Испокон веков не переводится в избах бугровцев запах огуречного рассола. Из поколения в поколение передавали рассказ о каком-то страннике. Пришел он будто из озерного края, из скитов, с поводырем — был слеп. Ступив на землю села, опустился на колени, глядя в небо, точно искал там слова, роковые для тех мужиков, женщин, которые окружили его толпой. Потом взял в руки ком земли, подержал в ладонях, пожевал ее, а выплюнув тягучей кашицей, сказал:

— Горькая земля.

Едва ушел, надвинулась туча на село, брызжа молниями, Одна упала в соломенную крышу, и, как вода, разлился по ветру огонь, вылизал целый посад. Опомнившись, — обожженные, прокопченные, — мужики вспомнили слова странника. Кто-то крикнул, что он, этот слепец, вовсе не слепец, а колдун и что он это оставил в селе такую напасть. На лошадях мужики догнали странника в нескольких верстах от села — прятался от дождя в шохе. Там вместе с поводырем их забили, как забивают в селах конокрадов, — кулаками, сапогами. Обоих размяли на этой горькой земле.

Осталась котомка странника. Ее перетряхнули любопытные руки: нашли хлебные крошки, березовую кору, сухие травы, лошадиные зубы, подтвердившие догадку, что этот странник — действительно колдун. А еще был маленький мешочек с семенами. Удивились мужики, но взяли с собой. Кто их посадил весной, осталось неизвестным. Но огурцы выросли.

Может, и другим путем попали те семена в Бугры. Но люди верят этому рассказу. И когда неожиданные холода или бурные дожди губят плети, старики говорят, покачивая головами:

— Странник это опять припоминает обиду. Он это наслал напасть на село.

Но редко припоминал старик свою обиду. Огурцы росли в Буграх. И не потому, что они взяли свой род из мешка колдуна. Просто земля на грядах бугровцев от ила, снесенного с берегов реки, навоза, золы стала темной, как бы пропитанной насквозь плодородной плотью. Когда проходят дожди, она становится липкой и густой, как мазут, поблескивает тусклым блеском вороньего крыла. Питает досыта этот мазут, это воронье крыло и лук, и картофель, и помидоры.

«А одна земля», — думал вечером Игнат. Решил спустить застоявшуюся на грядах воду. Тихо журчала, зеленая, с дурным запахом, запиналась за сучки, за комочки, за гнилушки. Он разгребал их лопатой, и тогда вода бежала стремглав вниз.

— Вот так бы спустить недоверие к земле у людей, такой же водой.

Сумерки ложились в пыль, под копыта стада, возвращавшегося с пастбища. Хозяйки награждали коров незлобными шлепками, бранились:

— Ах ты, косорогая!

— Дьявол, или ворота свои забыла?

Прошло стадо, хлынула с дороги пыль в сады. И снова прозрачная тишина наплывает с полей. Уходить из сада не хотелось. Присел на ступеньку. Задумчиво смотрел, как загораются огни в избах. И от этого вроде быстрее стала чернеть улица. Прошелестело что-то вблизи от лица — наверное, нетопырь.

Проскрипели колеса мимо забора. Из дома напротив вышел Антип Филатов в нижней рубахе. Оглянувшись, крикнул:

— Охапочки две сбросил бы, Яшка.

— Или мало у нас сена? — глухо отозвалось уже за домом.

Яков еще проговорил что-то, а Филатов, сплюнув, ругнул его вслед негромко:

— Ну и выродок…

Игнат даже вздрогнул — столько злобы было в этом голосе.

Появилась жена Демида, принесла крынку молока. У порога молча смотрела, как он разрезал хлеб, купленный по дороге в магазине, посоветовала:

— Подыскал бы себе пару, Игнат. Все же и обед нужен, и белье то же самое… Послушник ты, что ли?

Он засмеялся.

— С девчонками гулять надо, Лукерья Ильинишна. А как посмотрят колхозники, что будут говорить: мол, на гулянку вернулся Еремеев, за невестой.

— Ну смотри…

Уже во дворе в открытое окно прибавила:

— Трудно будет тебе одному.

— Ничего, — ответил он равнодушно. — Не помру, небось.

Пил молоко, морщился, пережевывая хрустящие на зубах куски хлеба: видно, запылились, пока лежали в кармане, Бесшумно бесновался вокруг зажженной лампы мотылек. Коснувшись тупой головкой горячего стекла, обжигался, взмывал куда-то в угол, под потолок, и снова возвращался, кружился возле огня в одном заученном танце.

По тропинке простучали быстрые шаги. В окне показалось лицо Шуры Костылевой. Заговорила, не здороваясь даже, и голос дрожал от волнения:

— Как хотите, Игнат Матвеевич, только беда у нас на ферме. Корова моя объелась клевером. Вздуло, а Нина, ветеринарша, руки опустила, не знает, что и делать: или же лечить, или резать.

Бежала рядом, с трудом поспевая за его широкими шагами, и все говорила о корове, о том, что в телках ее помогала растить матери, что раздоила и теперь Звездка по пуду доит.

Люди расступились, когда он пришел к углу. Кто-то проговорил:

— Вот уж председатель и решит.

Корова лежала на боку с безобразно раздутым животом, тяжело и смрадно дышала. Глаза были расширены, мутны. Сзади подступил Никита Журов, стал пояснять:

— Не знаю, откуда она газучей травы набралась. По белоусу к вечеру пас.

— Такая уж она блудливая, — вздохнув, сказала Анна Костылева. — Все по сторонам норовит.

— Ладно вам ворчать, — стала увещевать Шура. — Разве поможет ей это.

Кто-то еще подошел. Оглянувшись, Игнат увидел маленькую рыжеволосую девушку в белом платьице, с сумкой через плечо. Догадался, что это и есть Нина, ветеринарша. Вытянул из ее руки троакар — своеобразное шило для прокола вздутий живота, — спросил участливо:

— Испугалась, что ли? Не колешь почему?

— Боюсь, — прошептала девушка. — Сдохнет, если неправильно прокол сделаю, как тогда быть?

Он присел на корточки, и люди еще теснее сомкнули круг, тоже склоняя головы, так что на глаза коровы, на вздутый бог легла темнота.

— Как-нибудь пошире круг, — попросил Игнат, разглаживая ощутимый треугольник от моклока к паху.

— Посветить, может быть? — нагнувшись, спросил робко Никита.

Он не ответил, приставил трубку, сквозь нее вогнал троакар в бок, услышал за спиной шелест, и люди вроде бы даже откачнулись.

— Думаете, взорвется?

Доярки засмеялись негромко, слушая, как с тихим шорохом сквозь трубку выходил животный газ, смотрели на медленно опадающий бугор.

— Вот учись, Нинуха, — проговорила Алевтина Зайцева, — а ты боялась. Тут ткнуть надо было, и все.

— Чай, научили его в школе этому, — сказал Никита. — Слыхал я, там всем колхозным мудростям учат.

— Это правда, — подтвердил Игнат, пристально следя за трубкой троакара. — Ума тут много не надо. Главное, потом чтобы брюшина не воспалилась. Да будем надеяться. Полегчало ей сразу.

Звездка, и правда, стала дышать реже, глубже, задвигала головой, промычала, как жалуясь.

— Ничего, — опять повторил Игнат, разглаживая рукой живот коровы, — обойдется. Йод есть у тебя, Нина?

Девушка торопливо полезла в сумочку, присела рядом, держа пузырек в руке, все так же испуганно глядя на Игната.

— Не расстраивайся, — сказал Игнат, улыбнувшись. — Не все разом. Будешь и проколы делать. Тут смелость нужна и чтобы, точно определить место. Сама давно приехала сюда, в Бугры?

— После школы сразу. Месяц всего.

— Ну вот видишь…

Доярки успокоились, забегали с подойниками, покрикивая на коров. Их подзуживал Никита:

— Эх, тетёхи. Пустяковое дело, а они в слезы. И ты, Шурка, тоже хороша, а еще комсомолка.

— Что у комсомолки — слез нет, что ли? — сердито ответила вместо Шуры Анна Костылева.

Передав троакар ветеринарше, Игнат отошел, присел на кормушку. Только сейчас вдруг почувствовал, что это стоило ему все же нервов.

* * *

Анна, устраиваясь доить корову, была занята думами о Еремееве. Она знала его с детства — жила рядом. Знала мальчишкой-пастушонком, коренастым, с косой челкой черных волос на лбу, обугленного солнцем, рассудительного по-взрослому.

Помнила его нелепую связь с Таисией Луньковой — об этом было столько пересудов, шепотов. Когда Катерина вышла замуж за Геннадия Быкова, набравшись смелости, упрекнула ее однажды: «А еще на шее висела у Игната перед уходом на фронт… Короткая память».

В тот вечер, когда Игнат праздновал свое возвращение из госпиталя, наблюдая за ним — хмельным, спорящим с Любавиным, с Демидом Лукосеевым, — подумала: «Как он устроит свою жизнь?»

Еремеев устроил жизнь просто — ушел в город. Много уходило их, парней, в ту пору. Как-то забывались. А Игнат вернулся на удивление всем. Вернулся после города в свой забитый досками, заросший бурьяном дом. Почему? Может, тосковал по Катерине? Или в городе косо смотрели на него? Понять не могла.

Весть о назначении его на место Любавина встретила безучастно: — «Хуже того, что есть, не будет».

