, я взял всего понемногу.

– Вы вообще нормально питаетесь? – спросила Вика, не подумав.

Горелов усмехнулся:

– Питаюсь, не переживай.

– Я и не переживаю, – пробубнила она.

Тем временем Сергей Александрович встал, достал тарелки и разложил на них пирожки. Не стесняясь, Вика схватила первый попавшийся и, откусив, поморщилась. Горелов пальцем прошелся по корешкам большой стопки. Увидев, что Вика отложила пирожок и медленно жует, забрал у нее тарелку и посмотрел на начинку.

– Беккен с капустой, не любишь?

Вика с трудом проглотила кусок, мотая головой и запивая огромным глотком горячего кофе с молоком.

– А я люблю, – сказал он и откусил от этого же пирожка.

Вика глотнула еще кофе и посмотрела на него. Перед глазами все еще стояла та сцена из «Джумбы». Стыдно признаться, но она постоянно думала об этом. О тех проклятых босоножках…

Горелов жевал пирог, затем хлебнул из кружки. У него были темные загорелые руки и широкие ладони. Вика отметила в который раз, что ногти идеально подрезаны и, скорее всего, даже подпилены. С одной стороны, практично, с другой, судя по квартире, у Горелова явно бзик на тему чистоты.

– Сергей Александрович, – осторожно начала Вика. – А вы вариант того, что это сделал Рус, вообще отметаете, да?

Горелов перестал жевать и резко ответил:

– Во-первых, на проволоке нет отпечатков Руса, а во-вторых – нет мотива, да и с чего бы он тогда сам нам позвонил?

– Просто странно…

– Что странно? – еще резче спросил Горелов.

– Ну что он так рядом живет, – сказала Вика и, подумав, продолжила: – Я не вижу, у кого могла бы быть причина вам мстить, кроме цыган разве что. Вы с ними еще пересекались где-нибудь?

Горелов повернулся к Вике:

– Да, пересекался. Один из них меня подкараулил на улице и посоветовал держаться подальше от табора, передал, что скоро они уйдут, а девочку нам все равно никогда не найти. Но он тоже думал, что кто-то из своих, и сказал, что за время, пока он рос, постоянно кто-то пропадал. Неповиновение для цыган наказуемо. А девчонка вроде как хотела сбежать с русским.

– Охренеть, – выдавила Вика. – И все, вы оставили это дело?

– А что ты предлагаешь? Нет тела – нет дела. Они не граждане РФ.

Вика жадно отпила кофе. В груди расцветало недовольство. Сознание рисовало страшные картины истерзанной девочки.

Горелов еще раз прошелся рукой по папкам и с шумом втянул воздух.

– Короче, вижу, что ты пришла к тем же выводам, что и я. – Он положил ладонь на единственное дело, которое лежало посередине.

– Только не понимаю, кто хотел отомстить? Кто-то, кто пострадал после или до?

Горелов схватил еще пирожок и съел его в три укуса. Вика заметила, что грудь у него поднималась под рубашкой часто. Он словно вгрызался зубами в булку. Закончив с едой, он схватил пачку и достал сигарету.

– Блядь! – Пачка с шумом упала на пол.

Горелов резко встал и, будто загнанный в клетку зверь, зашагал по кухне. Вика сжалась. Приступ гнева был слишком внезапным.

– Это я, это все моя вина, я не сдержался тогда! Это сучье дело единственное, как бельмо, а этот урод… Блядь, он еще и разбогател, он же теперь еще и гребаный блогер. Представляешь? Интервью ездит в Москву давать. Пиздец, угадай, где он живет?

– На нашей «Рублевке»? – прошептала Вика, не зная, как ей сейчас себя вести.

– Этот гондон умен, он много путешествует, стал популярным в каком-то смысле.

– Вы следили за ним эти годы?

– Я – нет, у меня предписание не приближаться к нему. Он быстро все устроил, повторно его к тому делу не привлечь, новых дел как будто и не было.

– А старые?

