Демид Лукосеев стоял около палисадника у дома Антипа Филатова, сердито и громко говорил:

— Ты сам знаешь, что у нее нет таких денег. Все же это женщина, а топором грозишь.

Из-за палисадника слышался размеренный бас Филатова:

— Любишь ты, Демид, повсюду нос совать. За людьми приглядываешь больше, чем за собой.

— Чай, колхозом живем. Это для тебя своя рубашка ближе к телу.

Демид не договорил, услышал шаги Игната. Закричал возмущенно, забыв даже поприветствовать, хотя не виделись больше года:

— Вот, гляди-ка, Игнат, женщине грозит руки отрубить.

Выступил Филатов, в нижней рубахе, босой, насупленный. Увидев Игната, чуть заметно мотнул головой:

— Новому председателю, если верные слухи.

Демид рассказывал все так же с возмущением:

— Она квартирантка у Быковых. А Филатов деньги требует. В прошлом году ремонтировал колодец, ну и жадность взяла. Мол, раз берешь воду — плати. Да и главное не это. Колодец-то не его, а общественный. Всем миром копали.

Только сейчас заметил Игнат невдалеке от колодца женщину с круглым испуганным лицом. Держала она возле ног ведро, робко смотрела на Филатова. А тот гудел спокойно:

— Пусть ходит за водой к другим колодцам или же за ремонт свою долю вносит.

— Постыдись, — взорвался Демид, — она, может, полгода и проживет здесь! Крохоборничаешь…

— А на всех батрачить не собираемся! — выкрикнул кто-то.

На крыльцо дома присел Михаил, младший сын Филатовых. Крутил налитую силой, черную от загара шею.

Показался в дверях другой сын — Яков, тоже возмужавший за эти два-три года, высокий и худой, с бледным лицом. Попросил хмуро:

— Кончай, Михаил, и чего раскричались на пару? Воды жалко, что ли?

Михаил хмыкнул, но замолчал. Схватив брусок, принялся точить косу. Лучи солнца бросались на блестящее лезвие, изрезанные, сыпались на землю дрожащими светлыми лоскутками. А Филатов пробормотал:

— Вот второй Демид появился, радетель.

— Колодец, и верно ведь, общий, — вставил Игнат, стараясь быть спокойным, знал, что Филатов ждет его слов, взглядывая на него узкими недобрыми глазками.

— Мой отец тоже копал колодец. Хоть мал был, а помню.

— Тебе надо помнить, раз председателем ставят. Все надо помнить, а то ведь живо пропадешь.

Повернулся, пошел к крыльцу.

От домов сходились люди, слышались возгласы.

— Игнат приехал…

— Что-то с Филатовым схватился…

— Сразу-то… А дальше что будет?

— Еще чище…

Антип на крыльце, смахивая со ступенек пыль метлой, все ворчал, но уже примиряюще:

— Пусть берет, ладно. Но на будущий год, как за ремонт возьмемся если, без денег не подпустим к воде.

И сразу же за спиной заговорили:

— Обжегся Антип.

— Подобрел…

Сзади закричала громко бригадир Анна Федоровна:

— Ну, что столпились? Рты что открыли? Ах, народ! Не толкни в бок — до вечера простоят.

Увидела Игната:

— С приездом тебя. Слышали уже.

— Каждый день так выходит народ?

Та махнула рукой:

— Одна крутишься, вертишься. Женщины, они пока не истопят печей, шагу не сделают.

Присоединился Любавин. Они встретились еще вчера. После разговора с секретарем райкома партии, погруженный в думы, спускался по лестнице, когда хлопнула внизу дверь. Вбежал Любавин, в плаще, забрызганный грязью, с красным лицом, встрепанный, смешно висели мокрые усы на губах. Шатнулся было в сторону, но тут же подался опять к Игнату, заговорил, с трудом переводя дыхание:

— Что, на мое место?.. Знаю, брат, в курсе. Позвонил утром Свиридову, а он мне сразу про тебя: мол, грамотный председатель приехал.

Приподнял верхнюю губу, и смех, негромкий и злой, заставил Игната побагроветь, ответить хмуро:

— Меня ставят, Федор Кузьмич, пока только на бумаге. А собрание посмотрит. Народ будет выбирать.