А сейчас, вытягивая воркующие струйки молока в подойник, почему-то снова и снова видела перед глазами широкие в кости руки Игната с троакаром. Поразили Анну его спокойствие, уверенность. Оказался он в тот момент всех сильнее, всех выше.

«Так бы всегда если, во всем так бы!»

К дверям двора подступила темнота, густая и черная. Зачем-то вышла за порог Алевтина Зайцева и как будто с головой окунулась в глубокий омут. Ввалилась бригадир Аглая Багрова, грузно прошлепала мимо. Воскликнула вдруг удивленно:

— Ой, а председатель опять здесь!

— Что поздно так? — услышала Анна сердитый голос Игната. — После всех доярок… Корова тут чуть не сдохла, а ты и не знаешь об этом.

— А спешить некуда, — равнодушно отозвалась Аглая, встряхивая копной взлохмаченных волос, выкатывая пустые бидоны из-под молока. — Надой не прибавится, если я первой буду приходить.

— Зато снижается.

— А это уж от председателей зависит. До страстной недели возили посыпку мучную из села, а теперь вот ничего нет, ну и сбавляют.

Он сказал хмуро:

— Все на корма из города надеетесь, оттого и в числе первых по району. А если не будет этих кормов?

— И молока не будет, — спокойно ответила Аглая, раскрыла дневник, забормотала себе под нос, заставив Анну подумать: «Что ей молоко колхозное».

— На посыпку поменьше надо рассчитывать, — говорил Игнат. — Вот свое зерно будет, тогда можно кормить, а пока от государства тянем, толку мало. Клевер — милое дело. Днем да вечером покормить, вот и прибавка. А доярки ленятся, и потому, что сам бригадир ленится.

Багрова звонко хлопнула дневником, выкрикнула:

— Другую ставь тогда, коль ленивая, коль я раззява такая!

— Да уж если, кроме покупных кормов, больше ни во что не веришь, — зачем такого бригадира?

— Во-во, — заторопилась Аглая. — Можешь хоть сейчас заменять.

Он махнул рукой, а Анна вздохнула:

«Вот и весь разговор у нас».

Выдоив коров, пошла к выходу, вытирая мокрые руки о халат. Он нагнал ее у порога:

— Что так быстро, Анна?

— А у меня две запущены.

— Тоже ведь плохо. Когда доить надо, мы запускаем коров.

— Из-за быков это.

Помог ей снять халат.

— Тебя хочу бригадиром поставить, — негромко сказал он. — Чтобы наладила распорядок здесь: и подкормку, и чтобы доярки загорелись, чтобы воевали за молоко. А то вон смотри, Алька опрокинула ведро с молоком и даже не охнула. Вылила бы весь надой — и тоже, наверное, не расстроилась… Вот и надо человека на ферму зоркого.

Анна молчала, пристально глядя в лицо председателя, обдумывала. Потом спросила:

— Дело ли задумал? Какой же я бригадир?

— А какой же Аглая бригадир? — живо спросил он.

— Это верно, — согласилась, переступив порог. — Не болеет она душой за ферму. А упрекать станешь — расплачется, стукнет вот так же дневником, как сегодня, и все. Такая ли нуда́…

— Завтра правление. О тебе я и заговорю. Не отказывайся, Анна. Знаю — будешь против, только лучше тебя я бы никого во всем колхозе не нашел. И самое главное, нам, Анна, поднять надо хозяйство. Надеяться на таких, как твой муж, да Аглая, да Филатов, нечего, на самих надо надеяться. Вот и возьмись.

Упоминание о муже задело в ее душе больную струну.

А он продолжал уже сердито:

— Николай гуляет, пьет. Если ждать, когда такой непутный возьмется за дело…

— Когда такой возьмется, — повторила она и замолчала вдруг.

— Расстроил я тебя, Анна, только правильно все это. Нам ждать нельзя. Сами должны деньги зарабатывать. Тогда и без телка обойдемся. Купим и так Шуре пальто, на заработки от фермы.

Она покачала головой недоверчиво:

— Уж на заработки от фермы!

— Тебя что, Анна, отвезти в «Коммунар», показать, сколько там люди на ферме зарабатывают?

— Да знаю я об этом, не раз читала. Не верится, что у нас так же вот будет.

— Будет, — твердо сказал он. — Возьмешься за ферму, наведешь порядок — будет. А почему с тобой заговорил? Знаю, что любишь свое дело.

— Это ты верно, — призналась Анна, — гадать можешь без карт. Люблю… — Вырвалось глухо: — В семье вот только у меня плохо. Чужой мне Николай, будто пришел из лесу человек, и лег рядом, и делает, что хочет… Любила его когда-то, а теперь вот чужой. И я ему чужая, просто одна из полюбовниц… Хотел лесником устроиться — не взяли. А в колхоз не хочет. Так и шатается день-деньской. Шабашки ищет и пропивает.

Остановилась, вскинула голову.

— Ну, подскажи, Игнат. Вся душа в на́кипи.

— Не знаю уж, Анна… С такими говорить по-хорошему бесполезно. Я ведь ему не указ.

— Ага, не знаешь, — тотчас же обидчиво воскликнула она, уловив растерянность в его голосе. — А кто же мне посоветует, к кому пойти?

— Пусть уйдет от тебя, — предложил он торопливо, боясь, что сейчас женщина свернет в сторону.

— Дом-то его. А я куда с детьми?

Он сжал кулаки. Она заметила это, благодарно пожала локоть.

— Ну и спасибо, Игнат, если переживаешь хоть немного за меня. Как снадобья выпила, повеселее стало.

Пошла прочь, спустилась к своему дому. Подходили к селу и другие доярки, перекликаясь, смеясь. Кто-то запнулся, упал, вызвав смех.

— Спишь на ходу, Алька…

Кто сказал это, так и не поняла. Все видела перед собой широкие в кости руки Игната, глядя через забор незримо, думала с непонятным облегчением: «Поговорил и встряхнул. Вот так всегда бы…»

Таяли в темноте звуки хлопающих калиток, вторили им собаки. У реки девичий голос затянул было песню и умолк, как будто певице закрыли рот. Безлунная ночь ходила вокруг неслышными шагами.

* * *

С утра пошел дождь, мелкий, холодный. Избы сразу потемнели, нахохлились. Вяло падали капли с крыши, шуршали в крапиве под окном. Желтые ручейки на дороге волочили щепки, камешки, листья.

Разгуливал по лужку гусенок, промокший настолько, что видны были синие ребрышки. Промчалась собака, на бегу лениво тявкнув в сторону гусенка. Тот перевернулся буйком, задрыгал ножками в луже, загоготал испуганно.

Игнат закрыл окно, посмотрел на часы. Должен был подойти секретарь партийной организации Коробов.

— Экая маята, — вздохнула Анна Федоровна. — Уж разнесет ли? А то будет завтра оправдание у колхозников праздновать.

Сидела она рядом с Игнатом, около окна, положив на колени мокрую сумку — только что прибежала из магазина. Из сумки торчало горлышко бутылки, за синим стеклом ее колыхалось подсолнечное масло, виден был край буханки, с подпалиной, вызывающий желание отщипнуть кусочек, захрустеть.

— Вкусный хлеб здесь пекут, Анна Федоровна? — вдруг вырвалось у Игната.

— Да когда ведь как, — пожала плечами бригадир, растерянно посмотрев на Игната. — А то и вроде глины. Одно и то же.

Члены правления оживились. Христофор Бородин неторопливо стал рассказывать о свояке, который купил в магазине хлеб с запеченной щепкой.

— Жует, жует, аж пена изо рта, а не поддается. Выплюнул все же.

— Свой надо выпекать, Христофор Андреевич, тогда щепки не попадутся в муке, — вставил Игнат, хмурясь.

— Так ведь свой-то надо вырастить, — отозвался нехотя Бородин.

Вошел Коробов. Вытирая платком румяные щеки, тяжелый подбородок, хрящеватый крупный нос, заговорил:

— Слышали, в «Красной заре» два механизатора за пять дней раздельным способом накосили больше ста гектаров? Вот бы нашим механизаторам так поработать!

— Чужое видим, Леонид Федорович, — прервал его Игнат, — а у себя не знаем, что до сих пор не собрана жатка. Или это не касается секретаря партийной организации?

Коробов с замешательством посмотрел на председателя. А тот уже повернулся к Тулупову, бригадиру из Комарова.

— Вот и бригадир тоже не в курсе. Спросил, а он только руками развел. Так ответил: мол, Петухов вчера огород ремонтировал, значит, все в порядке.

Тулупов — высокий, молчаливый, скуластый мужчина — насупился, опустил лысую голову. Буркнул сердито:

— За всем разве усмотришь!

— А Петухова я утром встретил, — продолжал Игнат, — шагает в село за спичками; Говорит, жатка моя еще не готова. Выходит, огород отремонтирован, а жатке надо ждать.

Коробов покраснел, хотел что-то сказать. Голос Тулупова предупредил его:

— Он не наш, Петька-то, эмтээсовский. С него как с гуся вода.

— Зато хлеб наш, — возразил Игнат. — Вот не хватает для жатки деталей. Ну, а если нет этих деталей в МТС? Значит, сиди и жди у моря погоды. А ведь через пяток дней возьмемся и за хлеба. Раздельным способом можно раньше начинать.

— Зеленый еще хлеб, — вскинул голову Тулупов. — Губить его только вашим раздельным. Сгниет, если дождь ударит…

— Люди-то косят, — возразил Игнат. — И как хорошо получается.