– Думаешь, мне дадут разрешение искать иголку в стоге сена? За моими действиями с тех пор, Старостина, следят.

– Стойте, вы сказали, что вы за ним не следили. А кто тогда следил?

Вика тоже тяжело дышала. Горелов закурил, затем подошел к плите и включил вытяжку. Шум перекрывал мысли.

– Как за ним следил Динар? – догадалась она.

– Периодически он опрашивал девушек, с которыми тот урод встречался, – гулко ответил Горелов.

– А он что?

– Ничего, в том-то и дело, что ничего.

– Вы не думаете, что вы могли тогда ошибаться? – спросила Вика, схватив сигарету, и подошла к вытяжке.

– Я не знаю, Старостина, я так напортачил тогда, что мне страшно подумать, а вдруг мы все тогда с Динаром надумали, вдруг этот сад и все было совпадением, ведь такое бывает, да? Ну стояк – тоже совпадение. – Горелов смотрел на нее, и в его глазах она видела бесконечную усталость, отчаяние.

– Нет, я не верю, что бывают неслучайные случайности, Сергей Александрович. Но я предполагаю, что совпадения возможны, если дело было рассмотрено не со всех сторон. Поэтому мне нужно познакомиться с этим вашим Пешковым и желательно поговорить, чтобы понять, имеет ли он отношение к делу Динара.

– Нет, ты к нему не приблизишься и на метр, я запрещаю, поняла, Старостина? – Горелов затушил сигарету и бросил ее на стол. Снова завелся.

– Вы не можете мне запретить, фактически я не ваша подчиненная, это просто практика.

– Практика, – повторил он.

Напряжение в комнате возросло до критической отметки. Вика почувствовала, что снова вспотела. Скользнув взглядом по кружке с кофе, она вцепилась в нее, как в спасательный круг. Кружка была большая, керамическая, на ней был нарисован черный кот с голубыми глазками. Вика вдруг осознала, что он похож на Горелова.

– Мы с тобой не договорили тогда. – Горелов поправил рукава рубашки, и Старостина заметила, что он тоже весь взмок от злости. Только бы разговор не зашел про «Джумбу»…

Рука у Вики дернулась, и кружка вылетела из рук.

– Вот же черт, – выругалась она. Пришлось встать, взять тряпку и подойти к раковине.

– Да оставь ты! – рявкнул Сергей Александрович, и Вика обернулась, одарив его колким взглядом.

– Хватит так со мной разговаривать! Сергей Александрович, если вам нужна помощь, научитесь уважать меня! И, пожалуйста, давайте не будем про «Джумбу», – взмолилась Вика.

– Про «Джумбу»? – Горелов недоуменно уставился на Вику, наклонив голову, и та чуть не провалилась под пол, потому что речь шла о чем-то другом. Теперь она не знала, куда деться.

– Я, Старостина, не про «Джумбу» хотел сказать. А про Лену, – растянул он предложение. – Что до Алины у Динара давным-давно был роман с Леной.

– Что?! – почти крикнула Вика. – Лена, значит, еще и с Динаром… ну, того… верно?

– А еще с кем? – спокойным тоном начал Горелов, но сжатые кулаки говорили о едва сдерживаемой ярости.

Вика пыталась понять, что с ним, а потом вспомнила, что в последнее время он довольно часто выпивает. Но и у алкоголизма есть причины. Желание забыться, ничего не чувствовать. Словно ответ на вопрос, зазвучал звон стаканов. В шкафу, слева от плиты, блеснул низкий пузырек с янтарной жидкостью.

– Будешь?

Вика потеряла дар речи. Перед ней был не тот Сергей Александрович, которым она когда-то восхищалась. Не тот, что распинал их за любые нарушения и говорил, что следователь всегда должен мыслить ясно. Этот мужчина был на грани бешенства, впадал то в ярость, то в отрицание. Трахался в клубе с первой попавшейся, забывая о деле.

Вика остолбенела, она почувствовала, как из кома в горле формируются слова.