Любавин присвистнул, пошел по коридору вразвалку. Оглянувшись, сказал — и в голосе на этот раз не было злости:

— Может быть, и правильно делают. Знать, засиделся я, дорогу молодым надо. Н-ну ладно. Пусть без Любавина обходятся…

И сегодня так же хмур Любавин. Не глядя на Игната, стал задавать вопросы, и казалось, разговаривал он с кем-то посторонним.

— Ну что, знакомишься? Правильно делаешь. Вот народ у нас выходит поздновато, это верно. Ну, подвернешь эту гаечку…

Пожаловалась Анна Федоровна:

— Брусков маловато. А косим все вручную, Игнат Матвеевич. Есть сенокосилка, так руки до нее не доходят у конторы…

— Это ты брось, — вступился Любавин, — пробовали мы косить. Родин пробовал, точно не помнишь. Да только она негодная, косилка-то: мяла траву.

— Почему мяла? — спросил Игнат.

Любавин пожал плечами.

— Черт ее знает. Дело шло к уборке хлебов, некогда было заниматься.

— У тебя всегда некогда, — упрекнула Анна Федоровна. — Из-за этого и ковыляем, а не работаем.

Слова ее разозлили Любавина, буркнул:

— Вот встанете на мое место скоро — и айда… командуйте вволюшку, как вздумается.

Свернул у пруда, пошел к конторе, загребая пыль сапогами, ссутулившись еще больше. Стало неловко, к тому же бригадир вдруг спросила озабоченно:

— Как думаешь, всех лошадей на луга ставить или послать еще к ферме за навозом?..

Он пожал плечами, улыбнувшись, ответил:

— Ты со мной, как с председателем, ведешь разговор.

— Будешь председателем.

Ее твердый голос поразил его.

— Ну да, — добавила она. — В народе я каждый день. Никто Любавина не пожалел. А тебя одобряют почти все. Молод, это верно. Так Любавин возрастом в два раза старше, а что толку? Сколько лет сидит, а сдвигов никаких. Вот и радуются люди новому человеку.

Загрохотала телега, и Анна Федоровна оборвала разговор на полуслове, пошла ей навстречу. Сидевшие в телеге женщины в белых платках переглядывались, громко смеялись. Его окликнули:

— Игнат Матвеевич, давай с нами в луга…

Он догнал телегу, сел. Не удержавшись, ткнулся головой в чье-то мягкое плечо.

— Видно, не выспался, — услышал знакомый насмешливый голос. За спиной Натальи Бородиной увидел Катерину, смуглую от загара. Блестели зубы, те же искристые глаза.

— Это верно, — признался. — Ночь я сегодня не спал. Вечером поздно приехал, а от Клокова до села пешком шел.

Свистнул кнут, и лошадь, запряв ушами, понеслась вскачь по узкой дороге. Пыль клубами повалила из-под колес, женщины отбивались от нее руками. Выкатилось опять солнце из-за туч, красное, распаренное. По травам брызнули искры. Пыль гасила их. А леса вдали еще дремали под синим одеялом, лишь кой-где стали проступать белые черточки — стволы берез. Из села выкатила вторая телега, за ней третья. Лошади неслись вскачь, взрывая пыль, оставляя за собой серые облака, оседающие нехотя.

— Женщины у вас одни, — сказал Игнат громко, когда лошадь, успокоившись, пошла шагом. Колеса теперь мягко шелестели в пыли. — Кругом только платки.

— Это верно, — согласилась Наталья Бородина, — на нас все держится. Мужчины деньги косят на стороне.

— Назад бы их надо, — задумчиво произнес Игнат, — в колхоз чтобы.

— Вот и позови их.

Это сказала уже Катерина. Увидел в ее глазах неласковость, подумал: «Почему она такая?»

Когда остановились в лугах и женщины, разобрав вилы, стали расходиться, Катерина бросила тихо:

— Обижена я на Тебя, Игнат.

— За что же? — тоже тихо и тоже быстро спросил Игнат.

— Так, — невесело сказала она. — Ушел, не простился. Приезжал, тоже не повидал.