Слова эти не убедили бригадира.

— Не дам я у себя косить… А потом горсть зерна на трудодень неси домой. У кого-нибудь у другого начинайте.

— У тебя и начнем, — твердо сказал Игнат. — В Комарове раньше остальных бригад поспевает хлеб.

Тулупов снова опустил голову, засопел тяжело. Коробов колотил о колено свернутой в трубку газетой.

«Задело за живое, секретарь, — подумал Игнат. — Бегаешь ты много и говоришь много. А что проглядели жатку — и твоя вина».

— Так жить дальше нельзя, — заговорил он, поднимаясь из-за стола. — Не знаем, что под носом делается, не интересуемся. Стоит сломанная машина — никого это не волнует: ни бригадира, ни Коробова, ни самого Петухова. А кто в ответе? Колхозник в ответе в первую очередь. Бригадир как начальник получит в конце года, хватит ему, Коробов — как директор школы, Петухов — в МТС да здесь гарантийную оплату. Председателю тоже много не надо.

Слова его были обидны для некоторых из сидящих. Они двигались то и дело, видел — порываются говорить, оборвать его.

— Спокойно живем год за годом, — упрекал, почему-то все склоняясь к Коробову, выбрав его мишенью своих слов. — Молоко на государственных кормах. Огурцы растут только на своих огородах. Про зерно и говорить нечего. Вот, — вытащил он из кармана горсть колосьев, — от тебя, Бурлаков.

Рассыпал на ладони вялые зеленые зерна, спросил, протягивая их всем:

— Выпечешь ли такую буханку, как у Анны Федоровны в сумке? Черта с два, потому что худое зерно и шуи много.

— От земли это, — пробурчал Тулупов, — коль одни бугры да кислота… Пырей тот прет, как на дрожжах.

— Нет, от нас, — перебил его Игнат. — В «Коммунаре» такая же земля, тоже бугры да кислота. А вот по зерновым он тянет одним из первых в районе.

— То «Коммунар», — протянул с усмешкой Тулупов.

— Я скажу только… — Игнат с трудом сдержал себя. — Там правление смогло людей убедить, давайте и мы убедим, что и у нас земля урожайная. Мы руководители: и ты, Тулупов, и ты, Анна Федоровна, и ты, Леонид Федорович. Обижаться нам друг на друга нельзя.

Оглядел правленцев. Анна Федоровна постукивала пальцами по бутылке. Тулупов выпускал дымные кольца, разглядывая их сосредоточенно. Коробов все так же был задумчив, казалось, обдумывал: как ему вести себя дальше — после такого упрека председателя.

— Да ладно тебе, — вдруг проговорил Демид шептавшему ему на ухо Бурлакову, — надо пожить, тогда и увидим. Убеждать надо каждого, — обратился уже к Игнату. — Или нам не выгодно вместо пяти мешков пшеницы привезти домой десять?

Коробов отложил газету, проговорил наконец:

— Общее это дело, кто же будет против. Только надо все обдумать как следует…

Прибавил, улыбнувшись дружелюбно и виновато:

— А обиды нет, конечно. Так уж у нас получается всегда. Пока жареный петух не клюнет.

Вступилась Анна Федоровна:

— Только что же будем делать с зерном-то? Суемудрие, может, это просто?

— Агроном Гульнев как думает на этот счет? — быстро спросил Игнат, повернувшись к невысокому пареньку в черной куртке с «молнией», сидевшему рядом с Бородиным.

— Я, Игнат Матвеевич, составил карту кислотности полей, — заговорил тот смущенно, вытаскивая из сумки лист бумаги. — Как надо удобрять? Торф, навоз, а еще известь, чтобы кислотность загасить. Откуда известь достать? Наткнулся на туф. Знаете, там, не доходя до Комарова, есть лука. Прямо в обрывах. Вот бы и организовать вместе с торфом добычу туфа. Навоз, торф да еще туф. Тогда бы вздохнула земля.

— Вздохнула бы! — вырвалось, как эхо, у Игната. — Это ты молодец, Кирилл. Когда придет из МТС экскаватор, с торфом и туф будем добывать.

— Мой брательник этот туф носил себе на огород, — стала рассказывать Анна Федоровна. — Думала, худо будет, а не повредило. Еще побольше уродилось.

— Экскаватором добывать — тогда другое, быстро пойдет дело, — разошелся Демид, — не два-три человека с лопатами. Тут на все поля набросает ковшом за неделю.

За окном все так же цедил дождь. Сползали с дороги желтые струйки. Вдруг зашумел ветер в березах над конторой. Будто это шумела вода у плотины, падая с высоты на камни.

Кирилл тем временем подсел к столу, раскинул карту, стал рассказывать о севообороте, о полях, которые надо в первую очередь удобрять. Игнат слушал, успевая ловить слова, которые сыпались со всех сторон:

— Видел я эту машину: как черпнет — так тебе полсотни человек с лопатами не надо.

— А зимой возить бы!

— Кислоты много еще, вон в Волчьем поле весь край зарос хвощом.

— Погоди, Кирилл, — попросил Игнат тихо, обратился к членам правления: — Так, выходит, никто против экскаватора не будет?

Руки подняли все. Счетовод Лида Блохина, бывший секретарь комсомольской организации, быстро записывала в тетрадь. Он следил, как бегает перо по бумаге, невольно и остальные повернули головы в ее сторону. В наступившей тишине явственно стал слышен шум ветвей берез. Проехала телега, повизгивая колесами, прогромыхали бидоны. Послышался голос Алевтины Зайцевой:

— Министры наши заседают, что-то придумают при новом председателе.

Бурлаков вдруг засмеялся, покрутив головой, пошел к выходу.

— Ты куда же, Петр Петрович? — спросил Игнат.

— Да покурить…

— Ну, покури, — проговорил Игнат, опуская голову. Добавил: — А то когда разговор пойдет о кадрах, ты нужен будешь. Все же надо тебя поставить в известность.

— Это о чем? — насторожился сразу Бурлаков, и рука сорвалась с дверной ручки.

— Ставить другого бригадира, возможно, будем в Голузинове.

— Вот как?

И снова, как тогда в Голузинове, закричал Бурлаков:

— Ну и ставь. Только зачем-то вызвали в правление. Сижу, дурак, еще руку подымаю. Сразу бы и сказал с утра.

Он рванул на себя ручку, отбросил в сторону какую-то девушку, шумно протопал. Грянула входная дверь. Игнат видел на себе взгляды членов правления. И опять в них было любопытство, и тревога, и растерянность.

— Подождать бы об этом говорить, — вздохнув, сказал Христофор.

— Какая разница? — отозвался Демид. — Все равно, раньше ли, позже ли.

Игнат увидел открытый рот Кирилла, изумление в его глазах:

— Ладно, Кирилл. О севообороте мы поговорим в следующий раз, а то вопросов много еще разбирать.

Он подошел к окну, растворил его. Тучи все еще ползли, листья на березах от капель воды мигали, шуршала крапива. Гусенок выбрался из лужи, ходил опять по лужку, дергая клювом-лопаточкой траву, злился, когда трава сопротивлялась. Оставив окно открытым, Игнат обернулся к членам правления. Те замолчали, ожидая, что он скажет на этот раз.

— Почему холодок у людей к работе? Потому что мало получают. Потому вот и копешки сена до сих пор не убраны, лежат в воде. Надо пересмотреть оплату, перейти к ежеквартальной, пока, выдаче денег на трудодень. А откуда для начала взять деньги? В бригаде Анны Федоровны есть участок, где неплохой вырос картофель. Читали, наверное, в газетах о ценах на ранний картофель? Несколько тонн его можно продать государству. А деньги выдадим колхозникам. Потом будем торговать молоком, мясом. Только надо убедить людей в том, что трудодень в колхозе не пустышка, что за него стоит, может быть, и под дождем помокнуть. А какое мнение будет у членов правления?

— Да какое же тут мнение, председатель? — ответил за всех Бородин. — Раз разговор идет о деньгах, кто же артачиться будет…

И все засмеялись, негромко, добродушно.

* * *

Вечером Игнат приехал в Голузиново. У околицы его встретил Павел Бурнашов. Подхватив лошадь под уздцы, повел улицей, рассказывая с огорчением:

— Народ вовсю готовится к празднику. И гостей уже понаехало полным-полно.

Он привел Игната на ночлег к Сарычевой. Дебелая, чем-то похожая на тетку Матрену, хозяйка-старуха ходила по избе, по-утиному переваливаясь с боку на бок, бормотала себе под нос малопонятные слова. Начинала говорить об одном, обрывала, незаметно для себя, наверное, нить этой мысли, говорила уже о другом — монотонно, скучно.

— Праздники богом даются, вот и собирают люди на стол. А кину я тебе еще фуфайку для сугреву. Ночью-то прохладно будет. Живем мы вдвоем — я да брат Никифор, болтать мастер. Вот заявится сейчас, так уж ты махни рукой, не слушай.

Он явился, когда Игнат стал раздеваться. Этот высокий, пожилой человек, присев на скамью, скороговоркой начал сыпать на Игната едкие вопросы, даже, не ожидая ответов:

— На праздничек, значит? Решили закрыть? Так-так. И думаете, что получится?

— Дай отдохнуть человеку, — сердито проговорила из-за печи старуха, — у него и без твоей болтовни голова, поди, забита.

