Апрель. 2003 год

Вика выбежала из школы и, перепрыгнув огромную лужу, подняла голову в сторону пятиэтажки, которая по иронии судьбы была, как и злосчастная парта, зеленого цвета. Только здесь с первого по четвертый этаж был землисто-грязно-зеленый цвет, а пятый этаж окружал болотно-зеленый бортик.

Лужа в школьном дворе – монумент укладчикам асфальта. В Челнах были помешаны на асфальте, вернее на его хреновой укладке. Слева даже беговая дорожка была из асфальта. Какое же наслаждение ударять по ней пятками и чувствовать звон, когда класс пробегал пятикилометровку. Бег на физре – отдельная боль. Во-первых, это чистое мучение: с першением в горле, болью в боку и ненавистью к нормативам. Вика никогда не понимала, почему дети разных комплекций, физических возможностей, да и в целом с разным здоровьем, должны, как лошади, бежать никому не нужные пять километров на время. А почему бы не привить любовь к бегу, никого не гнать, дать бежать в комфортном темпе? Это вопрос для знатоков. Но нет, дети – наше будущее, и они всё и всем уже должны с момента, как перестали сраться в памперсы.

Вика молчала о том, как кривилась училка по физре, когда она прибегала первой, а Лиля – второй. Ведь Лиля – Ахметова, а Вика – Старостина. Нулевые – это обратка восьмидесятых: тогда татар притесняли русские, а теперь – наоборот. Вика всю свою учебу страдала от того, что учительницы-татарки были ею недовольны. И это не ее выдумки: когда Лиля случайно обогнала Вику, физручка едва ли из трико не выпрыгнула, а у Вики защипало в глазах от обиды, ведь все пять лет она тащила их класс на сборах, но никто и никогда не сказал ей жалкого «молодец».

Вика наступила на пунктирную линию, обозначенную краской на асфальте, и только потом поняла, что забыла сменку.

– Вот дура!

Вприпрыжку добралась до вахты и внимательно посмотрела на длинную скамейку, где она переобувалась, но пакета там не оказалось.

Вика подошла к смурной вахтерше, которая, скорее всего, в случае чего просто задавит собой любого, кто вздумает прорваться в школу. Но та, вскинув выщипанную смоляную бровь, сказала, что ничего не видела, да и вообще голову надо на плечах держать.

– Ясен пень, что не в руках, – буркнула Вика и отошла, пока вторая бровь-червячок не взмыла вверх, протаранив линию волос.

Вика фыркнула и, крутанувшись на пятках, вышла из школы. Встав под козырек, она попыталась вспомнить свои последние действия. Этой привычке ее обучил отец. Постепенно, шаг за шагом, в голове повторяешь все, что делала накануне.

– Ну, вышла, рюкзак взяла. – Вика воззрилась на сине-желтый рюкзак, как из фильмов с сестрами Олсен, и перекинула его через плечо. Рюкзак был классным, и Вика улыбнулась, но осознала, что отклонилась от курса мыслей.

– Далее пакет со сменкой. – Пакет тоже был, по ее меркам, классным, не дурацкий черно-белый с силуэтом дамы в шляпе, как у многих ребят. Такие в магазинах с алкашкой выдают. И не дебильный с цветами или, еще хуже, с пластиковыми ручками, чтобы не резали руки. А еще с накладными пластиковыми ручками – это вообще умора.

– Да блин, думай! – приказала себе Вика и коснулась висков, как будто это поможет ей сосредоточиться. И именно в этот момент она услышала знакомый захлебывающийся смех. Не нужно было поворачивать голову, чтобы убедиться: там стоит Коля со своими немытыми дружками-панками.

– Вот же уроды.

Вика постояла так еще несколько минут и потом сделала вид, что ищет пакет, на что опять услышала булькающий смех. И ей все стало ясно. Они явно смеялись над тем, что она искала сменку.

– Ну держись!

Вика понимала, что Коля не один, но, увидев рядом с ним хлюпиков из параллели, рассвирепела еще сильнее и, подойдя вплотную, не постеснялась схватить его за белый воротничок рубашки, который от пота стал сальным. Скрывая чувство отвращения, Вика, как героиня сериала «Зачарованные» Прю – а та была самой бойкой и сильной, – прижала Колю к стене.

– Куда ты дел мою сменку? Урод! – От дружбы, или что там раньше было между ними, не осталось и следа.

