В реанимацию Горелов отправил Хуснутдинова с Живниченко. После недавнего случая с Черным больше никому он не мог доверить Руса. Первый звонок от Хуснутдинова пришел минут тридцать спустя после сообщения, что они на месте. Он докладывал, что Хайлов по-прежнему в критическом состоянии, но, судя по увечьям, не они являются причиной его самочувствия. Врачи подозревают какое-то отравление. Пока неясно, когда он очнется.

На место происшествия прибыли почти всем составом. Сергей Александрович ехал вместе с Леной и видел, как ее лицо по мере приближения к месту начинало кривиться. Выйдя из машины, Горелов подождал, пока мимо него пройдет Александров, и кивнул, чтобы начинали без него. Лена шла следом. Отойти от машины удалось всего на пару шагов, потому что за спиной отчетливо раздались пыхтения и всхлипы.

– Сереж, – донесся голос.

Горелов ждал этого момента, он знал, что сейчас произойдет. Судя по выражению лица, Лена уже не могла держаться.

– Чего, Лен?

– Сереж, я это, не могу больше принимать участие в расследовании, меня надо заменить, ну или в документах подпись… – Снова сдавленный голос и звук, похожий на всхлип.

– А что так? – Горелов тормознул слишком резко, и Лена, не ожидавшая этого, налетела прямо на него, заливаясь слезами.

На секунду Горелову стало ее жалко, и он хотел было прижать, обнять, успокоить. Они ведь не были чужими друг другу, столько лет вместе, своя история, а может, даже и любовь когда-то. Но потом он подумал об Алине, и кулаки инстинктивно сжались.

– Леночка, ты мне скажи, ты ведь с Динаром трахалась, да?

– Сереж, у нас это просто… – Горелов закрыл ей рот и, пока никто не увидел, отвел ее в сторону, за широкий ствол сосны.

– Лен, на тебя мне похуй, ты скажи правду, а там подумаем, что сделать можно. Ты ведь понимаешь, какая хрень сейчас заварилась. Там как бы Рус при смерти, не время сейчас для всех этих тайн. Шурале сраный по следам идет, и дальше, похоже, либо ты, либо я. Себя ты в эту историю вписала своим лобком, котенок.

Горелов специально использовал это слащаво-приторное слово, от которого раньше Лена вздрагивала, извивалась, изгибалась и была готова на все, лишь бы ее любили, лишь бы обнимали. Очередная безотцовщина, зацикленная на мужиках, сексе, власти и лжи. Горелову захотелось схватить ее красивую головку и сжать со всей силы, а потом об ствол шваркнуть. В голове мелькнул образ Шагунова-старшего, и Горелов ослабил хватку.

– Давай быстро и по порядку, все нормально будет, – солгал и стал ждать. Он знал Лену: она всегда была сильной, но при этом, как и любая сильная женщина, сломавшись, разваливалась по частям, по кускам.

Лена, дрожа, потянулась за пачкой в кармане куртки, вытащила сигарету и предложила Горелову, но тот отказался и достал свою. Внутренне его перекашивало от того, что сделала Лена, и он не мог без отвращения принять из ее рук сигарету.

– Сереж, это все совпадения, ты должен понять… – начала было она в ожидании, что Горелов ее как-то успокоит, но, наткнувшись на его холодный взгляд, перестала искать утешения. – Динар и я… мы были вместе…

– Блядь. – Горелов не выдержал и сплюнул. – Ты серьезно? Ты захотела измарать самое чистое и прекрасное, что было в гребаном городе? Ты хоть знаешь, какая это семья? Ты Алину хоть знаешь? Не хватило вам школьного романа?

– Не хватило! И знаю! Я знаю, Сережа! А ты вот ни хрена не знаешь и придумал себе ореол святой Алины. Она та еще сука!

– У них же ребенок, дура ты тупая! – Горелов пытался успокоиться, но образы Эли и Алины появлялись перед глазами.

Получается, Лена напрямую связана с тем, что Динар попался, что оказался там, где его нашли. Будь он дома, с семьей, вряд ли бы все это вылилось в то, что они теперь имеют: Лена ревет, Горелов громко ненавидит, а Динар… Динар гниет.

– Вы у Руса встречались? Ведь так он там оказался?

– Нет! Ты за кого нас держишь? Мы в отеле, в перерыв обычно, редко вечерами. – Лена говорила так, будто тайные встречи и перепихоны с женатым в перерыве – само собой разумеющиеся вещи.

– Сколько это продолжалось? – Горелов подпалил сигарету и затянулся подряд три раза, чтобы хоть как-то снять напряжение.

– Года три… – прошептала Лена.

– Ты серьезно? Алинка родила, а ты тут как тут, да, рядом? Как тебе самой от себя не мерзко? – Выдержка дала маху. Жутко захотелось пить, горло саднило, во рту было сухо. Но такую жажду вода не уймет, тут другого рода помощь нужна, спиртовая.

Лена заткнулась, из ее глаз крупными каплями падали слезы. Или это пошел дождь – Горелов так и не понял. Если дождь, то всем следам пизда. Как и всему их расследованию – пизда. Они запороли его с самого начала. Надо писать заявы и откатывать по-тихому, пока по-громкому журналисты не подхватили. Одна – криминалист, трахалась с убитым, второй – следователь, скрывал ключевую улику.

– Ты многого не знаешь, Сереж, и да, это Челны, здесь все и всегда трахались друг с другом похлеще, чем в «Доме-2». А стоит мужику перешагнуть тридцатилетний рубеж, как все резко прозревают и начинают ходить налево. Бабы вон худеют, имидж меняют, губы колют, жопы колют, сиськи ставят. Каждому свое. Тебя участь эта миновала, волк-одиночка, любитель овечек кудрявых. – Лена усмехнулась.

– Давай к делу, или я тебя как подозреваемую прилеплю, – выдавил он.

– Ну хорошо, медведь ты наш, про тебя ни-ни, давай наше белье полоскать. Маринка кинула Руса, и он позвонил Динару, был бухой в жопу, такую хрень нес про то, что башку себе снесет, что петлю сделает. Мы тогда вместе с Динаром были, он с Алинкой поцапался, и она укатила с Элей к родителям…

– Так удобно совпало, согласен. Какой же гнида Динар с твоих слов выходит, прямо сказки, как будто у нас с тобой два разных Динара были.

– Да, точно, – огрызнулась Лена и уже уверенным тоном продолжила: – Мы приехали, успокаивали его и напились в итоге вместе, песни пели, кальян курили. Там настойка какая-то у него была забористая, отрубила напрочь.

– Рус знал о вас?

– Нет конечно. Мы с Динаром сидели, он успокаивал меня, и слово за слово я сказала, что так больше продолжаться не может. Сказала, что либо жить вместе надо, либо расставаться.

– Короче, вы расстались, – сказал Горелов, откинув сигарету, следующая была на подходе. Смотреть на Лену у него не хватало сил. Дождь уже не просто шуршал, а прыгал по плечам, волосам, лицу.

Лена молча посмотрела на небо, по щекам стекала вода.

– Нет, он согласился и сказал, что больше так не может, что хочет быть со мной, что семья у них с Алиной не сложилась, что она знает про любовницу. А однажды он пришел домой пораньше, Алинка выбежала вся взъерошенная – Элька, оказывается, у бабки была – и давай что-то кричать, смеяться. Говорит, пошли в ресторан. Динар сначала не понял, что это с ней такое, подумал, еще любит, а потом сложил два и два, что она его из дома выпроваживала. Видно, был у нее кто-то в тот день. Но доказать не смог, да и не хотел – наоборот, даже обрадовался. Эльку только жалел, что мелкая еще, хотя это и хорошо. – Лена говорила, и слезы текли ручейками, не останавливаясь. – Мы же учились вместе в школе. А Алинка с Русом в параллели. Все давно друг о друге знаем. Ты, Сереж, иногда сам как святая простота и невинность, только ужас на себя наводишь, еще веришь в семью, преданность и прочее… Алинка специально залетела после школы, Динар, как порядочный, и женился. Потом выкидыш – прикипел, пожалел…

– Леночка, ты альтернативную историю рассказываешь какую-то. Уверена, что все это не придумала? Откуда тогда у Алины доступ к важным документам, которые Динар даже мне не доверил?