– Нет, не буду, и вам не стоит, – процедила она, глядя, как он открывает бутылку и плещет жидкость в стакан. В ней тоже жила жажда: глотнуть тягучий нектар, почувствовать тепло, высказаться, закричать, а потом забыться и плыть по течению.

– Старостина, ты такая правильная, что иногда хочется поднять тебя, встряхнуть, открыть твои прекрасные голубые глазки, протереть их и показать, что вот он мир, который ты не видишь! Мир, в котором люди занимаются чем хотят и где хотят, в котором есть педофилы, чья вина не доказана, и они становятся успешными. А еще что Лена трахалась не только с Динаром, но и со мной. И что такого? Я не понимаю.

– Вы серьезно сейчас? – Вика подавилась воздухом, осознав вдруг весь ужас этой ситуации. – Вы! Вы! Да вы понимаете, что натворили? Дело не в потрахушках по клубам и не в том, с кем трахалась Лена! А в том, что у нее же мотив, вашу мать! Вы выкрали улику, вы подставили это дело со всех сторон, потом вызвали нас! Черт, да… – Вика перевела дыхание, схватившись за столешницу. – Вы скомпрометировали следствие, потому что и у вас есть мотив!

Хохот накрыл кухню. Горелов шумно поставил стакан на стойку и налил еще.

– Вы пьете как чертов алкаш, как ваш отец…

Старостина не смогла договорить, потому что в эту же секунду на ее горле оказалась крепкая рука. Ей не делали больно, просто удерживали.

– Пустите! – Вика попыталась вывернуться, но Горелов перехватил ее за плечи.

– Никогда не говори, что я похож на отца, ты мою семью, Старостина, не знаешь. Ты меня не знаешь. И то, что ты вдруг осознала, во что ты влипла, – это лишь твои проблемы.

– А если я расскажу… – Вика почувствовала, как по ее лицу потекли слезы. – Что, если это действительно были вы, а Елена с вами в сговоре и Пешков – лишь способ отвести взгляд? Может, вы его подставить хотите. Сергей Александрович, а где та записка? – Вику пронзила догадка, и у нее подкосились ноги.

– Какая же ты дура, Старостина. – Он не делал ей больно, а Вика больше не пыталась выбраться. Она смотрела в его глаза, на его губы и ненавидела каждую клеточку этого мерзавца. – Ты маленькая влюбленная дурочка, от тебя мне действительно нужна была помощь, но ничего нового ты не открыла, так что проваливай к своему генеральскому сынку и чтобы об этом никому не говорила, иначе вылетишь из СК как пробка, поняла?

Вика позорно всхлипнула. Ее трясло, зубы стучали. Она хотела взять эту бутылку и со всей дури ударить Горелова по голове, но не смогла. Он был прав: она просто маленькая влюбленная дурочка. Самое ужасное в ее положении – бессилие и то, что он был прав.

– Пустите, – сдавленно произнесла она, глядя в пол, и он отпустил.

Вика проскользнула мимо, зашла в комнату за сумкой, а потом побежала в коридор. В спину ей донесся незнакомый голос, растерянный и пустой:

– Старостина, прости…

Но в гробу Вика слышала это «прости». Громко хлопнув дверью, она второй раз за день сбежала по лестнице, желая как можно скорее выбраться на улицу и вдохнуть свежий воздух. «Пум-пум-пум», – на прощание крикнул домофон, насмехаясь. Шаг, еще шаг, Вика захлебывалась в рыданиях.

Но не успела она отбежать от подъезда, как кто-то дернул ее со всей силы. Вика не удержалась и упала на шершавый асфальт. Руку обожгло болью.

– Ну че, борзая, вот мы и встретились! Ты-то шлюшка Шагуновская, оказывается!

Вика поняла, что это был тот самый парень, который еще днем заприметил ее. Из-за ссоры с Гореловым Вика совсем позабыла о безопасности. Стоило вызвать такси, предупредить Сергея Александровича… Но все это вылетело у нее из головы.