Никифор всплеснул руками, закрутил головой, радуясь чему-то, точно слова старухи развеселили его несказанно. Скинул рубаху, обнажив длинные костлявые руки. Кадык двигался. Время не тронуло его черные волосы, зато сморщило лицо, сделало похожим на печеное яблоко.

— Жену я давно похоронил. А второй раз жениться не надумал. Приехал год тому назад сюда. И теперь живу с сестрой, с Аксиньей. Такая ли мымра…

«Чудак какой-то», — подумал Игнат, с любопытством приглядываясь к собеседнику.

— Сам я фельдшер. Горло смажу, если заболеете, чирей открою, челюсть вставлю, если от скуки свихнете ее… А скуки хватит. Народ здесь неторопливый, не любит, когда на него покрикивают, сами себе хозяева. Вот поглядите, да и начнете зевать.

— Умник, — вырвалось у Игната.

— Что? — переспросил удивленный фельдшер.

— Я говорю — еще один умник встретился мне. Любят они поговорить. О колхозах любят поговорить. Мол, то да се, тут криво да там неровно. А взялись бы подправить — только их и видели. Вот завтра на косовицу вышли бы. Пример бы показали колхозникам.

— Я фельдшер, — растерянно пробормотал Никифор, — мое дело больных обслужить.

— Вот я об этом и говорю. И давайте-ка спать лучше.

Но долго еще ходил за спиной этот странный человек, говорил о чем-то сам с собой. Казалось, остаток ночи он просидел на скамье, потому что когда Игнат проснулся, увидел сразу глаза, белесые и круглые, как монетки.

— Бурнашов прибегал только что, — поспешно сообщил фельдшер, хмыкая носом, все так же двигая кадыком. — А лицо — будто его где-то напоили недозрелой брагой: кислое такое.

— Что-нибудь говорил?

Никифор покачал головой:

— Узнал, что спишь, и повернул обратно.

— Надо было бы разбудить.

— Кто же знал? Начальство вообще-то рискованно будить.

Натянув пиджак, Игнат вышел на крыльцо.

Рассвело. Солнце уже уцепилось за край небосвода, подтягивалось теперь усталое, с желтым, нездоровым румянцем. Уплывали к горизонту остатки черных туч, похожие на клочья разодранного одеяла. Проснулась река. Нехотя стала надевать голубое платье, пристегивая к нему серебристые блестки-мониста. С крыши дома в седую от росы траву упал воробей, запрыгал, оставляя темные, как окалина, следы.

— Вёдро будет, — проговорил за спиной Никифор. Оглянувшись, Игнат с изумлением увидел на его плече косу.

— А что? — улыбнулся Никифор. — Пойду косить. Моя святая обязанность на вызовы ходить. Только вот народ соберется ли?

— Этого я и боюсь, — тихо признался Игнат, вглядываясь в пустынную улицу. Было тихо. Но чувствовалось, что люди в деревне готовятся к празднику. Стояли около домов телеги, велосипеды, поблескивали весело начищенные хозяйками стекла в окнах.

Из хлева напротив вышел Бурлаков в сиреневой майке, солдатских галифе, босой — ступни ног белели на тенистой земле. Мускулистой, загорелой рукой стал приглаживать волосы, позевывая. Вдруг увидел их, повернул обратно, точно обжегся о солнечный свет, хлынувший через крышу дома.

— Во-во, — пробормотал Никифор. — Почуял, чем пахнет. Косу у меня на плече увидел да и на тебя еще глянул — сообразила голова.

Из-за палисадника появился Павел.

— Ну как? — спросил Игнат, разглядывая осунувшееся лицо бригадира.

— Кой-кто собрался, а большинство остается гулять. Бурлаков, тот пообещал взашей вытолкать, и Федор Поганкин тоже слушать не захотел…

Не договорил, прикусил губу, выдавил уже с силой:

— Не надо было ставить бригадиром, упрямился же неспроста. Кто меня будет слушать?

— Федор Поганкин будет, — спокойно ответил Игнат, хотя было тревожно на душе: «Неужели сорвется?» — Пойдемте сначала к Поганкину, — предложил. Павел пожал плечами, пошел рядом, За спиной приговаривал негромко Никифор:

— Это жук, Федор-то Поганкин. Позавчера ездил в город, вчера крышу латал в хлеву. Сегодня праздник. Избаловался мужик. А ведь может хорошо работать.

Все трое вошли в дом Поганкина. Сам хозяин, маленький и тщедушный, в косоворотке, в резиновых галошах на босу ногу, сидел на скамье около окна, забавляя штрипками от подштанников серого котенка.

— Кыш-кыш, черт мохнатый! — бормотал умильно. Хмуро оглядел вошедших, поздоровался себе под нос. Потом задником галоши откинул котенка в сторону, сказал жене, громыхавшей заслонкой возле печи:

— Ну-ка, Лизавета, три стула вытяни из комнаты для дорогих гостей.

— А мы на скамье посидим, — присел Игнат рядом с Поганкиным. Мельком оглядел гладко бритое с синими прожилками лицо, редкие, седые брови, фиолетовый, облупившийся на солнце нос, лысину лимонной желтизны.

«Нет, его окриком не возьмешь, — подумал про себя, — надо мирно, по-хорошему попробовать».

— С чем пожаловали? — подозрительно спросил Поганкин. — Коль насчет сенокосу, так я уже новому бригадиру все рассказал. Праздник сегодня — и точка.

— Насчет сенокоса я, — мягко, все еще не теряя улыбки, проговорил Игнат. — Заготовлять корма надо, Федор Петрович. Сам, наверное, этой весной собирал солому с полей для колхозной скотины. Или не помнишь? А такая же история выйдет, если гулять будем.

— Ну, дней впереди много.

— Да какие же дни? Немного пройдет времени — и уборка хлебов.

— Все равно, — мотнув головой, угрюмо сказал Поганкин. — Что я — брошу гостей? Вон их сколько наехало.

На кроватях, на печи торчали лохматые женские и мужские головы. С полатей свесилась рыжая девица с голой грудью, нахально разглядывая Игната.

— Прикройся, Шурка, — прикрикнул Поганкин. — Или, думаешь, девка сидит со мной рядом. Залезет, смотри, к тебе, коль так будешь оголяться.

— Пусть лезет, — спокойно отозвалась девица, зевнув, но все же потащила на себя одеяло.

— Из города? — спросил Игнат, кивнув на полати.

— Нет, с кирпичного. Дочь брательника, — неохотно ответил Поганкин, вздохнув почему-то.

— С каких это пор приходится вашего брата упрашивать? — уже начиная злиться, спросил Игнат и увидел, как беспокойно вскинул голову Павел. Поганкин откинулся к стене, на губах появилась усмешка.

Бросив ухват, жена Поганкина пошла на Игната:

— Это что же такое — и отдохнуть колхознику нельзя? — закричала, разжигая щеки багровыми пятнами. — День и ночь должен он потеть?!

— Это как сказать. Или я не знаю, как потел эти два дня твой муж? Позавчера в городе был, а вчера крышу латал. Какая это колхозная работа? А сегодня день ясный. Обидно, если в такой день самогон из этой четверти цедить.

Все посмотрели на горлышко бутыли у стола, прикрытой ветошью. Тихо засмеялся Сарычев. Девица на полатях, тоже выгнув шею, разглядывала бутыль.

— Не пойду я… — вяло уже проговорил Поганкин. — Что вы все ко мне пристали? Может, еще руки скрутите, силой поведете в луга?

— Ну, этого делать мы не будем…

Игнат поднялся, пошел к дверям. У порога оглянулся, проговорил спокойно:

— Смотри, дружба у нас теперь врозь. Твое отношение к колхозу мы учтем.

Поганкин даже подскочил:

— Ага, так и знал, что пугать будешь. Может, как и Гомзина, землей? Дескать, отобрать лишнюю землю?

— И это может быть. Вот на правлении обсудим таких. А кроме этого, ведь потребуются тебе, Федор Петрович, и бригадир, и председатель. Мало ли там — дрова, сено, лошадь, материал для ремонта дома.

Быстро шагнул в сени, оставив Поганкина с открытым ртом.

— Говорил же я, что ничего не получится, — уныло сказал Павел, когда они остановились у колодца посреди улицы. — Так оно и вышло.

Сарычев снял косу, положил ее на сруб, потащил из кармана портсигар.

— Будем с другими говорить. Сколько соберем. Сами будем косить тоже, — решил Игнат.

Он не досказал, оглянулся на стук двери. От дома к ним подходил Поганкин, смущенно улыбаясь. Остановился возле Игната:

— Так и быть, покосим с Лизаветой до полудня.

— Смотри-ка! — воскликнул насмешливо Игнат. — Как одолжение ты колхозу делаешь, Федор Петрович! А ведь косить будешь и для себя.

— Пусть для себя, — уже напуганно ответил Поганкин. — Решили выйти на покос.

И сразу Павел вздохнул облегченно. Сарычев снова поднял на плечо косу, сказал назидательно:

— То-то же! Дошло-таки?

Поганкин не ответил. Все оглядывался по сторонам.

— Только что же, один-то я какой косец?

— Вот я и хотел попросить тебя, Федор Петрович, — взял его под руку Игнат, — чтобы с Павлом прошелся по избам да поговорил с людьми. И я пойду тоже. Вчетвером убедим всякого.

— Ну нет, — запротестовал было Поганкин. — С какой стати? Это дело бригадира — народ звать на работу.

— А потому что на тебя все смотрят здесь. Авторитет ты здешний, слышал я про это, — пояснил Игнат. — Вот и прошу тебя по-человечески: помоги поговорить с народом.