Лена заткнулась, словно прикусила язык.

– Сереж, у меня переписка сохранилась.

– Как докажешь, что это он, а не кто-то другой?

– Думаю, ты сам узнаешь манеру письма Динара.

– Лен, ну что ты за баба такая?

– Пошел ты, Сереж, кто бы говорил. – Она хотела уйти, но Горелов перехватил ее.

Внутренне Лена боролась с желанием плюнуть в него или ударить как следует.

– А дальше что было, вы просто ушли?

– Ну, Динар ушел, а я осталась. Он пошел домой на случай, если Алина вернется. Он… он сам обычно первый писал, вот я и не звонила ему, я думала, он дома давно! – почти прокричала Лена.

– Какого, блядь? – Горелов подался вперед. Хотелось взять ее за шею и тряхнуть. – А теперь самый важный вопрос: когда это было?

Лена закрыла лицо руками и уже не стесняясь зарыдала. Узел сплелся еще крепче, ведь Динар в день смерти был вместе с Леной у Руса.

– То есть вы оба, ты и Рус, последние, кто видел его живым? Лен, ты хоть в курсе, что натворила?

– Он не мог. Рус не мог, – прошептала она, всхлипывая.

– А кто мог, Лен?

– Там был кто-то. Динар ночью выходил, я проснулась, и мне показалось, что кто-то смотрит в окно…

– А Рус?

– Да спал он все время! – крикнула она. – Я клянусь, там был кто-то, я потом подумала, что мне показалось, Динар убедил меня, что это был кошмар… Проснулась, а у окна тень какая-то, ну я и разбудила Динара. Он вышел посмотреть и сказал, что никого нет, мы посмеялись…

– Если, Лена, никакой гребаной тени не было и ты только что все выдумала… – Сергей Александрович подошел к ней вплотную.

– Клянусь! Была эта сраная тень, Динар ушел как раз спустя час где-то… Тогда его, видимо, и… – Лена зарыдала пуще прежнего, захлебываясь и протягивая руки к Горелову.

Обходы конной полиции в лесу были частыми, по две-три пары полицейских ходили на равных промежутках друг от друга, но даже это не гарантировало полную безопасность. Нельзя патрулировать круглосуточно и ходить по всей посадке из-за сложных и узких тропинок. Алкаши, бомжи и наркоманы предпочитали летом искать удобно поваленные деревья, пеньки и опушки, равно как и молодежь: подростки для алкогольных изысканий брали с собой гитару и шли к Каме.

Июньский дождь в Челнах иногда перерастал по масштабам в стихийное бедствие, когда по дворам текли потоки коричневой воды. Дождь лупил по крышам и стенам домов под наклоном – нещадно и даже больно. В детстве под таким дождем босиком по горячему асфальту было приятно бегать, шлепать, прыгать.

Сейчас же Вика стояла под потоками дождя и наблюдала, как Горелов разговаривает с Леной. Хотелось курить, и Вика впервые осознала, что крепко подсела на никотин. Она в очередной раз набрала Никиту, но он сбросил: наверное, спит.

Белые кроссовки полностью покрылись грязью, утопая в местах, где земля была особенно рыхлая. Фиолетовый дождевик шуршал при каждом движении. Свежий хвойный воздух наполнял легкие и должен, должен был вытеснить всю тяжесть, но не мог. Елена стояла с опущенной головой, закрывая лицо. Горелов что-то сказал и, не оборачиваясь, отошел. Архипов завис у заградительной ленты: нет тела – нет дела, но и следы – дело, вот только дождь смывает все, что могло быть.

– …Что могло быть, – прошептала Вика и поняла, что и первое убийство было совершено после дождя, а значит, если Шурале все подгадал, ничего не будет. – Хотя… – она и побежала к Горелову – тот как раз направлялся к Архипову.

Заметив ее, он не остановился и, дойдя до Архипова, начал что-то ему говорить. Вика подбежала к ним, поскальзываясь на грязи.

– Сергей Александрович, его же прервали?

Горелов договорил фразу:

– Надо рассмотреть все с новыми данными, и завтра выезжай, я договорюсь. Когда приедешь, разрешения вступят в силу. – И повернулся к Вике вместе с Архиповым: – Ты нас, Старостина, прерываешь вообще-то. Что?

На лице застыли недовольство и злость, с которыми он смотрел на Елену. Ему явно не хотелось говорить с Викой.

– Тогда все же отвлеку. – На лице Вики появилась неуместная улыбка. – Его прервали, он мог оставить что-то рядом. Ему нравится неторопливо смаковать процесс. Если он смотрел, как девочка тогда умирала, а она должна была умирать долго, как Динар, значит…

Горелов не выдал никаких эмоций, но оглянулся.

– Ты дождь берешь во внимание?

– …значит, он должен был где-то наблюдать, должен! Ну, скажите вы хотя бы.

Прежде чем дать ответ, Архипов, по обыкновению, взял паузу. Он никогда не говорил сразу, всегда проводил все через внутреннее сито, обдумывая каждую мысль, чтобы выдать наиболее экспертное мнение.

– Тоже так думаю, но только если то, что я сегодня донес до группы, верно и все совпадет.

– Совпадет каким-то образом, и если это не Пешков, то это тот, кто имеет к нему отношение, – не сдавалась Вика.

Горелов проводил взглядом Лену, которая подошла к криминалистам и, размахивая руками, показала в его сторону, а потом удалилась, пройдя мимо и не попрощавшись ни с Викой, ни с Архиповым.

– Да, у нас Елена Николаевна снимается с дела, если что, так что по всем вопросам теперь к… – Горелов запнулся, поглядывая на молодого криминалиста.

– Евгению, – сказал Архипов и посмотрел на Вику с улыбкой.

– Разница-то какая, все равно дурень безмозглый, – ответил Горелов и, уже отходя, прокричал: – Всем оперативникам и трем криминалистам подойти ко мне, сейчас будем прочесывать округу, пока тут все на хер не смыло. У нас час максимум, чтобы разглядеть хоть что-то, если дождь не перестанет.

Дождь не перестал. Территорию поделили на квадраты, строго определив тех, кто работает на месте, и тех, кто прочесывает места, где убийца мог сидеть в засаде, но при этом не быть на виду. Скупая надежда на то, что будет хоть что-то, стремительно таяла. Место, где находился Руслан, накрыли палаткой, и с фонарями там работали криминалисты.

Вика надела защитный костюм с перчатками и отправилась туда, где еще была вероятность что-то обнаружить. Бахилы чапали по грязи, иначе это не назовешь. Спустя минут пятнадцать поисков к ней подошел Никита, на нем был точно такой же костюм. Он помахал ей рукой и показал на розовые бахилы с неуместной улыбкой.

Спустя еще пятнадцать минут дождь начал играть с экспертами в игру «А ну-ка, разгляди-ка». Кроны деревьев уменьшали поток воды, который падал с неба.

Около половины четвертого утра, когда начало светать, раздался радостный крик:

– Нашел!

Это был Никита. Он стоял, вытянув руку вверх, как в какой-то передаче или эстафете, и сжимал что-то небольшого размера.