Их было двое, третий либо ретировался, либо не участвовал в таких делах.

– Отпустите, я в СК работаю, – Вика старалась говорить спокойно.

Она попыталась оценить ситуацию, но как только посмотрела на нападавших, онемела. Едва различимый в свете далекого фонаря взгляд был мутным, стеклянным.

– Не смеши, этот гондон работает в СК, а вот такая краля, как ты, может быть только шлюшкой. Сейчас мы это проверим.

Вика дернулась, но второй плотно завел ее руки за спину. Таких Вика знала по опыту, никаких сомнений: обдолбанные. К несчастью, баллончик был далеко, и единственное, что оставалось, – вспоминать приемы самообороны. Но их двое, и это миф, что безоружная женщина в такой ситуации может одолеть наркоманов. Правда в том, что они умрут, но сделают что хотят, как сомнамбулы. В таких стычках главное – выжить. Но позволить сделать им задуманное Вика не могла.

Вика попробовала пнуть того, кто был спереди. Когда ей удалось оттолкнуть его, она сделала последнее, на что хватило сил, – закричала. Все же это был двор. Окно в квартире Горелова выходило на эту сторону, форточка была открыта. Если он услышит, то придет на помощь. «Если» и «когда» были проблемами, ведь в любой момент ее могли просто пырнуть ножом в назидание.

Крик разлетелся по округе, оглушая, и гопники поспешили закрыть ей рот. Все, теперь точно конец. Можно было брыкаться, пока тащат, чтобы задержать их, но на кого надеяться? Люди в квартирах предпочитают не высовываться, если пахнет жареным, и это самая жуткая правда. По статистике, прохожий – на то и прохожий, что пройдет мимо. Мало кто действительно готов помочь, особенно если видит силу, превосходящую его собственную.

– Ах ты ж сука… – Один из наркоманов ударил ей в голень. Метил он, скорее всего, в живот, но Вика крутилась в танце защиты, что и спасло ее от ужасной боли.

– Давай, че ты, либо оставляем ее, либо уже того, – просипел тот, кто был сзади.

И Вика поняла его роль: он тот, кто делает все грязные дела. Первый – идеолог, а второй – исполнитель, ведомый и тупой. Отличная связка.

Вика уже думала, что это все, когда ее подняли над землей и потащили дальше, но наконец-то дверь подъезда открылась, и к ним кто-то побежал.

– Блядь, тикаем, у него оружие! – Наркоманы дали деру.

Вика приземлилась на копчик и повалилась на бок. Что ж, могло быть и хуже.

Ей не надо было поднимать голову, чтобы понять: возле нее стоял Горелов.

– Ты цела? – Фонарь освещал дорогу, и лицо было видно нечетко, но Вика готова была поклясться: на его лице застыл ужас. Было там и что-то еще – то, что скрывалось за этим срывающимся голосом.

Вика молчала, она пыталась оценить свое состояние – вроде боль была только в суставах и в ноге.

– Ты цела?! – рявкнул он и сел рядом. – Выродки, сука, я их убью сейчас!

Вика думала быстро, она прикинула: если сейчас он оставит ее, то натворит дел. Он пьян, и у него оружие.

– Не надо, я их еще днем запомнила, бабки у подъезда свидетели. Нельзя идти сейчас за ними.

– И что, просто отпустить? – Он проверил ее ногу и осмотрел руки; кожа местами была содрана. – Больно?

Вика замотала головой сильно-сильно, так, что волосы закрыли глаза. Три раза с шумом она втянула воздух. Неожиданно нагрянул ужас от того, что произошло. Обычно Вика умела собираться в критический момент и абстрагироваться, но сейчас не смогла. Она подумала о родителях, о Нике, о том, что они всё узнают, а еще хуже – все поймут, что она всего лишь девчонка. И вот доказательство: она не смогла постоять за себя. Как же ей хотелось, чтобы Горелов сейчас побежал за ними и отстрелил им, к херам собачьим, яйца, ей бы стало легче. Но Вика знала, что есть грань, за которую Горелов уже переступил в своих делах и за которую нельзя переходить ей.