Коля шуточно развел руками и, продолжая смеяться, молча подмигнул дружкам.

– Говори! – повторила Вика.

Быстро глянув в окно, она проверила, не видно ли их вахтерше. Но стекла бликовали, а всем выходящим из школы, с первой смены до малолеток, не было никакого дела, хоть бы они и в кровь измутузили друг друга. Для пятьдесят шестой школы это не было чем-то особенным.

Вика поняла, что это тот самый момент, когда нужно было переходить от слов к действиям. По-хорошему Коля ничего ей не скажет, сейчас его цель – покрасоваться перед этими даунами.

– Где моя сменка? – повторила она.

Коля сощурился: он готовился вот-вот прыснуть от смеха. Тогда Вика не выдержала и со всей силы, как в фильмах, ударила его коленом между ног.

– О-о-о! – вырвалось на выдохе, и он повалился коленями на кафель, сжав руками то, что у него теперь там болело.

Пацанам как-то сразу стало не смешно, и они заткнулись в ужасе, уставившись на друга. А потом, как истинные придурки, вновь зашлись смехом, только теперь причиной был Коля, который кривился и ойкал, как девчонка.

– Говорите, где сменка, или и вам достанется! – Вика откинула на пол свой рюкзак и рванула к Ришату. Тот испугался, но не успел отскочить.

– Да там, в заброшке! Отвали! Не трогай! – завопил он.

Ее сверкающие глаза и слава о спортивных регалиях наводили на них страх. Да у Вики бицепс был раза в два больше, чем у этих задохликов. Раскрасневшаяся и злая, она посмотрела на Колю.

– Он правду говорит?

– Да, – выдавил тот, и Вика увидела слезы на его щеках.

На секунду ей стало жаль пацана, ведь все-таки он ей когда-то нравился. Но после такого унижения она решила, что с этим покончено. Она отошла от Ришата, который, долго не думая, развернулся и побежал прочь, крича:

– Чокнутая!

Третий дружок, имени которого Вика не знала, сказал, что вообще в этом не участвует, и, подойдя к Коле, дал наставления, чтобы тот держался.

– Вставай и веди! – рявкнула Вика и помогла Коле. Ну как помогла – она схватила его все за тот же воротничок и рывком заставила подняться.

Коля всю дорогу молчал, руки он по-прежнему держал на брюках и больше не смеялся.

– Где ты ее спрятал?

– В заброшке шестьдесят два ноль пять, – еле выдавил он, и Вика в ужасе вдохнула воздух.

Вика была единственной, кто заходила туда с ребятами нехотя и всегда боялась, что наткнется там на бомжей, крыс или еще кого похуже. Но когда ты дружишь с ребятами постарше, а Вика именно что дружила с ребятами из старших классов, вопрос о том, идти или не идти, отпадает сам собой. Не пойдешь – ты чмо. Пойдешь – молодец, наш человек! Дорога к шестьдесят два ноль пять шла справа от школы, вдоль новой пятиэтажки, где жила ее подруга Диана. А дальше надо было повернуть направо и по бетонным плитам выйти на сухую пыльную тропинку, по ней же идти еще метров десять, при этом заброшенный двухэтажный дом, который Вика прозвала коттеджем, будет всегда перед глазами.

– Ну, где? – сухо спросила Вика, когда они остановились у входа в здание.

– На втором этаже, там поднимешься и налево.

– Ты думаешь, я одна пойду? Давай, шевелись!

Пришлось подождать, когда пройдут прохожие. Главное правило – чтобы взрослые не спалили, как они перелезают через заваленный кирпичами проход, иначе позовут родителей. Вообще, вход был плотно забаррикадирован, поэтому надо было не только перелезть через кирпичи, но и протиснуться сквозь приваленный сверху металлический забор. Внутри всегда было очень сыро и темно, даже когда на улице стояла жара, тут было прохладно. Вике всегда казалось, что она слышит звук капель. Страшная вещь – воображение: ассоциации сами по себе всплывали в сознании. Это место напоминало ей сцену из страшной компьютерной игры про хоббита, где заходишь в пещеру и первое, что слышишь из динамиков, – звук капель. Только там был баг, и в пещере полностью пропадала графика, поэтому на ощупь, по звукам, надо было перепрыгнуть на выступ. Вика вновь отогнала мысли, которые сейчас только сбивали. Не хотелось, чтобы Коля заметил, как сильно она боится.