– Стой на месте и не дергай так рукой! Придурок! – донеслось из уст обычно тихого и робкого Евгения. Без руководства Елены он словно расправил крылья и превратился в плохого босса.

Когда у Никиты забрали улику и унесли ее в пакете, ему еще долго не разрешали двигаться. Но убедившись, что рядом больше ничего нет, выпустили.

Вика стояла уже за оградой, час прошел, дождь не прекращался, и все ждали только Ерсанаева. Он подошел, сияя сверкающей улыбкой победителя, но, заметив хмурый вид Горелова, убавил количество выдаваемых ватт.

– Ну и что там было? – глухо спросил Сергей Александрович.

– Брелок, что ли, я толком не разглядел. Детский такой.

– Детский, а почему именно детский? – уточнил Архипов.

– Не знаю, там все в грязи было, персонаж из мультика какой-то синий, я не думаю, что взрослые носят нечто подобное.

– Я ношу, – сказала Вика и была готова убить любого, кто сейчас в ответ пошутит. – Синий, с крупной мордочкой?

– Ну да.

– Так, главная по малышам, что это? – Сергей Александрович даже не пытался сбавить уровень пассивной агрессии, и Вика ответила ему в подходящем тоне:

– Этот персонаж, вероятно Стич, вам, старикам, не понять.

Горелов даже не посмотрел в ее сторону, и отчего-то всем стало неловко.

– Точно, у меня сестра тоже фанатела от него. «Лило и Стич» мультик, да? – спросил тихо Никита.

– Верно, – кивнула Вика.

– Он мог здесь лежать и раньше, – предположил Архипов.

– Но он был не в грязи, прикрыт слегка землей, так что вряд ли, почти чистый, несмотря на дождь, – ответил Никита.

– Так, ладно, все по домам. Будем надеяться, что Ерсанаев нашел что-то значимое, так как в остальном у нас опять только проволока, которую сняли с Руслана.

– Архипов, кого берешь с собой завтра?

Архипов посмотрел на Вику, затем на Никиту и перевел взгляд на ворчащего Живниченко, который пробирался к ним по грязи.

– Ну Ерсанаев точно заслужил это, раз навел на мысль и… Старостину тогда в довесок, все равно здесь от нее мало толку.

– Хорошо. Утром Марина приезжает, и мы допрос начнем, потом будем смотреть по обстановке уже. Все, расходимся. В девять меня зовет к себе Сан Саныч, пойду получать пиздюлей, потом вам раздам в обед. – Горелов, не дожидаясь ответа, пошел к заградительной ленте, которая раздувалась на ветру и пригибалась под каплями дождя. Напоследок он крикнул: – Всем спать часа три и как штык быть бодрыми!

Никита обсуждал с Архиповым поездку, убеждал, что на его машине будет ехать комфортнее, чем на служебной. Архипов что-то вяло ответил, и они пошуршали дождевиками в сторону тропинки, ведущей из леса.

Вика стояла под дождем, слушая, как шумит капюшон дождевика над головой. Она смотрела в спину Сергея Александровича и видела, как с каждой секундой опадают его плечи, подкашивается фигура, как он опирается о колышек, что вбит на уровне пояса. Вторая рука держит телефон, он прислоняет его к уху. Ветер уносит его голос в сторону места происшествия, где, как подснежники, копошатся эксперты в белых костюмах.

Вика, борясь с сомнением, схватила прядь волос и закусила ее, высасывая безвкусный дождь. Она обернулась и увидела, что Ник машет ей.

– Вик, ты идешь?

– Сейчас, я догоню! – кричит она в ответ, а прядь волос падает изо рта и облепляет подбородок. Вика старается делать вид, что не чувствует, с каким подозрением на нее смотрит Никита.

Горелов поворачивается и ловит ее взгляд. Глупо, смешно и больно. Самое ужасное – испытывать тягу к тому, кого ненавидишь, это чувство время стирает дольше всего. Вика пошатнулась и решилась сделать два шага вперед, но остановилась, открыв рот и вдыхая влажный воздух. То, что сейчас было в ней, боролось с желанием дотронуться до этого человека, уничтожающего ее день ото дня.

Показалось или он сделал два шага навстречу?

– Мне жаль Руслана, очень жаль. – Ей пришлось говорить громче обычного, но не настолько, чтобы это услышал кто-то посторонний. Он сделал еще шаг, сокращая расстояние между ними.

– У Лены была связь с Динаром? – спросила она, бросая спасательный круг, который оставалось лишь схватить, но Горелов молчал. Хотя молчание и было ответом.

– Я… – Вика шагнула еще ближе и закусила губу, тяжело дыша.

Дождь обнимал, ласкал и бил.

– Мне тоже жаль, Вик. Завтра я скажу начальству о записке и, вероятно, меня тоже отстранят. Я завел нас по уши в дерьмо. Не переживай, о тебе не будет и речи. – Взгляд больной, как у побитой собаки.

– Я и не переживаю, но не думаю, что эта записка что-то изменит. Вам даже надежнее работать с группой на случай, если он решит напасть.

Горелов усмехнулся, дернув левым уголком губ:

– Тебе не все ли равно?

– Мне не все равно, – твердо сказала Вика.

В джинсах завибрировал телефон. Старостина неловким движением задрала дождевик и протиснула мокрую руку в карман. На дисплее отображалось сообщение от Ника: «Ну где ты там? Тебя ждать?»

Вика отвела взгляд от дисплея. Горелов стоял все там же, но на его лице больше не читалось самобичевания или жалости к себе. Последний шаг – и между ними осталось пространство в тридцать сантиметров.

Вика скользнула языком по нижней губе, где совсем недавно надорвала кожу. Горелов посмотрел на выступившую капельку крови, которая смешалась с дождем.

– Поехали, – сказал он, и Вика сразу же кивнула, а потом набрала в телефоне: «Нет. Сегодня к родителям».

Ей не было стыдно, она не стала размышлять о том, что подумают Ник, Архипов и все, кто видели, как она уходила следом за Гореловым и села в служебный «ниссан». По пути заехали в магазин, взяли вина. Вика докурила и высунула руку из окна, выпуская бычок, который ветер унес далеко назад и приземлил где-то в лужу.

Вика высунулась, ощущая, как капли ласкают кожу – нежно, осторожно. Поворот кисти, как в танце, глаза зажмурены. Его рука сжимает бедра, старается пробраться сквозь тесные джинсы, ласкает, как и дождь. Поворот ключа в квартиру. Бутылка так и осталась в машине. В прихожей упали кроссовки, затем туфли. Запах дождя, запах пота. Вика коснулась груди Горелова, одним движением сняла его футболку и прижалась, как кошка, вдыхая и задыхаясь.

Никаких слов, только дыхание и стук капель за окном. Джинсы остались тоже где-то в прихожей. Дождевик разорван и обиженно лежит в мусорке у подъезда.

Руки были горячими, жадными. Когда Вика потянулась с поцелуем, он схватил ее, оставляя синяки на плечах, сжал талию и другой рукой коснулся белья. Вика подалась вперед, не стесняясь, не думая о том, что делает и что будет после. Иногда мир сжимался до чувств, до ощущений. И, как гитара, которую настраивают, Вика прислушивалась к своему телу, которое звенело под его прикосновениями, под его губами.

Когда они оказались на диване, Горелов остановился и просто обхватил ее лицо, заглядывая в глаза, словно спрашивая разрешения или убеждаясь в том, что она не пьяна и в себе. Вика протянула свою ладонь и коснулась его волос, которые так давно хотела пригладить и проверить, отскочат ли они ежиком назад. Отскочили, и она улыбнулась. В ответ улыбка была тяжелая, но Вике показалось – счастливая. Он медленно наклонился и поцеловал осторожно, едва касаясь губами, другую руку при этом уводя ниже.