– Они будут наказаны по закону, тем более они сейчас обдолбанные, у них по-любому есть наркота, можно посадить их так. А то, что вы изобьете их в щи, не даст ровным счетом ничего. Иногда надо действовать по правилам, Сергей Александрович! – Слова давались с трудом.

Вика медленно поднялась. Боль прострелила левое колено, из-за чего она завалилась набок. Показалось, что-то треснуло, после чего наступило временное облегчение.

– Черт, связка, похоже!

Горелов тоже поднялся и отступил на шаг. Вика проверила испачканную одежду. Кто-то наверху открыл окно и крикнул:

– Эй, я полицию сейчас позову, ну-ка не шумите!

– Полиция уже здесь, окно закрой! – отозвался Горелов, и Вика, ощущая абсурдность всей ситуации, тихо засмеялась.

– Шагуновское отродье, – раздался скрипящий голос. – Одни проблемы от тебя!

– Вот же сука, – проговорил Горелов и вновь повернулся к Вике, которая покосилась в сторону. – Дай руку.

– Не надо. Вызовите дежурных, хорошо?

– Ты издеваешься? У тебя же шок, Старостина, ты сейчас отрицаешь факт того, что на тебя напали!

– И хотели изнасиловать. Да, отрицаю, но еще мне тяжело сейчас находиться с вами после всего, что вы сказали.

Он сжал ее ладонь и приблизился.

– Пошли ко мне, обработаем раны.

– Нет, сейчас я вызову полицию, и мы снимем увечья, все по правилам.

– Блядь, Старостина, ты башкой думаешь?

– Именно ей я сейчас и думаю. К тому же к вам домой я больше ни ногой: после снов на вашем диване хочется удавиться. И как вы там живете вообще?

Эти слова Горелов проигнорировал, но сказал то, что ранило Вику сильнее, чем пинок в голень:

– Упрямая как осел! Дите малое! Я жалею о том дне, когда решил взять тебя в СК.

Вика обмякла. Она знала, что ей надо держаться, но эти слова попали точно в цель. Горелов все еще сжимал ее ладонь, тяжело дыша.

– Дай телефон, я позвоню здесь другу, он все поможет оформить.

Вика посмотрела на него с подозрением.

– Да полицейский он, успокойся, Мэри Поппинс.

Вика огляделась в поисках сумки. Насколько она помнила, она выронила ее где-то у соседнего подъезда. Горелов понял, что она ищет, и отошел. Вернулся, сжимая в руках кожаный ремешок. Взяв сумку и поставив ее на скамейку, Вика выдохнула, отсеивая в голове все, о чем можно было подумать завтра. Все, что пеленой закрывало сознание.

Горелов попросил у Вики мобильный и набрал знакомый номер.

– Рустам, привет, это Горелов. Да, слушай, подъезжай с ребятами ко мне, на мою практикантку напали у подъезда, она их запомнила и хочет заявление оформить. Скорее всего, под солями, надо бы закрыть их, пока еще чего не натворили, ночь долгая.

Он хмурился, держал телефон ровно. От него пахло дорогим виски. Казалось, Вика ненавидит в нем все: широкие движения, звериную мужественность… Она хотела схватить его за волосы и ударить головой о чертову лавку, но не могла. Он унизил ее сегодня, использовал, оскорбил.

Горелов закончил разговор и, помедлив, засунул телефон Вике в сумку. А то в таком состоянии, глядишь, еще выронит или потеряет.

– Старостина, ты головой ударилась все-таки? Ну че ты волком смотришь? – спросил он, когда заметил на себе пристальный пытливый взгляд.

Гнев перевалил за критическую отметку. Так бывает только в шестнадцать, когда гормоны бушуют, когда сносит голову и ты не можешь спать ночами – думаешь только об одном. Вика отпустила себя, на эти пару минут она забыла обо всем, что случилось, обо всем, что ее ранило. Она хотела одного.