– Какого хрена сюда? Ты же не любишь это место! – прошипела Вика.

– На спор, мне сказали: «Слабо или нет сменку Старостиной в заброшку кинуть?» Ну я и выиграл, только я сюда с пацанами ходил. С ними не так страшно.

– А со мной страшно?

– Да кто тебя знает, вдруг сзади по башке ударишь.

– Дебил, что ли? – выдала Вика и замерла: сверху послышались шаги.

Коля повернулся: он тоже их слышал. Секунда, когда в их глазах застыл немой вопрос, не лучше ли свалить отсюда, а потом наступила следующая, и у Вики взыграло желание наказать засранца.

– Давай, иди, ты же смелый! – сказала она, желая, чтобы Коля отвернулся от ее лица как можно скорее.

Стены были влажные, местами их покрывала желтая плесень, которая ближе к полу становилась зеленой и превращалась в подобие мха. Душный воздух, несмотря на прохладу, комком входил в грудь и, застревая, оставлял приторное ощущение дурноты. Запах мочи наводил на мысли о кошках, но огромные кучи фекалий говорили о том, что сделал это кто-то намного крупнее.

– Слушай, ты извини, Старостина, я это…

– Заткнись уже и иди. – Вика поежилась. Впереди сквозь окно тускло проходил свет, и что-то висевшее над окном раскачивалось из стороны в сторону.

– Я же…

– Что это за хрень?

Дрожь пробила до лопаток и угасла в локтях. Вика присмотрелась к раскачивающемуся нечто. Вонь стояла нестерпимая, и Вика зажала нос рукой, стараясь дышать ртом, чтобы не чувствовать того, что она только что вдохнула. Коля, словно зачарованный, наклонил голову, а потом подался вперед. Что-то было утыкано зубочистками со всех сторон, как колючий шар, и подвешено за веревку или леску к потолку.

– Это котенок?

Вика судорожно заглотила ртом воздух, но Коля ей не ответил. Потом он повернулся к Вике и, закрыв обзор, наконец-то сказал:

– Старостина, я не хочу тебя пугать, но, кажется, здесь живет Ой Иясе.

– Что-о-о… – протянула Вика и отступила назад, гулкий звук эхом ударился о стены и упал где-то позади.

Но потом она увидела довольную усмешку Коли.

– Ой Иясе? Серьезно?

Вика с силой оттолкнула Колю, который уже, видимо, позабыл о ноющей боли в яйцах и пришел в себя. Вика наконец рассмотрела, что же это такое висело. И страх сменился отвращением.

– Фу, блин, это ты с дружками сделал? Серьезно? Вы что, трогали это? Какие же вы мерзкие!

Больше Вика не могла стоять и вдыхать миазмы от куска говна, который кто-то истыкал зубочистками, а затем подвесил так, чтобы проходящий тут совершенно точно его заметил, а еще лучше – врезался.

– Ты че, совсем? Мы, может, и панки, но такую дичь творить не стали бы, да и когда? Ты видела, оно совсем свежее. – Коля подавил последний смешок, и теперь казалось, что он даже готов обидеться.

Вика хотела было высказать все, что думает о его сальных патлах, о том, как он их хреново моет и что от них несет на весь класс, но ее опять отвлек звук шагов. Шаги были шаркающими, нарочитыми. Что ж, если там кто-то есть, он давно уже в курсе их присутствия. Гогот Коли и разговоры разносились по всей заброшке. Вот только что с этим делать, Вика не понимала. Уйти – самое верное и безопасное решение. Но тогда Коля выиграет, он поймет, что она струхнула, а этого она не могла допустить никак. Уж если начала свой путь, будь смелой до конца. Ведь, как сказала Редисовна: «Не надо бояться зла, а играть надо по своим правилам!» Вика поняла, что докатилась, раз цитирует в голове мумию.

– Давай, давай! Без моей сменки ты отсюда не выйдешь, – прошипела она сквозь зубы и удивилась, откуда в ней столько злобы. Или же ее настолько задело предательство Коли?

Коля обреченно наступил на бетонную лестницу, которая вела на второй этаж. Шаркающие шаги остановились, и на краткий миг Вике послышался стон. Кап-кап, кап-кап, вода действительно капала, и это не было игрой воображения. Кап-кап, хшруффх, хшфруффх. Затем вновь стон. Хшруффх, словно кто-то тащит мешок сахара по бетонке. Или что-то тяжелое. Что-то тяжелое. Кого-то тяжелого. Вика не могла наступить на следующую ступень. Сердце стучало у самого горла, в ушах сдавило, и сквозь плотную пленку пробился ритм. Тум-тум-тум.