— А зачем это?

Она удивленно и жалко посмотрела на него. Подхватив грабли, пошла вслед за женщинами.

Подошел Демид, держась обеими руками за черенок навильника, положенного на плечо:

— А ведь испугался Филатов, а! Первый раз вроде бы вижу его таким. И знаешь, это мне так ли понравилось…

Захохотал, открывая широко желтозубый рот.

* * *

Колхозники взялись за работу. Рассыпались по луговине звяки, громкий говор, смех, храп лошадей, скрип колес. Струился запах сушеного сена, хрустела стерня, успевшая уже пожелтеть…

К бочонку с водой, лениво переступая по траве, подошла Марья Филатова. Зачерпнула кружку, закинула голову. Капли падали ей на платье бусинами разорванного ожерелья, вспыхивали. Выплеснув остатки воды на траву, заметив на себе пристальный взгляд, засмеялась:

— Вроде уполномоченного. Часто к нам приезжают из района. При них и вода-то в горле комом становится. Все смотрят, подталкивают.

— Тебя, наверное, надо подталкивать, — пошутил Игнат. — А то сядешь и не двинешься с места.

— Ну уж… — Марья озорно присвистнула, побежала к стогу. Оттуда закричала: — Игнат Матвеевич, подавать не хватает человека…

Сбросив живо пиджак, рубашку, он подобрал оставленный кем-то навильник, вонзил его в сено с силой, с какой-то радостной злобой. Поднял, понес туда, к солнцу… Слышал, как сыпалась за майку труха, щекоча кожу. Привалился грудью к туше стога, вскинул навильник. Звякнуло железо, и, словно выпав из этой охапки сена, опять блеснуло над головой белое солнце. Увидел над собой в вышине улыбающуюся Веру Гумнищеву. Рядом с ней, покачиваясь, как в зыбке, ходила Катерина. Спросила, присев, разглядывая его:

— Есть еще сила-то? Не растерял?

Он лишь махнул рукой. Снова вонзил острые зубья в сено. Было покойно. Вот он в селе, на родной земле. Вот она, под ногами, его земля, сожженная солнцем, в трещинах. Приложи ухо к одной из этих трещин — и наверняка услышишь тихий гул.

Незаметно стала ложиться усталость. Во рту пересохло, и капли со лба, опадая на руки, жгли теперь кожу. Облизывал соленые губы, перед глазами вставало лицо Марьи, ее платье, обрызганное бусинками воды. «Ладно, Еремеев, — упрекнул сам себя, — потерпи. Люди-то работают. Или ты слабее всех? Отвык от деревни».

Солнце опустилось за спину, навалилось тяжелое, горячее и липкое — залило жаром. Никто не давал сигнала кончать работу, только колхозники вдруг начали бросать вилы, грабли, с зародов посыпались с визгом девчата. Шли к кустам, где голубыми осколками разбитого неба лежали в траве бочаги. На ходу утирали мокрые распаренные лица платками, рубахами, подолами платьев, ослепляя белизной ног. Снова по луговине заметались смех, шутки, неторопливые возгласы мужчин, звон посуды.

Катерина ждала его. Едва подошел к кустам, протянула с улыбкой кусок ватрушки.

— На-ка, ешь. А то смотри — похудел сразу как. Это тебе не за станком стоять.

Взял покорно. Ел ватрушку, пахнущую печным дымом, теплую, пил из банки молоко, успевшее чуть скиснуть на жаре. Она смотрела на него, и от этого взгляда было не по себе — смотрела пристально и влюбленно, как когда-то.

— Объем я тебя, — сказал смущенно.

— Ничего, — засмеялась она. — Я и без еды могу. Баба, она ведь курица. И зернышка хватит.

«Бабой себя зовет уже, — мысленно отметил он. — Что же, у нее сын в школу ходит. Время идет».

Разглядел морщинки на лице, а в глазах усталость, не от работы, а глубокую, душевную усталость. Так омут, сверху залитый солнцем, блестит, а внизу холодная, неласковая глубина.

— Постарела я, правда? — спросила Катерина громко, не обращая внимания на сидевших рядом колхозников.