— Что ж, — согласился наконец Поганкин, видимо, польщенный словами Игната. — Тогда пойдемте, пока не разгулялись еще.

Немного погодя возле колодца стали собираться колхозники. Подходили недовольные, кое-кто уже захмелевший. Слышались возгласы:

— Удумали тоже!

— Фершал вон тоже с косой. Невиданное дело.

— Федор Поганкин обалдел, что ли? Бросить выпивку и в луга! Впервой такое. Даже сам уговаривал. Ну, чисто обалдел.

— Голову-то ему пощупай, не горячая? Может, напекло?

Звучал смех. Казалось, они сейчас пошумят и разойдутся. Но что-то заставляло сидеть, ждать подводы. Беспокойно поглядывали на Игната, на Поганкина. Тот сидел молчаливый, охватив косу руками. В лугах он первым, поплевав на ладони, положил к ногам коврик. Следом за ним пошел Павел Бурнашов.

— Вот, смотри, председатель, как фельдшер косит… — Сарычев вскинул косу, свист замер в тупом хрусте. Под смех колхозников вытянув ее с усилием вместе с дерном, Никифор оправдывался:

— То без привычки. Первый блин всегда комом. Увидите сейчас.

Правда, пошел легко, бойко помахивая косой. От солнца она загоралась и снова угасала во влажных травах.

Косцы шли по лугу размеренно, склоняя головы. Точно все боялись ступать в эти густые цветастые травы, срезали их, расчищая каждый путь к кустарникам, зелеными буграми занявшими косогор перед рекой. Изредка звякали косы, ударяясь о камешки в траве. А то звонко стучал брусок.

Наточив, косец прятал брусок за голенище сапога, догонял своих соседей.

«О чем они думают?.. Может, о гостях, которые сидят в избах в ожидании хозяев, ругая вслух нового председателя колхоза. Может, недоумевают: почему они здесь, а не за столом, не пьют вино, не пляшут под гармонь, не расшибают каблуками полов? И если уйти сейчас, что будет? Сразу же обратно в деревню?»

Остановился неподалеку Федор Поганкин, крикнул» добродушно улыбаясь:

— Уж тебе бригадир не должен бы полностью записывать трудодни, как с браком косишь. Вон какая щетина осталась.

Смутился, оглянув луг за собой, пошел обратно — докашивать огрехи. Постукивая бруском, Поганкин двинулся следом, приблизившись, заговорил:

— Это ты зря, Игнат Матвеевич. Зря плохо о нас думаешь…

И другие сразу, как по команде, стали останавливаться. Одни вытаскивали бруски, другие сворачивали цигарки, третьи перевязывали платки. У каждого была причина, но люди молчали, и потому знал — слушают их разговор.

— Собирались гулять, это верно, Игнат Матвеевич. И вернемся — погуляем. Ведь это же обычай. Не нами он заведен. А вышел я на покос не потому, что напугался. Землей меня не напугаешь. Ну, отберешь — подамся в город. Там две дочери живут. Зовут все время. Вот тебе и все. Так же и другие.

— А чего же тогда? — испытующе поглядывая на Поганкина, спросил Игнат.

Поганкин присел на корточки, приглаживая стерню коричневой ладонью:

— Совесть-то есть все же у нас. Или мы не понимаем, что такое пить да гулять в такой день?

Люди подходили со всех сторон, смыкались вокруг. Послышалось недовольное:

— Это ты, Федор, брось насчет земли. Тебе есть куда податься, а мы что?

— За других не говори…

— Мы о городе не думаем. Нам и здесь неплохо.

И, вскинув голову, Поганкин обвел своих односельчан темными глазами, как бы впервые увидел их, удивленный несказанно.

— Так ведь и я ж, — пробормотал он, — так и я же о городе не думаю.

Уже с задумчивым видом потирая лезвие косы рукой, заговорил:

— Куда я там в городе? Ждать, когда дочки за стол будут сажать кормить своим хлебом? Или ходить сторожем около универмага? А в ученики на завод я уж не пойду: стыдно с таким возрастом. Так что не собираюсь я, братцы, в город. Да и не могу я без всего этого…

Замолчал, развел руками зачем-то, засмеялся смущенно. И так же задумчиво говорили люди:

— Корни-то вон какие глубокие! Попробуй оборви их разом. Вжились.

— И землица нужна нам. Может, в будущем отдадим всю в колхоз, а пока нужна.

— Верно ты, Федор, насчет совести говорил…

Игнат оглядывал людей, и хотелось каждого из них обнять, сказать что-то дружеское.

* * *

Тулупов плясал. Пыль клубилась, оседала на разношенных сапогах, на брюках, на кумачовой рубахе, на лице с застывшими стеклянными глазами Изредка бригадир вскрикивал, хлопал гулко тяжелыми ладонями по коленкам, затем бил каблуками еще чаще. Игнат подъехал, глядя, как шевелятся губы Тулупова. Взвизгивала гармонь. Гармонист с прилипшим к губе семечком тупо смотрел на взлетающие каблуки бригадира, будто отсчитывал эти глухие удары. В разноликой толпе, окружившей плясуна и гармониста, сказали громко:

— Глянь-ка, председатель наш приехал…

Люди поворачивали головы, отступая от председателя. Стихал многоголосый грай. А Тулупов все бил, ничего не замечая вокруг себя, кроме этих клубов пыли.

— Гуляешь, Тулупов? — зло крикнул Игнат, вместе с тем непонятно почему растерянно улыбаясь. Может, отвечал на улыбки колхозников. Как отрезанный ломоть, отвалился от толпы старик Никодим Косулин. Едва не стукаясь рыжей головой о сапог Игната, закричал звонко и радостно:

— Этта его не остановишь теперь, товарищ председатель. Загулял Тулупов. Душа у него горит, а раз горит — заливать ее надо, тушить, стало быть.

«Где же их сейчас убеждать, — подумал Игнат, оглядывая эту веселую толпу. — Только как же это ты, Тулупов? Ведь ты же отвечал за Комарово. На правлении договорились, что поведешь людей на покос в этот день. А гуляешь вместе со всеми… Неужели все за столами?»

Поехал улицей. Из окон сыпался звон стаканов и громкие, возбужденные голоса, топот. Высунулся из пятистенка кладовщик Передбогов. Встряхивая желтыми сосулями волос, смачно отхаркался. Оторопело уставился на Игната, открыл рот, как задохнулся неожиданно, и тотчас же голова его поплавком удочки дернулась обратно в комнату. Из другой избы кто-то кричал обидчиво:

— Гадить вернулся! Ну и пусть…

Кажется, кричал Гомзин. Этот голос и эти слова еще больше взбесили. Из-за угла вывернул Тулупов. Шел бригадир покачиваясь. Голова была опущена, руки выставлены вперед, и весь он напоминал ослепшего человека, охваченного отчаянием.

Вслед за ним высыпало на дорогу несколько парней, заполыхала на солнце рыжая голова Косулина. Собачьим лаем занялась гармонь. Гармонист молотил клавиши пальцами, волоча с трудом ноги в мучнистых от пыли хромовых сапогах. Игнат остановился, сжимая в кулаке прут.

— А-а, Игнат Матвеевич, — увидев его, осклабился Тулупов. Развел руками, закуражился: — Слышал, будто ругал ты меня, да сам это прослушал, так уж извиняй.

Парни рассмеялись, а Игнат, нахмурившись, сказал:

— Вроде скомороха ты, Илья Андреевич. В старину такие ходили, смешили людей. Больше, пожалуй, ни на что не способен, как пьяным ухарем бродить по деревне с этими вот лоботрясами.

Парни заворчали недовольно, сгрудившись. Увидел, как заблестели недобро глаза Тулупова. Он подступил еще ближе — морда лошади теперь едва не упиралась ему в лицо.

— Ты меня не обижай, председатель. Я ведь пьяный драться люблю…

— А я в долгу не останусь, — озлобленный вконец, ответил Игнат. Вскинул прут, прибавил: — не пожалею, полосну сверху. Силенка-то и у меня есть еще.

Тулупов отодвинулся, закинув голову, растерянно посмотрел на прут. В толпе один из парней проговорил испуганно:

— Гляди-ка, замахнулся…

Засуетился Никодим Косулин:

— Вот она, власть-то новая! Сразу и стегать взялся простых работничков! Как в старину все равно! Как господин Курюкин!

— Бросили бы вы болтать, Никодим Ильич, — попросил Игнат. Тот съежился, шагнул в толпу, а оттуда уже слышалось недовольное:

— Что это он герой такой?

— Грозится прутом… Блажной, что ли?

— Взять его за сапоги да тряхнуть…

Тулупов, распаленный этими словами, ударил себя в грудь кулаками, закричал надрывно:

— Ты… ты меня хочешь стегать… Ах ты… — Не договорил, потому что Игнат опять поднял руку, предупредил глухо:

— Сомну, понял? Только вздумай с кулаками.