– Коля. – Вика позвала его очень тихо. – Коля, пошли отсюда.

Но он уже был на верхней ступеньке и, услышав ее, обернулся. И Вика, и Коля поняли: он победил. Но сейчас Вику что-то держало за желудок, что-то держало за ноги. Тошнота, ритм.

– Коля. – Голос надрывался, как во сне, когда просыпаешься от сипа и думаешь, что домовой сидел на груди, что душил, что последние остатки жизни выпускал.

– Да кому расскажу – не поверят: а Старостина-то у нас ссыкло… – произнес Коля с довольной улыбкой.

Он хотел сказать что-то еще, но огромная тень закрыла его тело, и Вике показалось, что тень заглатывает Колю, что он полностью погружается во мрак и больше не стоит там. Высокий и тонкий крик разнесся по помещению, отбиваясь от потолка и врезаясь в стены. Никогда Вика не думала, что человек может так кричать. Качнувшись, Коля, как кукла, вытянул руку, отгоняя тень, отталкивая, отшвыривая ее. Но тень не отпустила Колю. Он бился, извивался и умолял, пока не исчез.

– Пусти, пусти меня, ты чего? – визжал Коля.

Вика слышала шепот в ответ, но ноги несли ее вниз, прочь, назад. Крик потонул в доме, как и Коля потонул там. Вика бежала вперед, не оглядываясь и перелезая через заваленную забором дверь.

Она бежала, бежала. Сухая трава под ногами шуршала – шур-шур. Шур-шур.

Вика мчалась вперед, мимо магазинчика, где все покупают сигареты и бухло, а еще туңдырма[6] и квас. Она выбежала на бетонные плиты, что узором выстраивались в подобие дорожки позади дома шестьдесят два ноль три. Повернув за угол, Вика врезалась в чокнутую бабку, которую дети прозвали Писи за то, что она говорила всем кошкам: «Пись, пись, пись». Хотя все знали, что она так пытается выговорить слово «кошка» по-татарски. «Песи» – вот что она говорила. Но неужели она звала всех кошек просто кошками? Истерика перерастала во взрыв беспорядочных мыслей.

Телефон-автомат стоял прямо у ее подъезда, у четвертого. Их квартира тоже на четвертом, номер квартиры тоже с цифрой четыре – сорок девять. Магия чисел. Но сейчас для Вики имели значение другие две цифры. Вот только какие!

Вика схватилась за серый вонючий железный телефон и не могла вспомнить. Трубка была теплой, почти горячей, солнце нагрело корпус, и алюминиевый привкус ложился на язык, на нёбо.

– Ноль три, нет, ноль два, нет! Нет! – Вика думала, что знает цифры, а оказалось, что нет. А потом вспомнила, как они звонили в ноль девять и, смеясь в трубку, просили вызвать службу газов, ведь у них газы. Настя тогда говорила детским голосом, агукая, а серьезная девушка на проводе грозилась вызвать милицию. Но сейчас было не смешно.

Вика не знала, как правильно сообщить о произошедшем, но внутренне молилась, чтобы ей поверили, ведь сколько раз, набирая ноль девять, она разыгрывала операторов.

– Справочная, слушаю! – Уверенный, четкий и ленивый одновременно голос вытеснил глупые мысли, и Вика, почти навзрыд, почти захлебнувшись, закричала:

– Это правда, мне нужна милиция, там в заброшке на мальчика напали! Помогите!

Девушка пыталась успокоить Вику, но та не могла ничего больше вымолвить, и тогда оператор спросила точное местонахождение заброшки и сказала, что сейчас звонит в милицию, но если это шутка, то девочке грозит серьезное наказание. Вика не помнила, что еще она говорила, потому что звук открывающейся двери вытеснил всё. Из подъезда вышел дядя Саша с третьего этажа, а он был милиционером или гаишником, Вика не помнила, но машинально отбросила трубку и почти налетела на него, комком вываливая все, что случилось.

Дядя Саша сначала хотел улыбнуться, решив, что Вика бежит придержать дверь, но потом увидел панику в ее глазах.

А трубка в автомате все еще раскачивалась из стороны в сторону, вжух-вжух, вжух-вжух.