Вика закусила его губу, требовательно, с нажимом. Но он был ласков и продолжал смотреть, в то время как Вика ощутила, что напряжение, которое копилось с первых лекций, с первой встречи, с дурацких вопросов, взглядов, готово наконец-то испариться.

Глаза сами закрылись. Вика приподняла бедра, помогая ему снять ее трусы, и застонала. Так бывает, когда все ноты играют чисто, никто не фальшивит ни в игре, ни в действиях и просто растворяется в чувствах.

На секунду Вике показалось, что она сейчас заплачет от того, как все вокруг ускоряется и словно стягивается в одной точке, как растянутая до предела пружина.

Он поймал ее губы, которые кривились от наслаждения, и в поцелуе они наконец-то стали сами собой. Но этого было мало. Вике стало страшно, что ей всегда будет этого мало, и, перевернувшись на живот, она схватила его руку и прижала к своей груди. Отчего-то она вспомнила те дурацкие босоножки с цепочками в «Джумбе», потом мелькнул образ проволоки, затем она подумала о брелоке, розовых кроссовках и вновь утонула в крике. Он держал ее, пока Вика чувствовала, что на полной скорости несется вниз, падает, падает, падает на самое дно. Но как же хорошо, когда на этом дне ты чувствуешь, что больше не притворяешься, не фальшивишь и живешь, дышишь, извиваешься. И хочешь еще и еще. Из последних сил сжав крепкие мускулы на его спине, Вика закрыла глаза и подумала: неужели любовь выглядит именно так?

Они не спали нормально почти неделю: сбитые смены, совещания до утра, происшествия. Усталость накопилась и вылилась в болезненный сон. Вика хотела сразу собраться и уйти. Но, к ее удивлению, сразу уйти не удалось, потому что Горелов не отпустил. Протянув руки, он прижал ее к себе.

– Прекрати, куда ты пойдешь, спи, – прошептал в затылок и поцеловал.

Вика расплылась в улыбке и, чтобы он не заметил, быстро утерла глупые женские слезы.

Сергей дернулся позади, засыпая, и Вика тоже провалилась в черный сон.

Что-то темное подкрадывалось, садилось на грудь, шептало в уши. Женщина, красивая до жути, смотрела на нее большими печальными глазами. Вика пыталась заговорить с ней, но та лишь приоткрывала пухлые губы и сипела, показывая на шею, где проступал кровавый след. Женщина вновь коснулась груди, откуда-то взялась веревка, и она протянула ее Вике. Вика, повинуясь, схватила ее, а женщина упала на пол и начала кататься с невообразимой скоростью, сбивая ковер и оставляя кровавые потеки. Изо рта потекли слюни, глаза выпучились. Рот открывался и открывался, пока наконец женщина не исчезла. А потом появилось лицо Марии Гришиной, тень сзади… Огромная, нечеловеческая. Дыхание и удар. Шаги по лесу, нечто шло. Старостина не хотела, чтобы оно оборачивалось. Оно не обернулось, оно исчезло в черном дыме.

Вика начала задыхаться и закричала.

– Вика, проснись, проснись! – Ее грубо и сильно толкал Сергей.

Он перестал лишь тогда, когда она открыла глаза и села, закрыв лицо руками. И сидела так минут пять, ощущая, как сзади ее обхватил Горелов.

– Прости, – едва разлепив губы, прошептала она. – У тебя в квартире просто невероятные сны, как под ЛСД.

– Пробовала ЛСД? – насмешливый вопрос.

– Нет, если честно, я вообще ничего не пробовала, всегда считала, что моего воображения достаточно. – Вика с трудом отдышалась и наконец-то смогла ясно формулировать мысли.

Горелов спустил ноги с дивана и потянулся к столику, на котором лежали сигареты.

– Ты что, куришь по утрам? – спросила Вика, окончательно сбросив покрывало больного сна.

– А ты нет? Значит, ты ненастоящая курильщица: в этом весь сок. Утром сигарета идет лучше, мысли чище. Будешь?

– А раньше ты выбивал пачки у меня из рук.

– Тогда я считал тебя маленькой. – Он протянул ей сигарету. Вика закурила.

– А сейчас? – Она повернулась и встретилась с ним взглядом.

Горелов посмотрел на ее обнаженную грудь и затянулся.

– Что тебе приснилось, поделись.

– Это глупость. Слушай, я второй раз у тебя засыпаю.

– Был первый? Я что, что-то упустил? – Знакомый смешок, как раньше.

– Нет. – Вика усмехнулась. – Тогда я уснула случайно и тоже хрень всякая привиделась.

– Прямо-таки хрень, Старостина? Не поверю, ты у нас по бабкам ездишь, так что вряд ли для тебя сны – это какая-то хрень.

– Ладно, мы вновь перешли на фамилии. Но я тебя предупреждаю, это все навеяно бабками у подъезда, которые попытались минут за тридцать рассказать мне страшную сказку под названием «Горелов – Шагунов».

Сергей выдохнул дым и посмотрел в сторону шкафа.

– Все еще хочешь услышать? – спросила она.

– Да, – ответил он. – И начни с того, что тебе обо мне наговорили, чтобы я знал потом, что из этого придется опровергать в суде.

Вика нервно затянулась два раза, и в глазах защипало от едкого дыма.

– Если вкратце, прости, что я это говорю, тупая ситуация, но они сказали, во-первых, что раньше ты был Шагуновым. Что твой отец был какой-то изверг, бил тебя в детстве и все об этом знали. – Горелов промолчал, и Вика поняла, что это правда. – Потом они про твою маму сказали… Что она ведьма, бред вообще, что отца твоего увела и что красивая была очень. И что она… – Вика запнулась, ощущая, что не имеет права говорить об этом.

– Повесилась, – сказал за нее Горелов, затягиваясь.

– И что ты был заперт с ней. Якобы отец это сделал, – осторожно произнесла Старостина, ожидая, что он будет отрицать, но этого не произошло, и Вике стало жутко.

– А потом сказали, что я отцу позволил или помог сдохнуть, так?

– Так, – сглатывая, ответила Вика.

– Так а снится тебе что?

Вика захлопала глазами, осознавая, что ничего из сказанного он не поправил.

– Мне твоя мать снится… – Голос сел и стал сиплым. – Там разное, в тот раз меня тянуло что-то, а сегодня я… я ее с веревкой видела. – Вика судорожно вздохнула. Пошевелиться лишний раз было страшно.

– А с чего ты взяла, что это моя мать? – задал он совершенно логичный вопрос и поднялся с дивана. Сделав несколько кругов по комнате, он нашел трусы и надел их.

– Я… – К горлу подкатил комок, и живот сдавило то ли от страха, то ли от сигарет. – Я подходила к стеллажу и книгу брала. Там случайно выпала фотография, я не специально, правда, я ничего не искала. – Закончив, Вика ужаснулась тому, как все это выглядело со стороны. – Боже мой, Сережа, прости. Я зря все это тебе наговорила, это моя беда, я с детства во все это верю, и когда Коля пропал, я тоже сны видела, потом Костя сказал к бабке съездить, что она знает. Я… я там и спрашивала все, хотя понимаю, что это нелепица. – С каждым словом Вика чувствовала, что обрекает себя на неизбежное. – Да это все хрень, мне и Мария снится, что какое-то чудище ее убивает, черт, какая я дура! Я… я пойду, извини, я понимаю, что нельзя такие вещи рассказывать.