И тогда Тулупов шатнулся, как оглушенный ударом, пошел в сторону быстро, потом едва не побежал. Парни стояли, с любопытством смотрели на Игната, а Никодим опять завел:

— Обидел ты человека, Игнат Матвеевич… До сердца, поди, достал…

Игнат развернул лошадь, направил прочь из деревни. Перед глазами видел красное лицо Тулупова, его сутулую спину. Свернул с дороги в небольшой ольшаник у реки. Хотелось укрыться за его ветвями, забыться, выкинуть из головы эту улицу, гомон, визг гармони, мутные глаза Тулупова. Но голос старика Никодима гнался за ним, повторял без конца: «Вот она, новая-то власть… Вот она…»

В кустах спрыгнул с лошади. Возле кучи валежника на прогалине бросился в траву. Лежал на спине, глядя, как наползают на солнце серые облака. Словно глыбу незаметно положили на грудь. Звучало в воздухе испуганное: «Замахнулся… Глядите-ка, замахнулся…»

Лошадь подошла, опустив морду, тронула мягкими вялыми губами рукав пиджака. Он погладил ее, с острым чувством жалости к себе проговорил:

— И опять нескладно получилось. А как-то в районе будут говорить об этом? Как посмотрят Свиридов, Софья Петровна?

В тот день это она привела его к Свиридову. Сидела напротив в кресле, закинув ногу на ногу. Уткнув локоть в колено, курила папиросу, по-мужски зажатую меж указательным и большим пальцами руки. Щурила глаза — может, от дыма. Конечно, это была не та Софья Петровна, что много лет назад с классным журналом под мышкой пришла к курсантам-трактористам, уходила от него коридором, звонко стуча каблуками… Черты лица незаметно, неуловимо огрубели. Когда смеялась, на лбу, ближе к вискам, сквозь тонкую кожу, подкрашенную загаром, выступали синие вены. Одна из скрепок разжалась, выронив на висок витую косицу по-прежнему черных волос, и это как-то невольно навело его на мысль, что она не следит за собой, редко заглядывает в зеркало. И те же предательские морщинки у глаз, складки в уголках рта. Но было в ней много и от прежней Софьи Петровны. Напоминали смех, раскатистый, звучный, заставляющий ее откидывать голову, белые зубы, огоньки шаловливые в янтарных зрачках глаз, эти чуть полные ноги, стройная фигура в синем платье, перехваченном туго в талии кушаком.

Покачиваясь, изредка вставляла слова. Когда он отказался сменить Любавина, возмутилась непритворно:

— А кто же тогда заменит? Может, Филатова поставим? На вас вся надежда, Игнат Матвеевич.

Но «надежда» начала со скандала. Ударит этим он Софью Петровну, огорчит. А узнать они в районе узнают. Телеграфа не надо, дойдет само.

Скакали в траве жучки, прострекотал кузнечик; из кучи валежника скользнула ящерица, на миг обернулась — увидел крохотную черную точку глаза. Лошадь захрустела сучком, потянулась к луже, заржала огорченно — на дне лужи темнела лишь грязь, как нефть, черная и блестящая. На кусты сели два воробья, поскакали по веткам, листья зашумели, задвигались.

Повернулся, уткнулся лицом в землю. Бывало, говорил ему один из студентов, с которыми вместе учился в школе, бывший председатель колхоза. Вот он сидит в комнате, на кровати, покуривает папиросу: «Покрутитесь, повертитесь, увидите, что не получается, — и за стопку. Это уж точно, гадать не надо. Изучил на практике».

И правда, захотелось вдруг оглушить себя вином, забыться. Поднялся, а вскоре был в соседнем небольшом селе. В ларьке взял четвертинку водки, банку консервов, хлеб. Вышел на крыльцо и увидел Антипа Филатова с сыновьями. У всех за поясами блестели топоры. На плече Антипа лежала пила, издавая певучие звуки. Увидев Игната, он улыбнулся, закричал еще издали:

— Это каким же ветром занесло тебя сюда, Игнат Матвеевич?

Остановился подле крыльца, закидывая вытянутое лицо. Узкие черные глаза смотрели насмешливо:

— Что-нибудь закусить? С устатку неплохо.

Мотнул головой на оттопыренный пиджак Игната, понимающе подмигнул.

Игнат растерялся от появления Филатовых, проговорил, стараясь, чтобы в словах была строгость:

— А вы что же — все шабашничаете? До каких пор?

— Ну вот, — огорченно ответил Антип, — я думал, сейчас возьмем свою да посидим на лужке. Праздник сегодня у людей. А мы все трудимся. И мы, и ты… Попразднуем тоже вместе, как-никак все же соседи. С отцом твоим когда-то в парнях гуляли. И его помянули бы, за прах выпили бы.

Игнату внезапно вспомнилась та страшная ночь, пылающий амбар, обгорелое лицо отца и ядовитые слова: «Ну, свято место пусто не бывает». И вслед за этим удары — кого-то били, и надрывной крик: «Креста на тебе нет, Филатов. Это при покойнике такие слова говорить!»

Проговорил, хмурясь:

— Точно вы тогда печалились о смерти отца моего, Антип Семенович?

— Как и все…

Сказав это, Антип опустил глаза, и это движение не укрылось.

— За что вам больно было любить моего отца, как он у вас лошадь свел со двора да амбар отобрал?

— Ну и что? — дрогнув едва приметно, спросил настороженно Антип. — Что из этого? Ну да стоит ли говорить. Быльем поросло. — Обернувшись к сыновьям, приказал: — Ну, ребята, айда в магазин. Некогда нам лясы точить…

Отойдя немного, Игнат обернулся машинально. Антип стоял в дверях, спиной к Игнату, но косился на него. Шагнул, хлопнув дверью, заставив подумать: «Чем-то обеспокоил разговор Антипа. А чем? И обрадовался, как увидел в кармане бутылку».

Вытащил ее, в прозрачной холодной влаге увидел черные, насмешливые глаза Филатова. «Ждешь, радуешься. Ну, не дождешься».

С маху ударил бутылку о камень — брызнули осколки, осыпав сапоги. А он уже шел поспешно от этих кустов, ругая себя нещадно.

Погнал лошадь в те́ни, падающие на дорогу из лесов. Спускалось солнце. В матовой короне оно было похоже на огромный желтый глаз. Тишина льнула к земле. Все вокруг замерло, слушая дробный стук копыт. За день дорога раскалилась, а теперь остывала. Изредка опахивало жаром, как будто лошадь ногами ступала в невидимые костры. Но уже вместе с тенями стлалась по травам, как вешняя вода, прохлада.

Неожиданно для себя у развилки он повернул влево, выехал к обрыву. Долго смотрел, как шуршат чахлые кустики ракитника, хлопочут над ними огневки. Здесь вот не раз сидели они с Катериной, свесив ноги над этой черной водой. О чем-то говорили целые ночи. Находилось о чем говорить. А теперь вот при встрече и сказать нечего… Стегнул лошадь и снова сонно клонился вперед, вдыхая острый запах конского пота.

* * *

Узнав об истории в Комарове, Коробов непонимающе развел руками, был огорошен.

— Непохоже все это на Тулупова… Но и ты хорош, — упрекнул Игната, — сдержаться не мог… В общем, оба наломали дров.

— А вы, партийцы, разобрали бы нас, — удрученно предложил Игнат. — Созови коммунистов. Пусть они рассудят…

К удивлению Игната, Коробов не согласился.

— Подождем пока. Посмотрим, поймет ли, что в тот день, когда весь колхоз работал, он гулял. Иногда молчание — суровый судья.

— Поймет он, как же, — вздохнул Игнат.

— Я людей знаю, — насупился Коробов.

На этот раз Игнат промолчал.

Три дня спустя в контору на утре вошел Кирилл Гульнев. У порога остановился, не решаясь заговорить. Руки мяли запыленную фуражку.

— Ну что? — спросил встревоженный Игнат, не донеся до бумаги ручку. — Начали косить хлеб?

— Не дал Тулупов. Не по душе ему этот раздельный способ. Губить хлеб — так и сказал.

— Где же механизаторы? Бригадир тракторной бригады?

— Бригадир тракторной бригады в «Коммунаре». А Петухов плюнул на все и домашними делами занялся.

Кирилл присел к окну, добавил сердито:

— Вставил палку в колесо.

— А Коробов говорил, что знает Тулупова. Мол, проснется у него совесть. Только Тулупов на свой лад живет.

Ну, этого мы ему не позволим…

Шагая тропинками, Игнат снова и снова возвращался в думах к этому большому молчаливому человеку. Невзлюбил разве его Тулупов? А за что? Что сделал он плохого?

— Пьян он, может? — спросил недоумевающе. Кирилл покачал головой.

— Вроде нет. Трезвый с виду. Окапывает колодец около своего дома.

Тулупов, и правда, окапывал колодец. Оглянулся на стук шагов и опять налег на лопату, выбрасывая комья черной земли. Он нехотя отозвался на приветствие.

— Слышал я, хлеб не хочешь убирать, Илья Андреевич? — присев на сруб колодца, спросил Игнат. Тулупов не отозвался. Мерно позвякивала дужка ведра, опущенного в колодец на цепи. Кирилл отошел к забору, присел на корточки, сбоку глядя на лысую голову занятого своим делом бригадира.

— Только хлеб убирать придется, — уже угрожающе произнес Игнат, обозленный молчанием бригадира. — Терять его нельзя.

— Это вы его терять собрались, — отозвался наконец Тулупов, отбросив лопату, разогнув спину. — Еще хлеб не поспел, а его валить собираются. А если дождь? Значит, сгниет. Да слыхал я про этот способ, — увидев движение Игната, поняв его, проговорил раздраженно. — Пусть в других бригадах этим новаторством занимаются, а у себя не дам.

— Нет, дашь! А за самоуправство и неподчинение придется ответить тебе, Тулупов.