Не осознавая в полной мере, что делает, Старостина схватила Горелова за шею, потянула на себя и просто поцеловала. Дыхание перехватило, вокруг все поплыло. Вика помнила свой самый романтичный поцелуй на перемене со старшеклассником, от которого у нее замирало сердце. Но то – еще детская невинная влюбленность. Сейчас это была страсть, больное влечение, которое полностью вытесняло рассудок.

Его губы были мягкими. Вика пыталась почувствовать каждый сантиметр тела за те минуты, что были у нее. Грудь высоко поднималась, внизу ныло, требуя продолжения. Вскоре он сжал ее в медвежьих объятьях, притянул к себе, лишая свободы. Это было именно то, чего ей хотелось – полностью раствориться, забыть себя. Одной рукой он скользнул под футболку и сжал грудь, другой – потянулся к джинсам. Вика задыхалась, нужно было остановиться. Все, что она хотела себе доказать, было перед ней.

И с трудом она отстранилась. Горелов тяжело дышал, склонив голову. Они все еще прикасались лбами друг к другу. Вика провела рукой по его жестким черным волосам, приглаживая их, глубоко вдохнула. Его запах напоминал лес – такой родной, пряный, но дикий. Она решилась заглянуть ему в глаза и тут же пожалела, что оттолкнула его.

Видела ли она просто страсть, удивление, боль или наслаждение – она не знала, но казалось, она видит его настоящего прямо сейчас. И это пугало до жути. Вике стало невыносимо больно, она облизнула губы и хрипловатым голосом произнесла:

– Может, я и влюбленная дурочка, Сергей Александрович, но я не маленькая. И я честна перед собой в том, чего я хочу. А давно ли вы просто влюблялись? Без того, что следует после, когда вы, как апельсин, счищаете все самое красивое, а потом съедаете?

Вика сглотнула, его рука все еще находилась под ее одеждой. Она увидела – или ей показалось, – что уголки губ Горелова дрогнули в улыбке. Он ослабил хватку, вытащил руку и, коснувшись ее щеки, осторожно погладил. Вике было страшно, она поняла, что перешагнула грань.

– Апельсин, значит. Это самое странное, что я когда-либо слышал, Старостина. – И он вновь мягко притянул ее к себе и поцеловал.

Но на этот раз поцелуй был не страстным, не доводящим до потери пульса. Он словно усмирял, ставил точку. И его слова были тому доказательством.

– Это больше никогда не должно повториться, ты меня понимаешь? – Сергей Александрович прервал поцелуй и провел ладонью по ее волосам. – Ты для всего этого дерьма слишком хорошая. – На этих словах он отпустил ее и достал пачку сигарет.

Зажигалка выдала огонь с первого раза, и Вика тоже затянулась. Говорить больше не хотелось. Думать тоже. В этой тишине, стоя бок о бок с тем, кто навсегда вошел в ее сердце, Вика думала, как жить дальше. Она действительно влюбилась, как дурочка. Ей было стыдно, но за этим проигрышем она узнала нечто важное. Горелов тоже ее хотел и воспринимал как женщину. Достаточно ли ей было этого? Вика задумалась.

Звук вибрации донесся из сумки. Вика достала телефон и заторможенно взглянула на дисплей, где настойчиво светилось имя «Ник».

Горелов, сжимая сигарету большим и указательным пальцем, посмотрел на телефон. Внутренности обожгло горячим чувством вины. Хотелось встать под душ и смыть весь сегодняшний день. Когда вибрация утихла, Вика все же потянулась к телефону и набрала сообщение в «Ватсапе»: «Перезвоню позже».

– Можете не переживать, это больше никогда не повторится.

Внутренне Вика хотела, чтобы Горелов что-то ответил, и ей даже показалось, что он собирается, но синий проблесковый маячок и свет фар поставили точку в их разговоре.

Они бежали к дому Конопатого, успеть спрятать нычку и краденые вещи. Черный бежал и матерился, он споткнулся, растянувшись у третьего подъезда, Конопатый повернулся и протянул ему руку.