– Да, тебе действительно сейчас лучше уехать, – бросил Горелов, не оборачиваясь, и ушел на кухню. Послышалось, как стакан поставили на столешницу и как плеснули жидкость.

Вика оделась так быстро, как смогла, и, зайдя на кухню, увидела, что Горелов сидит, обхватив голову, а перед ним стоит виски.

– Сереж, прости меня, – прошептала едва слышно. – Все, все что я сказала, – ерунда, и бабка эта…

– Все, что они сказали тебе, это правда, – сухо ответил он и, оторвав руки от головы, посмотрел на Вику сухими глазами. – Моя мать повесилась, а я был с ней дома. Отец довел ее, не оставил выбора. Окна в доме были заклеены на случай, если она решит выпрыгнуть. Ножей и ножниц не осталось. Я был мелким и подумал, что мама пошла поспать в комнату. Сидел на кухне в это время. Она придавила дверь стулом, и спустя время я услышал звук и… – Горелов отхлебнул виски. – И звук, как будто она задыхалась. Она задыхалась, и правда. Но еще до того, как висела в петле, она задыхалась с Шагуновым, с моим отцом. А потом много лет я планомерно спаивал отца, но так, чтобы он дотянул до моего восемнадцатилетия. Следил за дозами, запирал его в период белки, промывал этому гондону желудок. Даже капельницы научился ставить. А потом, когда мой день рождения почти наступил, я запер его дома с бутылками на неделю, а сам съебался к девке на дачу. Так же бухал. Бухал и трахался, бухал и трахался. А пока трахался, представлял, как он тут подыхает.

Вика боялась сказать хоть что-то. Она словно приклеилась к месту, ноги стали тяжелыми, руки затекли, как от груза.

– Только потом, в последний момент, передумал и рванул сюда. Еду, вокруг все плывет, а я педаль в пол. Ну меня около автовокзала и тормознули дэпээсники, стали трясти, грозить, что подкинут в тачку гашиш. Форменно все пошло так, что я даже подумал: неужели все такие гады в системе. Вспомнил и дяде Кириллу позвонил. – Горелов усмехнулся. – Дяде, блядь, Кириллу, ты даже не представляешь, кто это.

– Е… Ерсанаев? – выдавила из себя Вика, вспоминая слова бабок.

Сергей Александрович рассмеялся шумно, глухо, не поднимая головы.

– Да, папка твоего чудесного Никитки. Он же у нас семейный супермен был. За матерью приглядывал, пока она красавица была, цветочки носил, мне машинки покупал. А потом мать начала вянуть – ни цветов, ни игрушек не стало. Зато батьку отмазал, когда меня нашли. Класс, да? А дальше… – Горелов опрокинул стакан и налил еще. – Потом и меня отмазал от дэпээсников этих. К отцу я не успел, ясен пень, сдох он три дня назад. Дядя Кирилл умный, хитрый, тоже отмазал. А потом еще и на юрфак пихнул, а потом и следаком. Что, ты думаешь, я так рано в должность вошел? Но дядя Кирилл любит получать долги. То там, то сям отмазывал уродов для него, лет пять. Потом всё, говорю, хватит с меня. Ну, он посмеялся и ответил: сына к себе возьми, и хватит будет.

– А почему возьми? Никита же и так хорошо учился, образцовый был…

– Ерсанаев сказал взять – я и взял! Так что, Старостина, милая, трахаешься ты теперь с двумя гондонами. Один блатной. А другой отца угандошил, всю свою службу с дружком дела разные фальсифицировал. Ну как, нравлюсь я тебе все еще таким, а? – Глаза у Горелова налились кровью, и с кислой улыбкой он толкнул стакан, который отскочил от корзинки с конфетами и упал на пол.

Вика инстинктивно дернулась, собираясь поднять осколки, но Горелов ее остановил:

– Оставь, ну что ты как тряпка, в самом деле? Сопли еще, может, мне утрешь? Ты что, Старостина, не поняла еще? Я уже получил от тебя все, что хотел. Интересней мне ты ничего не можешь предложить, чем свою пизду, или как там вы ее называете – цветок, блядь? Ты, Старостина, маленькая, маленькая и жалкая. Еще и в СК полезла. Ты что-то толковое, кроме как вчера, хоть раз ляпнула? Ты же вообще ничего не делаешь, ездишь по бабкам каким-то, страдаешь по Колям каким-то. Истеричка, фанатичка и… – Горелов поднял палец к потолку, подбирая слово.

– Пошел ты на хуй, Сереж! Это ты дело запорол со своей ебучей Леной. А я… – Вика шмыгнула носом, нелепо так, не вовремя. – А я это дело раскрою, потому что ты сам ничего для этого дела не сделал, ни одной догадки. Ты вообще без Архипова никто. И ты это знаешь: поэтому на места происшествий его таскаешь, а на допросы Хуснутдинова посылаешь, потому что, если что не так, ты же просто выйдешь из себя и снова все запорешь. Как свою жизнь. А я, в отличие от тебя, стану профессионалом, без ебаных проблем в башке. И я знаю, чего стою, я сама прошла на эту практику, своими усилиями!

Горелов расхохотался и едва не повалился со стула.

– Ну ты и дура. Сама она попала!

– Да, сама! – едко плюнула Вика, но все же засомневалась.

– Да за тебя Ерсанаев папочку просил, дура ты набитая и несчастная. Тебе же только присунуть хотят, пока молодая и упругая, а так сними это, трахни разок – и ничего не останется.

Вика очнулась: тело налилось кровью, ноги стали двигаться, а сознание прояснилось. Она в последний раз посмотрела на Горелова, который, развалившись, сидел на стуле. Осколки все равно подняла и высыпала кучей на столешницу. На руку она не смотрела: знала, что опять порезалась. Но рана на сердце была глубже и болела сильнее.

Зверь не любил город. Его тошнило от машин, людей, пустых разговоров. Здесь нельзя быть зверем, и это раздражало больше всего. Но ему пришлось обернуться и ехать, ехать, ехать. Он зашел в знакомый двор, нашел знакомый подъезд и обнюхал дверь. Сейчас тут не было того, кого он ударил и кто остался лежать, истекая кровью. Зверь облизнул ссохшиеся губы, вспоминая, как красиво стекала кровь на асфальт. А потом вспомнил того, другого, на кого объявил охоту, которого не добил. От него всегда пахло кисло, тухло, и кровь была испорчена. Он был как больное животное, которое хочется прикончить, а вот есть нельзя. Только поиграть. И он поиграл. Как славно он поиграл. Нашел, добил.

Больше всего зверю понравилось, как он продумал, что откроет окно, что пойдет по следу. Пока жертва в кураже, она не чует преследователя. Так было и с этим. А потом все слишком быстро и скучно закончилось. Зверь расстроился. Ему нужна новая жертва, новая охота, новый обидчик.

Зверь вскинул голову и стал ждать, спрятался за мусоркой у подъезда. Когда случайный забулдыга вошел в подъезд, зверь подготовился. Ему было несложно прошмыгнуть следом.

Пьяный и не заметил, что позади него был сам зверь! Пьяный неровно доковылял до второго этажа и ушел в квартиру. Зверь постоял у почтовых ящиков, ногтем сколупав мерзкую краску и проверив ради интереса пару открытых ячеек. Потом прыгнул бесшумно на лестницу и понесся на нужный ему этаж. По пути он вдыхал ее аромат: сладкий, свежий и похотливый. Почти как в течку, когда пот пахнет пряно. Зверь ухмыльнулся, предвкушая. Он прислонился к двери и услышал то, что ему не понравилось. Оттуда доносились звуки случки. Она, его единственная, стонала как сука. Зверь попытался просунуть ноздри в щель, но не смог, ему было больно, больно, больно.