И Тулупов взвился. Сдерживаемая с трудом злость нашла выход. Закричал, багровея, надувая на тонкой жилистой шее синие вены:

— Вот-вот, с этого бы и начинал. То прутом грозит, то еще чем-то… Судом, может быть? Я тебе вот что скажу, — заговорил он приглушенно, как задыхаясь, — нужен тебе этот раздельный хлеб — становись в бригадиры и коси…

Он повернулся, пошел к дому.

— Стегать вас следовало, Илья. Андреевич, — твердо сказал ему в спину Игнат, — сколько тонн сена оставили вы в лугах, а ведь сенокос пора кончать.

Тулупов замедлил шаги, взявшись за ручку двери, не открыл ее, слушал, значит.

— А косовицу начнем. И сегодня же, как намечено по графику уборки.

Теперь бригадир обернулся с усмешкой:

— Уж не сам ли председатель с агрономом сядут за трактористов?

— Мне это дело не новое, — уклончиво ответил Игнат. — В трактористах ходил.

— Поживем — увидим… — Тулупов пожал плечами, рванул дверь.

— Будем жать, — сказал Игнат Кириллу. — Петухова на жатку посадим, я на трактор. Ты тоже поработаешь на жатке для науки.

Разве думал он в кабинете у Свиридова, что так может обернуться все: что будет сидеть за рулем трактора, смотреть на бурые волны колосьев, набегающие к колесам. Как струны в порыве ветра, пели колосья песню, тихую, прощальную. Пальцы машины с жадной поспешностью хватали стебли, перекусывали, роняли на транспортер. Сбоку за жаткой тянулись теперь бурые петли — они опоясывали поле.

Раз остановились, чтобы передохнуть. Петухов, коренастый мужчина в черной от машинного масла кепке, занялся смазкой жатки. Ходил, посвистывая, вокруг нее. Они посидели на пригорке перед рекой, плечом к плечу, покуривая молча, каждый думая о своем.

— Забавно, — вдруг сказал Кирилл, с широкой улыбкой посмотрев на Игната. — Забавно как получилось все, Игнат Матвеевич. Вот сели и поехали.

— Куда уж забавнее, — ответил Игнат и замолчал, увидев девушку. Она сбегала от кустов к реке, где около поваленного ствола березы качалась лодка. Лет ей было немного, от силы восемнадцать. Ветер развевал каштановые волосы, вздувал подол, и тогда она, казалось, летела по воздуху, скользила над травами. В руке держала букет из полевых цветов — ярко голубели среди ромашек незабудки.

— Кому-то несет эти цветы, — проговорил Кирилл, тоже внимательным взглядом провожая незнакомку, — позавидуешь, если парню…

— А у тебя есть девушка?

Круглое лицо Кирилла с мальчишескими озорными глазами покрылось румянцем. Помедлив, стал рассказывать:

— Была в техникуме, Татьяна. Такая беленькая, голубоглазая — все смеялась, бывало. Вот я в нее и влюбился. А потом разъехались. Уехала на Алтай, я сюда… Кирюха да Кирюха. Уехала вот и не узнала и не узнает теперь всю жизнь, что в нее влюблен был этот Кирюха Гульнев. Бывает же так.

— Бывает, — согласился Игнат, уйдя опять в себя. «Вот и Софья Петровна тоже так: живет и не знает. А может, и знает, да виду не показывает…» Смахнув с колен соломенную труху, позвал:

— Пора за дело, Кирилл.

И снова не спеша побежали колеса по сухим бороздам, заросшим травой. Иногда срывались с окаменевших пластов, глухо щелкали. Трубка кашляла синими дымками. Они опадали в хлеба, таяли на колосьях.

Вокруг было так же безлюдно. Солнце мягкими лучами пеленало луга, леса, за полем утонувшие в болотах. Оттуда прилетел чибис, о чем-то стал плачуще жаловаться над головой.

Когда трактор подымался из низины, впереди, на пригорке, Игнат видел Комарово. Видел пруды посреди деревни, прикрытые сверху густыми прядями ивовых листьев, под горой — мельницу и лотки. Слышался еще от детства оставшийся в памяти шум бегущей по лотку воды, расчесывающей, как гребенкой, космы тины.

Представлялось, и сейчас сидит около мельницы на камне, обросшем дудником, старик-мельник, умерший еще перед войной. Сидит, покуривая, глядя задумчиво на вечное движение воды в реке, прозрачной, как стекло, на видимое ясное каменистое дно. Докурит папиросу, отбросит ее в реку, шагнет в черную пасть мельницы, и снова задвигаются внутри деревянного здания странные существа, будут перекладывать с места на место какие-то огромные тяжести, стучать, грызть железо железными зубами…

— Игнат Матвеевич, — послышался сзади окрик Кирилла. Оборачиваясь, Игнат наткнулся взглядом на перешагивающего скошенные валки Тулупова.

Бригадир обогнал трактор, взмахнув левой рукой, крикнул:

— Погоди-ка, Игнат Матвеевич!

Игнат остановил трактор, настороженно следя за торопливо идущим бригадиром.

— Поесть вот принес вам. Не откажитесь…

Расположились по соседству, в канаве. Разливая молоко в большие кружки, Тулупов выкладывал глухо:

— Слышу, гудит. Жена у меня, Аська, говорит: иди, задержи их, хлеба ведь губят. А с чего она так говорила? Да с моих же слов. Зыкнул на нее, ушел в дом, нарочно в подполье полез, чтобы гуда этого не слышать, а сочится, как вода. Постукиваю там молотком, поправляю столбики, а в голове — поле и ты вот за рулем. И задумался тогда: значит, очень нужно, раз сам председатель, как простой тракторист, на машину забрался. Как по голове меня стукнуло: а ты вот в подполье, своим занят… Бросил молоток и — к Аське. Та и рот открыла, как узнала, куда я собираюсь да с чем.

Развел руками:

— Не очень-то я верю в этот, ну, раздельный, способ. Ну да посмотрим.

Привалился плечом к кусту, смотрел теперь вдаль, за поля. Там, у околицы, над крышами амбаров, вились вороны. Как будто за амбарами горел костер, кто-то подбрасывал то и дело охапки сырых сучьев в огонь, и тогда взлетали эти крупные черные хлопья копоти. На лужке около телег, стреноженной лошади, уткнувшей морду в землю, бегали гуськом друг за другом мальчишки — ветер изредка приносил их слабые крики. Из свинарника вышла женщина, растопырив руки с ведрами, остановилась, посмотрела в сторону поля. На Гдовские болота легла синяя дымка, как выступила над землей вода огромного озера — дрожала, готовая вот-вот хлынуть сюда, сбежать неслышно с бугров, смыть эти, тоже темнеющие в синеве, дорожки накошенного хлеба.

— А что посадил за руль — не сердись. Хотел — по-своему чтобы вышло…

Тяжелые скулы Тулупова двигались. Снял смятую, со сломанным козырьком кепку, потер ладонью глянцевитую лысину. Заговорил нехотя, с усилием:

— Не нравился ты мне, Игнат, как председатель, признаюсь откровенно. Ну, парень и парень. Да и без семьи. Думаю, о чем забота у него будет? Гулять по ночам с девками, а днем отсыпаться. Куда с таким председателем шагнем?

Посмотрел пристально в глаза Игнату, спросил обеспокоенно:

— Может, не стоит все это выкладывать? Не по душе, может?

— Говори, говори, — торопливо попросил Игнат, — Очень я благодарен вам, Илья Андреевич, за это откровение. Хоть за душой теперь не держите, и мне легче.

Тулупов усмехнулся, покачав головой, сказал:

— За душой, говоришь?

Голос бригадира дрогнул. Кирилл вдруг уставился удивленно на Тулупова. Чтобы не видеть эти глаза, вдавленные глубоко под лоб, эту кривую виноватую улыбку, Игнат опустил голову.

— И что в праздник стегнуть хотел, — выдавил с усилием бригадир, — заслужил. Вот как узнал, что в Голузинове в тот день косили, так ночь не спал, веришь ли… Выходит, один я все на свете забыл.

Коричневыми от загара руками он неуклюже и осторожно стал собирать кружки, расставляя их в корзинке, все двигая желваками скул при этом. Думал о чем-то, говорил с собой. Поднялся, проговорил устало:

— Снимешь с работы — и поделом. Справедливо будет.

Отойдя несколько шагов, похлопав по карманам, вытащил бумажку.

— Чуть было не забыл. Принесли из конторы, чтобы тебе передать. Свиридов обещался приехать завтра. Уж не нашу ли свару разбирать будет? Коль это — пусть бросят, не дело придумали.

* * *

Расходились с открытого партийного собрания заполночь, унося с собой запахи выгоревшего керосина, табачного дыма, комнатной духоты.

Село спало. Дома в сырой мгле казались огромными стогами сена. Как снесенные ветром верхушки этих стогов, метались над крышами кроны деревьев, слышался скрип иссохших стволов. За домами сразу же подымалась в небо зыбкая и густая стена темноты — временами, как расступалась, пропуская в улицы терпкий аромат овсов, мокрых трав, горечь полыни. Остановились около калитки.

— Только не пугайтесь жилья моего, — попросил виновато Игнат.

Он ввел Свиридова в дом и сейчас, с чужим человеком на пороге, особенно остро ощутил в нем запустение.

— Живу я по-походному, — признался смущенно. — Надо бы печь чинить, стекла вставить, а времени нет.

Взяв лампу со стола, Свиридов обошел избу.