– Я что, пидор, по-твоему? – только и выпалил Черный, отряхиваясь.

Брюки было жалко, на колене просвечивала дырка, за которой виднелась багровая волосатая коленка. Черный вообще все был готов проклясть. Он уже отсидел в колонии для несовершеннолетних, где каждый норовил шепнуть ему, что он красавчик, и там еще решил, что суке Шагунову он отомстит. Это из-за него он сел: когда по комплексу стали подрезать сумки, Шагунов ткнул на него, что этот малец якобы с рожей щипача. И надо же, сука, в этот день Черный как раз лопатник сорвал, с ним его и поймали. А в школе учителя не заступились, сказали, бедовый он, что колония его и исправит. Бабка дома, когда узнала, что пришли за внуком, – белугой завыла. Дескать, вот позор-то на их дом, вот позор, отродясь таких не было. А то, что папка отсидел, это она забыла, дура.

Бабку Черный терпеть не мог, ее халат дебильный, голубой с белыми цветочками, эту фотографию, где Брежнев ей ручку жмет. За то, что отца сдала, когда тот телик из дома вытащил, чтобы долг отдать, – не просто ненавидел, а хотел убить. Отец и научил всему Черного, одно только говорил, что баб трогать – плохо: «Крикливые больно, да и хер пойми, на чью нарвешься». Как по завету, Черный и нарвался, а теперь вот коленка голая торчит, и брюки, сука, все равно жалко. Строчку вчера нагладил, пока бабка на диване мычала. Бабка неходячая стала, и Черный, вернувшись, стал ухаживать за ней, каждый день с утра спрашивая: «Ну как ты, бабуль, жива еще, не сдохла? Давай-ка поторапливайся, шибко бабу хочется завести, да обжиться тут по-человечески». Бабка молчала, говорить уже не могла после инсульта, а слеза в углу глаза выступала.

Черный поднялся, и они побежали с Конопатым дальше.

– Залечь надо, вот что, – сплюнул Черный на бегу.

– Тебе на хера эта девка сдалась? Семыч, молодец, умыл руки, теперь вон семечки лузгает с пацанами на скамейке, а мы че?

– Пасть закрой. Семыч – падла, а нам даже за попытку Шагунова нагнуть уважуха будет.

– Ну хуй знает, Сабиров таких дел не любит.

– Да не Сабиров, а Демид, тот, кого Шагунов и прикрыл с ребятами еще по малолетке. Они ж вышли, отмечают месяц как, к ним и пойдем.

Конопатый остановился и дернул за рубашку Черного.

– Ты че это с ними спелся? Они ж мокрушники. – Конопатый в свете фонаря выглядел дебилом: рот отрыт, веснушки почти к глазам подскочили, вместе с щеками.

«Ну прям баба», – подумал Черный и расхохотался.

– Не ссы, Конопуша, на мази все, мы этого Шагунова возьмем вообще да и прихлопнем.

– Если не закроют, – пробубнил Конопатый.

– Не закроют, – сухой и выверенный ответ, как ножом по асфальту.

– А? Че сказал? – спросил Черный.

– Я сказал: «Если не закроют», а ты сказал: «Не закроют».

– Не, конечно, не закроют, – ответил Черный и задумался. – Но я такого не говорил. Думал, ты так сказал.

Конопатый почувствовал, как холодок потными, липкими руками коснулся шеи. Как скользнул по вороту рубашки.

– Черный, там сзади кто-то есть, – шепнул Конопатый.

Черный, все еще щерясь, повернулся, улыбка с красных тонких губ дала деру, когда в лицо прилетел, как камень, тяжелый удар.