Зверь попробовал поскрести лапой по двери и жалобно заскулил, как кто-то из поэтов, когда его любимая трахалась с другим. И так ему жалко стало себя! Откуда он это вообще вспомнил… А потом он разозлился и решил, что убьет свою единственную! Убьет, раздавит ее косточки.

Спустя час зверь задремал на лестнице, но проснулся от криков. Ее криков. Он вновь прижал ухо к замочной скважине и услышал, как она что-то жалобно скулит, а ей в ответ уничижительно кричит тот, другой. Зверю не понравилось. Он спрятал дубинку за спину и подумал: может, его любимую заставляют делать это и она этого не хочет?

Зверь понял, что надо наказать не ее, а его. Вот он, очередной обидчик, и его следует покарать. Услышав шорох у двери, зверь отскочил и спрятался в тень.

Она выскочила взъерошенная и злая, он видел, как сверкали ее глаза. Как хотел он поцеловать эти глаза… Она жалобно всхлипнула и побежала вниз. Зверь помчался следом, прячась, пока она не села в треклятое такси. Он оберегал, чтобы никто не напал на нее, как в тот раз.

Когда машина мелькнула вдалеке, зверь поднял голову в сторону окна, где должен был жить обидчик. Тень стояла, а он смотрел. И зверю понравилось, что он его видит, а обидчик его – нет. И так началась новая охота. Зверь улыбнулся и облизал постоянно сохнущие губы.

Вика ехала, провожая взглядом город. Справа от нее проносились невысокие дома ГЭСа, освещенные скудными разноцветными фонарями. И почему нельзя было найти лампочки одного оттенка, не мертвенные, как в морге, и не теплые, приторно-оранжевые, а что-то среднее? Чтобы все было видно и при этом не рябило в глазах.

В детстве по ночам ее главным развлечением было щурить глаза так, чтобы оставалась лишь щелочка, сквозь которую проникал уличный свет. А затем вертеть головой слева направо, тогда в глазах появлялся луч, который мерцал, витал и дарил ощущение чего-то нереального. Сейчас все было реальным. До тошноты, до боли.

Вика скользнула взглядом по пятиэтажке из кирпича, и ее грудь сжалась с такой силой, словно кто-то пихнул ее рукой. Этот дом строила ее бабушка, когда работала крановщицей. Вика всегда путала, какой именно дом она построила – этот или следующий, с незамысловатым узором по краю крыши. Раньше путала, но после того, как бабушка умерла, запомнила. Именно сейчас Вика позволила ожить воспоминаниям, которые долго забивала молотком.

Бабушка была необычная, чувствительная, и в то время, когда о слове «депрессия» говорили с недоверием и вовсе не диагностировали, бабушка просто жила и просто говорила, как она устала от этой жизни. А устала она лет в пятьдесят семь, когда вышла на раннюю пенсию. Когда дед – алкаш – бросил ее, она осталась одна. Потом начались истерики, страх быть в одиночестве, постоянные слезы и бесконечно-тягучая грусть. Лишь однажды врач намекнул маме Вики, что у бабушки депрессия. Долго никто не воспринимал это всерьез, слишком долго. Что-то щелкнуло в голове, в поведении, и бабушка стала другой. В детстве Вике снилось, как она хватает ее за руку и тянет через дорогу, на красный. Вика упиралась, плакала, а бабушка кричала:

– Давай! – И хохотала, хохотала.

Вика давно знала, что с бабушкой что-то не так, но ничего не могла сделать: не она и не мать управляли ею, а родственники, которые сперва продали квартиру, а затем лишили мать доли, родственники, которых Вика терпеть не могла за то, как они относились к ней с детства: она раздражала их своей живостью, неугомонностью, любознательностью и незаурядным умом.

На одном из таких семейных сборищ Вика не выдержала очередного комментария тети на тему ее мыслей и планов, встала из-за стола и ушла. С тех пор она больше не общалась с родственниками. С того времени Старостина предала бабушку и бросила ее на их попечение. С того времени бабушка жила в комнатке и гасла. И нет, о ней заботились хорошо, но это не помогало. И однажды бабушка начала все забывать: имена, события, а затем и себя.

Страшно было видеть, как прежде здоровая женщина стала тенью в сорок килограммов, как она буйствовала и била окружающих, творила страшные, страшные вещи, о которых пишут только в книгах о психически больных.

Когда оставалось совсем чуть-чуть, еще один из врачей произнес слово «шизофрения». Вика не удивилась. Она видела себя, видела бабушку и знала, что это зерно, эта гниль живет в них обеих. Живет и ждет своего часа. И вот он – конец.

А Вика до сих пор не верит, что бабушки нет, и тянется к телефону, чтобы посмотреть на контакт с ее именем, и знает, что перед смертью бабушка перестала ее узнавать. Вика перестала ей звонить, и та… просто умерла. Одна, в больнице. Вика чувствовала, что ей было страшно. И за это Вика себя никогда не простит. Потому что она бросила человека, который больше всех понимал ее в этом мире. Который верил в нее, любил ее и считал особенной.

Старостина всегда знала, что червоточина тянется к червоточине. Она чувствовала, что Горелов опасен, но все равно летела к огню, как пресловутая бабочка, в гребаную страну, где назовут ее любимой. За всем этим она бросила Никиту. И как теперь смотреть ему в глаза? И как не соврать, когда и так все ясно.

– Приехали! – рявкнул таксист.

Вика передала сто рублей и вышла у четвертого подъезда. Спать оставалось часа три максимум, если Никита все же возьмет ее с собой в Арск после всего.

Никита подъехал к дому Вики в пять тридцать, и поспать в итоге удалось всего час. Сварив в турке кофе, отыскав чистую, но мятую футболку, шорты и кеды, Вика намочила кудри и прошлась по ним гелем, формируя завиток. Родители только проснулись, и она успела прошмыгнуть мимо них, буркнув:

– С добрым утром.

Жить с родителями после восемнадцати – ад, раздражает абсолютно всё и всех. Спасибо практике, которая полностью изолировала ее от общения с отцом, которому всегда надо доказывать, что ты делаешь успехи и будешь хорошо зарабатывать. Матери просто стало пофиг, есть у нее дочь или нет. Но в этом молчании чувствовался немой укор, как будто именно из-за Вики она отказалась от своих мечтаний.

Авто сверкало под рассеянными лучами.

– Привет, – выдавила Вика и, увидев, что Архипов уже занял переднее сиденье, молча села сзади.

– Пока нет девяти утра, нет никаких привет, – сонно и хрипло отозвался Архипов, вновь откидываясь на кресле.

Никита не поздоровался, и она подумала, что все кончено. Доигралась. Вика посмотрела на навигатор: время в пути – три с половиной часа.

– По пути сможем остановиться? – спросила она с глупой улыбкой на лице.

Никита нехотя повернулся и, посмотрев на нее, сказал:

– Конечно. Мы поедем мимо Елабуги, если не будет пробок, а если будут, то через Мамадыш. Так что первая остановка через час. Но ты, если что, говори, остановимся раньше.

Вике стало тошно от того, как добр и как вежлив он с ней. И тут пришло осознание: он не догадался. А что, если никто не догадался, где она была?

– Удалось накопать вчера что-нибудь? – поинтересовался Никита и нажал на педаль газа.

Вика постаралась найти подтекст в этом вопросе, но его попросту не было.

– Нет, – ответила она и зевнула, хотя хотелось плакать.

– Поспи, я разбужу, – сказал Никита и протянул ей бутылку с водой.

Вика с жадностью вцепилась в нее и коснулась его руки. Он не отдернул. От всего этого стало еще хуже. Она отвернулась к окну, открыла бутылку и глотнула прохладной жидкости.