— Подошлем печника. И стекла он вставит, ну и другой ремонт сделает. Действительно, худо ты живешь.

Это изумило Игната.

— Зачем? Печника зачем беспокоить?

— А как же? Зима не за горами.

Свиридов вынул из кармана банку рыбных консервов, улыбнувшись, поставил ее на стол. — У тебя и есть, наверное, нечего. Голодный лег бы спать.

Игнат полез в шкаф, вытащил оттуда молоко, яйца, мясо вареное — принесла все это, видно, недавно Лукерья Лукосеева. Поставив на стол, разложив ножи, вилки, сказал весело:

— Все, что хочешь, а вы говорите — голодный!

Ужинали, мирно переговариваясь, но чувствовал Игнат, что готовится Свиридов к серьезному разговору. Почему-то на память пришел один день из детства, когда еще пас телят. Ходил по лугу у края ржаного поля, слушал посвист ветра, смотрел, как качаются колосья, играют травы. И вдруг все затихло. Оглянувшись, увидел в небе огромную тучу. Как из квашни, вывалилось черное тесто, разбухало, свисая сосками к земле, к деревьям на пригорках, к куполам монастыря. Смотрел на замершие хлеба, на травы. Не слышался посвист ветра, и листва деревьев не переливалась в лучах солнца. Неожиданно яркая хворостина стегнула тучу, прокатилась по буграм, по дорогам невидимая пустая бочка, загремела, остановилась где-то, и опять занялась звенящая в ушах тишина. Телята перестали щипать траву, стояли понурые. И когда вторая хворостина рассекла тучу наискось, и опять покатилась бочка по дорогам, по буграм, Игнат спешно погнал телят в деревню.

— О чем задумался? — спросил Свиридов. — Устал, может быть?

— Тучу одну вспомнил…

— Тучу? — рассеянно переспросил Свиридов. — А ведь я неспроста к тебе на ночлег напросился, Игнат Матвеевич.

Игнат отложил вилку, откинулся к стене. Смотрел Свиридов сбоку. Свет лампы лег на щеку, зажег глаз в узкой щелке.

— Не ругали тебя на собрании вот еще за что: за то, что Тулупова хотел стегать, за то, что на глазах у людей водку пить вздумал.

Игнат молчал. А Свиридов стал раздеваться. Снял черную гимнастерку, прижав ногой, стащил сапог, таким же манером — другой. Сидел, болтая босыми ногами, и все щурил глаз на Игната. От пота плоские щеки, крутой лоб — поблескивали.

— О многом поговорили мы. А об этом умолчал я и все остальные коммунисты. Наедине решил поговорить, с глазу на глаз.

— С Тулуповым было такое дело, а водку не пил. Так и знал, что зазвонит Филатов.

Игнат быстро рассказал, как все это получилось. Свиридов рассмеялся, потом задумался.

— Передал нам в райком не Филатов, совсем посторонние, из другого колхоза… Вот так-то… А к Филатову не придерешься. Купил бутылку ты ясно зачем.

— Просто нервы тогда сдали, — признался Игнат. — Но Филатов мне и помог. Он, можно сказать, заставил разбить бутылку.

— Ну, а Филатов не встретился — выпил бы?

— Выпил бы, — отозвался, потупив голову, Игнат. — Выпил бы, наверное.

— Вот об этом я и хочу потолковать. Что ж, если после каждой неурядицы ты будешь припадать к стопке — надолго ли тебя хватит?

Кажется, уж лучше бы он веником стегал Игната по лицу, чем произносил тихо эти слова.

Они говорили, пока не закоптил фитиль, обагрилось стекло, темнота надвинулась на стол, оставив лишь бледный кружок над лампой.

— Вот что меня еще тяготит, Николай Александрович: как быть с отходниками? Немало их — Быков, Лимонов, Гомзин Григорий, мой приятель… А хочется всех к себе в артель, чтобы народу побольше.

— Народу у тебя и так хватает.

Слова секретаря райкома удивили Игната. Посмотрел пристально: не шутит ли? Нет, Свиридов был серьезен.

— Это тоже нужное дело — побольше людей. Только если они вручную все будут делать — далеко не уйдем. Бери расчет на механизмы. Вот скажи-ка, сколько в Комарове на свинарнике стоит откормочников?

— Двести пятьдесят, — ответил Игнат. — А что?

— А обслуживает их пять человек. В передовых же колхозах один человек обслуживает до тысячи голов откормочников, а уж пятьсот — это в обычном порядке. Помогают механизмы. Все от начала до конца сплошная техника. Что у тебя десять человек, там один справляется. Вот об этом и тебе надо думать.

Уснул он быстро. А Игнат на печи без конца перекладывал под головой валенки тетки Матрены. Изредка и так знакомо тенькали из умывальника капли в таз. Не хватало только, что сейчас скрипнет дверь, перевалится через порог тетка Матрена, охая и тяжело шаркая ногами, спросит озабоченно: «Всех ли ты телят пригнал, Игнат?» И он ответит ей, как отвечал: «Скажешь ты, тетка Матрена. Что я, считать не умею?»

В полумраке около окна увидел, как наяву, отца. Сидел он так же, как много лет назад, постукивал кулаком по столу, и слышалось: «Как ты на моем месте, Игнатка?»

Что ответить ему? Сколько деревень вокруг Бугров. И сколько людей, разных людей, не похожих друг на друга. Вон Демид Лукосеев — тот с открытой душой. Передбогов, здороваясь, улыбается, а за спиной, наверное, сжимает кулаки. Как снимали его из кладовщиков, даже побледнел от злости.

«А Филатова ты знаешь. Этот посмотрит — что шилом кольнет. Помнит, как лошадь свел ты у него со двора, амбар помнит».

Ветер по-осеннему свистел в дымоходах, погромыхивала заслонка, в дыре печи гудело тонко и далеко. Будто там спрятался маленький черный человечек, испачканный в саже, с горящими, как угли, глазами, прижимал к пурпурным губам дуду, насвистывал заунывно. Он это не давал заснуть, бродил по холодным, бархатным от сажи кирпичам, вскидывал дуду и все пел. Не выдержав, Игнат слез с печи, прижал душник, и стало тихо. Оглянувшись на Свиридова, — раскинув руки, он дышал ровно и спокойно, — подошел к окну. Смотрел на проступающие в саду очертания кустов жимолости. Ветер качал их, то сгибал к земле, то отпускал — и тогда длинные прутья тянулись ввысь.

Скрипнула кровать, Свиридов спросил хрипло:

— Ты что это?

— Так я… покурить захотелось, — пробормотал виновато Игнат. — Разбудил?

— А ничего.

Свиридов встал, пришлепал тоже к скамье, подсел рядом:

— Вспоминаешь, наверное, собрание? Или город? Там, наверное, поспокойнее было.

Попросив папиросу, стал рассказывать, иногда улыбаясь:

— Я ведь тоже из города. После войны в одну контору поступил инженером-плановиком. Пять лет сидел. Стол письменный, прибор чугунный, пресс-папье, как кусок руды, и окно. А за окном старый двор, поленницы дров, помойки, женщины растрепанные с ведрами помоев и белье на веревках. Бывало, смотрел в окно, как ветер шевелит женские трусы, мужские подштанники, и все представлял, будто это невидимые мужчины и женщины по воздуху шагают. Надоело до чертиков. Думаю — что ж, до пенсии на эти трусы глядеть? Вот и уехал в МТС. Два года главным инженером был.

— Значит, вы у Софьи Петровны работали?

— Да. А что?

— Так это я, — пробормотал Игнат, — просто спросил…

Свиридов почему-то вздохнул. Загасив окурок в оконном корытце для воды, пошел назад к кровати.

— А ты тоже усни, Игнат Матвеевич.

Игнат покорно полез обратно на печь. Но, показалось, лишь закрыл глаза, а внизу уже застучали осторожно сапоги Свиридова. Увидел — одевается торопливо, поглядывая на окно, за которым брезжил свет.

— Разбудил тебя, — сказал теперь Свиридов, — извини.

— Ничего, — в тон ему ответил Игнат, — пора тоже вставать.

Свиридов не захотел завтракать, только закурил папиросу. Надевая черный, гремящий металлически плащ, говорил озабоченно:

— Надо побывать в «Знамени труда», председатель там у нас ненадежный, неспокойно мне за него. Сейчас, в такую погоду, наверное, сидит сложа руки, ждет хорошего дня. А когда он настанет, такой хороший день? Вон тучами все небо заложило.

Игнат проводил его до калитки. Село уже проснулось — тут и там слышались шаги, голоса. Пробежала по другой стороне Анна Федоровна, нырнула в калитку к Быковым. Послышался звонкий голос:

— Катерина, или забыла про наряд? Бери плащ, какой есть, и тоже на яму силосную.

Лениво отозвалась из окна Катерина:

— Ладно, слышала. Двадцатый человек подбирается к окну. Точно сговорились.

Вторя ей, в соседнем доме проговорила Марья Филатова:

— Знаем, тетя Нюра. Придумали только в такую погоду работать.

Закричал кто-то в прогоне — кажется, Христофор Бородин:

— Эй, гони на силосную яму!..

Свиридов засмеялся, вдруг шутливо пихнул Игната в живот кулаком, кивнул, зашагал через лужи — рослый, с военной выправкой. Игнат смотрел ему вслед, подумал про себя: «Коль оглянется — значит, он, Еремеев, тоже ненадежный…»

Но Свиридов не оглянулся.