Черный упал. Чавкающий звук и глухой стук – рядом повалился как куль Конопатый. Глаза выпучены, губы вытянуты в трубочку. Черному отчего-то смешно показалось, что Конопатый все равно, даже сейчас, как баба выглядит. Чмок – изо рта Конопатого кровь хлынула, капнуло на щеку Черному. Черный понял, что Конопатому пизда, что и ему пизда. Что за бабкой теперь Нинка двоюродная будет присматривать, что и квартира теперь ей отойдет. Но не это больше всего расстраивало Черного. Брюки, вот их было больше всего жалко. Черный повернул голову в сторону удара. В свете фонаря сиял огромный силуэт. Чмок, чавк. И Черный погрузился в черный омут.

Когда с Вики сняли побои и фотоаппарат перестал выдавать вспышку, она оставила одежду. Так же поступают и с одеждой изнасилованных девушек, вот только, по статистике, обращается из пострадавших меньшинство. Вика сегодня могла бы не только сдавать одежду и терпеть фотографии ее синяков. У нее могли бы брать и органические материалы. Но повезло. Вика, осунувшись, смотрела в стену, до нее наконец-то дошло, что сегодня могло произойти. Она перевела взгляд в сторону грязно-бежевой двери, словно могла силой мысли открыть ее и вот так, в трусах, выбежать наружу – глотнуть воздуха.

– Это все? – спросила женщина в крупных очках, которая всем своим видом источала сочувствие.

– А… не совсем. – Вика стыдливо поджала губы. – А вы не могли бы позвать сюда Горелова?

Женщина никак не отреагировала, за что Вика была ей благодарна. Когда открылась дверь, та ойкнула и отскочила, и в комнату ворвался взъерошенный Ник.

– Вика, ты в порядке?

– Вы что творите, вам сюда нельзя! А ну вон, я сейчас дежурного позову! – Женщина угрожающе уперла руки в боки.

– Я ее парень. Вы закончили? – бросил холодно Ник.

– Да что здесь такое происходит, сначала один квохчет, не дает осмотреть девушку, теперь другой! У тебя два парня, что ли?

– Извините, пожалуйста, это… – Вика вдруг ощутила сильную слабость. – Это мой молодой человек, – выдавила она и почувствовала, как на губах появилась соленая вода. Слезы?

– Но не жених же хотя бы, и уж не муж! Я молчу про того тогда, пьяного героя нашего! – Женщина покачала головой и, словно разочаровавшись в Вике или решив, что так ей и надо было – нечего по мужикам прыгать, пошла искать дежурного.

Никита присел напротив Вики.

– Я же ничего не должна тебе объяснять, верно? – Слезы просто капали, она не могла их контролировать. – Мы же даже не решили, кто мы с тобой друг другу, а то, что случилось сегодня…

Старостина уронила голову на руки и устало выдохнула. Скрипнул стул, Никита накрыл Вику своими руками, прижал к себе. А потом приподнял и посадил на колени, словно баюкая.

– Главное, что ты цела, все остальное неважно. – Слова давались ему с трудом, и Вика чувствовала, сколько силы было в этой его слабости.

– Ты… ты не думай, я у Горелова дома была по работе, просто я не могла рассказать тебе, но теперь… У нас ничего не было. – Вика замолчала, понимая, что это ложь. Ведь то, что у них было, возможно, намного хуже измены.

– Тише-тише. – Он сжимал ее, баюкая, как маленького ребенка. – Ты родителям позвонила?

Вика замотала головой, ей сложно было объяснить ему, что с семьей у нее все сложно. Что она сама сложная.

– Я, когда зашел, не встретил Горелова, мне сказали, он вышел. Он что, тебя здесь одну оставил?

Слова резанули, Вика почему-то думала, что Сергей Александрович сидит там, в коридоре, и ждет ее. Все как-то прояснилось разом: Горелов, Никита.

– Мы можем сегодня поехать к тебе? – выдавила она, сдерживая слезы.

– Я тебя одну все равно не оставлю, – ответил он, и это были именно те слова, в которых она нуждалась.

Вика уткнулась носом в ворот его толстовки, вдохнула теплый аромат, нежный, но все же отдающий лесом. Оказывается, у них с Гореловым схожие запахи.

– Спасибо.