Машина ехала ровно, тихо, кондиционер работал на малой мощности. Вскоре на переднем сиденье засопел Архипов, а за ним в сон увело и Вику. Проснулась она ровно в тот момент, когда Никита тормозил у какой-то заправки. Разлепив глаза, Вика вспомнила, что забыла капли для линз. Стараясь естественным путем увлажнить глаза, она надавила на внутренние уголки. Прослезившись, прозрела и поняла, что ужасно хочет в туалет. К несчастью, самое отвратительное на дорогах – туалеты: они всегда вонючие, и всегда это просто ямы.

После растворимого кофе в голове наконец-то прояснилось. Сон был тяжелым, вязким, и хотелось как можно скорее доехать до точки назначения. Вика все думала о том, что произошло, и ненавидела себя за то, что, как собачка, привязалась к Горелову. Ноющая тупая боль в груди постоянно напоминала о прошлой ночи, и Старостина приняла решение: как только будут закрыты дела, она уйдет.

– Вик, ты слышишь? – Голос Ника вырвал Вику из мыслей, и она, шумно вздохнув, натянула улыбку. Хотя еще пару минут назад она смотрела в зеркальце на свое бледное лицо и опущенные уголки губ.

– Да, да, я здесь, просто задумалась.

– Я говорю, что дело у нас какое-то мистическое получается, – сказал Никита.

– А, ну да, если, конечно, оставлять на откуп то, что мистика существует.

– Почему нет? – Архипов хлебнул кофе и приспустил очки.

– Ну, потому что наша профессия не предполагает это? – пожала плечами Вика и сжала губы, словно это не она ездила к бабке и не у нее таинственным образом исчез одноклассник в детстве.

– Ну, готов поспорить. Если исключить невозможное, то, что останется, и будет правдой, сколь бы невероятной она ни казалась, – заключил Архипов и подмигнул Вике.

– Это же Конан Дойл, – заметила Вика. Конечно, такой, как Архипов, должен молиться на рассказы о Шерлоке Холмсе.

– Ага, – подтвердил он. – Я считаю, что наше дело точно имеет мистическую составляющую. Вот кто убил Марию и зачем? Правда, ни мотива, ни следов. Это тупик.

Вика вспомнила сны с Гришиной, которые она почему-то гнала от себя. Она вообще гнала от себя это убийство, словно там висяк, словно она знала, что им его не раскрыть.

– Так, подожди, а убийство Динара – это рационально? – спросил Никита, и Вика вновь обратилась в слух.

– Суперрационально, я больше всех верю в то, что это месть. И дело Пешкова замешано на все сто процентов. Но я также думаю, что это не он.

– Почему не он? – Никита выглядел раздраженным при любом упоминании Пешкова, и этот раз не был исключением.

– Ну, потому что он слишком рационален и сейчас, будучи блогером, или кто он там теперь, он получает долю общественного внимания и любви, а ведь это жаждут получить все. И плюс есть один момент. – Архипов сделал паузу, наслаждаясь вниманием Ника и Вики. – Он провел медикаментозное лечение.

– Что? – почти крикнул Никита.

– То, что он прошел курс медикаментозного лечения, – тихо сказал Архипов.

– Откуда тебе это известно? – Никита буквально спросил по слогам, налегая на шаткий стол.

– От психотерапевта. Я выяснил по его аккаунту в «Инстаграме»[17], что он долго занимается терапией и прочим, а потом увидел пару фоток с его другом, который, к слову, и есть тот психотерапевт. Странно, да? Вышел на него, а потом вдруг вспомнил, что его лицо я где-то видел в делах, а если я кого-то помню, значит, должен найти. Стал копать, и угадайте, в чем подозревали друга-психотерапевта нашего Пешкова? Еще такая классная есть поговорка про друзей…

– Скажи мне, кто твой друг, и я скажу, кто ты, – произнес Ник.

– В педофилии, – дополнила Вика.

– Верно, ну а дальше я написал ему, попросил о встрече и на встрече припугнул, что на весь его хваленый «Инстаграм»[18] разнесу весть, что его однажды поймали за дрочкой недалеко от детской площадки. Правда, он тогда выкрутился и сказал, что у него в этот момент был секс по телефону в наушниках с подругой. Доказать обратное было сложно, так как звонок действительно был сделан в это время, а камер наблюдения там и в помине не было. И пожалуйста. Уважаемый доктор выписывает левый рецепт, бывшему подозреваемому. Стоит ли говорить, что эти препараты не достать в нашей стране? А дальше он начинает дружить с нашим Пешковым. А может, Пешков и подкинул ему идею с лекарствами, тут уже остается гадать.

– Так это же доказательство того, что он педофил, нет? С этим можно в суд…

– И что? За старые дела это не притянешь, а за способ, которым я получил эту информацию, сесть могу и я, – ответил Архипов и, зевнув, потянулся. – Я это к чему: Пешков, по моему мнению, вышел из игры, а вот за него или под него играет кто-то другой.

Вика крутила стакан, обдумывая сказанное.

– Но в его доме стояла книга Тукая.

– Все как будто ладно выходит. Его кто-то пытается наказать. Причем мы с Сергеем Александровичем давно стали думать в эту сторону.

– Значит, он тоже так считает? – спросила Вика, но их перебил Никита.

– А если на брелоке будут отпечатки Пешкова?

– Тогда это еще больше подтверждает мою теорию.

– Это все бред! Я думаю, Пешков – умелый манипулятор и настоящий маньяк. Даже находясь на самолечении, он опасен и, вероятно, переквалифицировался в убийцу. Он идет по следу тех, кто испортил ему жизнь. Вика, ты сама слышала, как он говорил про свою семью, – заключил Ник и залпом допил кофе.

Он уже собирался пойти в сторону машины, но Старостина остановила его.

– Хорошо, раз он убил Алиева и пытался убить Руса тоже, тогда Марию убило сверхъестественное существо. Но объясни мне такую загадку. – Вика собралась с духом и продолжила: – Я ездила к бабке в деревню, которая «видит», и она сказала, что… – Не успела Вика договорить, как Никита рассмеялся, запрокинул голову. – Хорошо, я поняла, забудем. Машину открой. – Вика оторвалась от круглого столика и под увещевания Ника молча залезла на заднее сиденье.

– Вик, да ладно тебе, ну ты-то куда? – спросил он, заводя автомобиль.

Архипов молча сел на свое место и нажал на кнопку, чтобы открыть окно.

– Кондиционер же работает, – возмутился Никита, на что Архипов, задумчиво оглядев улицу, сказал с умным видом:

– Вообще-то, кондиционер не заносит кислород в салон, он лишь охлаждает воздух. Чтобы оставаться в ясном сознании, надо дышать свежим воздухом. Поэтому я открыл окно: сейчас мне как раз надо подумать.

Никита судорожно выдохнул и нажал на кнопку панели.

– Тогда все будем дышать только свежим воздухом, для машины это вредно. Еще один нашелся, – вспомнил он их разговор с Викой.

– Не вредно, – добавил Архипов, и они начали спор длиною в полтора часа о том, что же такое кондиционер.

Вика, убаюканная их голосами, сжала руки на груди и скользнула взглядом по дисплею телефона, затем зашла в «Ватсап» и посмотрела, когда Горелов в последний раз был в сети. Марина должна была уже приехать на допрос.

Вика подумала о том, что сказал Архипов, и поняла, что внутренне полностью согласна с ним. Только у нее было еще два неизвестных убийства, которые можно отнести к области мистического, – Конопатого и Черного. Мог ли с ними расправиться тот, кто убил Марию? Последней осознанной мыслью было представление о том, что если Шурале действительно существует или тот, кто верит, что он и есть Шурале… А что, если… Вика начала закрывать глаза под недовольный голос Ника и поймала его настороженный взгляд в зеркале заднего вида. Ерсанаев вел себя странно, словно что-то пытался отрицать или ненавидел Пешкова настолько, что хотел посадить его за то, чего он не делал. А ведь многих устроит именно такой вариант…

Вика вновь провалилась в сон.

Горелов нервно прохаживался по кабинету. Он не знал, как встретить Марину, ведь сначала нужно провести допрос, а она – его давний друг.

В дверь постучали, на пороге стояла красивая высокая женщина. Горелов отметил, что одежда на ней явно не из массмаркета. Ряд золотых цепочек, обрамляющих шею, и толстые золотые кольца в ушах подтверждали это. Марина сняла очки и убрала их в фирменный футляр, а затем посмотрела на Горелова и выдавила вымученную улыбку.

– Ну привет, Сереж. – Голос низкий, как спросонья, хотя внешний вид Марины кричал о красной ковровой дорожке: каштановые волосы собраны в низкий пучок, на ногах широкие брюки, а сверху белая рубашка. В ней все было идеально, даже педикюр и бежевые босоножки с тонкими ремешками, подобранные в цвет брюк. Но вот пучок давал слабину, немного подтекшая тушь под глазами, помада, выходящая за контур губ.

– Привет, Мариш. – Горелов шагнул к ней навстречу, и вопрос о том, как ему ее встретить, отпал сам собой. Он раскрыл объятия, и Марина, словно птичка, нырнула к нему в руки.

– Сереж, какой кошмар это все, – проговорила она, а он успел отметить тонкий аромат парфюма от ее волос.

– Марин, он жив, но в остальном…

– А остальное и неважно. Даже если он останется таким или будет неправильно функционировать, я… я буду с ним рядом, – произнесла она, и Горелов отодвинул ее, пытаясь понять, шутит ли она и откуда такая самоотверженность.

– Мариш, не думаю, что ему это понадобится, да и зачем эти мучения обоим? У тебя же там уже жизнь наладилась, в Москве-то.

– Да господи, ну брошу я этот бизнес. Подумаешь, байер исключительный у меня появился и Катька уступила часть аренды за мизер. Это все ерунда. Я все оставлю, я, вообще-то, уже с вещами приехала. Господи, Сережа… – Марина скривила лицо и залилась слезами.

Горелов смотрел очень внимательно. Сначала ему показалось, что он стал свидетелем сцены, которую Марина придумала и разыгрывает. Но зачем и перед кем?

– Марин, вы же больше не вместе. К чему это все?

Марина сделала шаг назад и качнулась, едва удержавшись на ногах. Горелов подхватил ее и усадил на стул, а сам вышел в коридор, к кулеру, чтобы налить воды. Когда он вернулся в кабинет, Марина, застыв взглядом, смотрела на пол и что-то едва различимо произносила.

– Кто… кто тебе это сказал? – спросила она, одним глотком осушив стакан.

– Он сам и сказал, Марина. Я сейчас немного не понимаю, что происходит. Может, мы пройдем с тобой в допросную и ты все там мне расскажешь под запись? Потому что здесь сейчас происходит что-то…

Марина мотнула головой, и прядь волос выбилась из пучка и повисла у лица.

– Нет, Сереж, для начала мы поговорим здесь, а там посмотрим.

– Марин, я не могу говорить с тобой здесь. – Горелов потер переносицу и ладонью прошелся по щетине. Побриться он забыл со вчерашнего дня, и теперь это можно было смело назвать трехдневной щетиной.

– Сереж, а больше никто не знает, что мы разошлись, или есть кто-то еще? – Марина вскинула на него воспаленные глаза и начала терзать стаканчик в пальцах, при этом тот жалобно похрустывал.

Раздался стук, и Горелов недовольно крикнул:

– Войдите!

На пороге стояла Елена, в руках у нее были папки, которые она должна была сдать еще вчера. Но, судя по помятому виду, вчера Лене было не до этого.

– Тут это… – начала Лена, но потом посмотрела на сидящую Марину и раскрыла рот.

Марина сжала стаканчик и вскочила со стула.

– Ах ты ж сука, ну что, довольна теперь? – Марина влетела в Елену и, схватив ее за волосы, со всей силы дернула вниз, так что Лена едва не завалилась.

Сергей Александрович попытался остановить Марину, но Лена, пытаясь пнуть соперницу в живот, случайно ударила его по голени. На крики в кабинет слетелись почти все: кто-то стоял, открыв рот, кто-то начал снимать на камеру. Хуснутдинов ворвался и схватил Елену. Только вдвоем с Гореловым они смогли разлепить двух дерущихся женщин.

– Вы ебнулись обе? – закричал Горелов, стараясь перехватить руки Марины, которая все еще вырывалась и кричала все возможные синонимы слова «шлюха».

– Так, Лену уводи, минут через десять встречаемся в допросной.

– Ебанутая дура! – крикнула Елена, прежде чем ее утащил Хуснутдинов, при этом на его лице торжествующе сияла улыбка.

– Ну, ну, пошли, вот теперь ты от меня не отбрыкаешься. – Горелов хотел сказать, что не до шуток, но то, каким тоном произнес это Хуснутдинов, вызвало улыбку на многих лицах.

– Ну чего встали, живо за работу все! – гаркнул Сергей Александрович для порядка и, закрыв дверь, повернулся к Марине.

– Марин, я, блядь, понимаю, что ты не в себе, ты переживаешь за Руса. – Он подошел к ней и, усадив ее на стул, поставил свой напротив. – Но какого хрена?

Голень начала ныть, нужно было приложить лед, пока ее не раздуло.

Марина подняла голову и вперемешку со слезами начала громко смеяться. Ее реакция была настолько пугающей, что Горелов подумал вызвать скорую. Но спустя минут пять она успокоилась и, схватившись за сумочку, нашла золотое зеркальце.

– Ужас какой, – проговорила она, поправляя волосы.

– Ладно, короче, приходи в себя и пошли давай. Будем официально все оформлять, мне этот натужный спектакль порядком надоел.

– Вот именно, Сереж, спектакль. А ты думаешь, я бросила Руса, верно? – сказала она, посмеиваясь. – И просто так ломанулась на эту суку.

– Так, Марин, Елена Николаевна тут работает, и я не знаю, какая муха тебя укусила, ведь раньше вы с ней очень хорошо ладили.

– Да! Ладили, пока я не нашла ее фотографию под подушкой у моего мужа, Сереж.

– Чего? – протянул Горелов, и все частички этой нелепой мозаики вдруг встали на место.

Он подскочил и схватил пачку, лежавшую на столе.

– Так, блядь, быстро, как другу, скажи мне, что здесь только что произошло и какого хера у Руса была фотка Лены.

– Знаешь, я бы сказала тебе уточнить у него. Но сам понимаешь. – Вновь смешок с примесью всхлипа. – Сереж, он, оказывается, с детства был влюблен в нашу Леночку, и я, конечно, знала об этих детских увлечениях. Но я и подумать не могла, что он все это время, всю нашу супружескую жизнь мечтал об этой суке! И знаешь, что самое паршивое? Когда я нашла фотографию, – она остановилась и захватила ртом воздух, – он попытался так спокойно и рационально это объяснить, что я растерялась. И самое смешное: я настолько его люблю, что готова была мириться со всей этой хуйней. Но нет. Он сказал, что дальше врать не может, что у нас что-то сломалось и нам надо пожить отдельно…

Горелов взял сигарету, подпалил и глубоко затянулся с мыслью, что в их истории появился новый неожиданный поворот.