Он пожал плечами, ответил уклончиво:

— Все стареем… И все-то стареет…

Поднялся, спустился к реке. Волны набегали, облизывая камни. Мокрый и тусклый песок всасывал в себя пенящуюся воду, а река неуемно выгоняла новые волны. Присев на корточки, вымыл лицо, скинул сапоги, прошелся босиком по воде, с наслаждением подставляя натруженные ноги под ее ласковые и мягкие языки. Потом прилег на клочок травы под обрывом, с которого косо упала тень. Услышал вдруг осторожные шаги, кто-то присел рядом. Увидев Катерину, испуганно спросил:

— Это зачем же ты пришла? Чтобы люди болтали потом? Разговоры пойдут…

— Расстраиваться не буду из-за этих разговоров, — насмешливо произнесла Катерина. — Или мы в обнимку легли, что ли?

— Из-за обрыва не видно, — предупредил он ее.

— Тем лучше, — так же спокойно заметила она. — Скажу только, что ты когда-то посмелее был. Теперь — как ворона пуганая.

— Ради тебя… — пробормотал он.

— Да я-то что! — вздохнула Катерина. — Ты просто о себе беспокоишься. Чтобы там ни-ни…

Засмеялась невесело.

Набежала волна и угасла. Родилась другая, пенная, радужная. Не добежав до камней, то ли обессилев, то ли испугавшись движения бронзовой ноги Катерины, схлынула обратно.

— Зря ты приехал. Вытравила, а тут опять — как червяк в сердце забрался — и сосет, и сосет… Уж лучше бы жил в городе…

— Мне виднее, Катерина, где жить. И не боюсь я, как ты думаешь. Говорю, ради тебя. Ты ж счастливой хотела быть. Испугалась одно время, как письмо я тебе прислал из госпиталя…

— Ты не говори об этом, — глухо попросила она, и голос дрогнул. Показалось, что сейчас заплачет.

— Ладно, первый и последний раз заговорил я про это…

Багровое солнце неслышно опускалось на черную гряду заречных лесов, пригоршнями швыряло в воду искры, изнемогало. Казалось, сейчас оборвет невидимые путы, которыми было привешено к голубому пространству, упадет в реку, взвив кипящий столб.

— Все как-то получилось вдруг… Бывает же так. Идет человек, идет прямой дорогой — споткнулся, упал. Встал, снова идет дальше, да только ведь все равно споткнулся уже… Споткнувшийся человек… Так и я.

Она замолчала, улыбнулась грустно. Взяв камень, швырнула в зайчиков на воде — зарянками рассыпались в разные стороны. Как бы в отместку, налетевший ветер бесстыдно содрал платье с ее ног. Она ойкнула, торопливо задернула платье до самых пяток, уткнулась головой в колени.

— Ты иди-ка, — попросил он. Отвернулся, облизнул пересохшие сразу губы. — Иди-ка к народу, слышишь! — повторил уже грубо. — Для обоих лучше будет…

Она вздрогнула, охватила зябко руками плечи свои, хотя от травы, от бугра, даже от воды тянуло теплом, как от огромной жарко натопленной печи.

— Ну и ладно, — вырвалось у нее хрипло.

Встала, дробно застучала босыми ногами по берегу. Взбежала на бугор и как опустилась в яму — скрылась за кустами лозы.

В воздухе снова зазвучала песня сенокосной поры: скрип телег, звон вил, шарканье граблей. Хлынул в реку разбуженный руками людей запах сена. Демид Лукосеев закричал неподалеку:

— Игнат Матвеевич, или заснул?

А когда Игнат подошел к нему, сказал, улыбаясь:

— Катерина продробила рысью. Думал, не водяного ли повстречала. И глаза на лбу, и зла. Ты не видел его заодно?

Люди засмеялись, добродушно и с участием поглядывая на Игната. Он нагнулся за своим навильником:

— Давайте за работу. Хватит побасками заниматься.

Теперь над собой в вышине он не видел Катерину — перешла в другой конец луга, подавала сено с телеги. Вдруг запела. Песня звучала тягуче, дрожала, как бы задыхаясь в этом раскаленном воздухе, иссушенном, пропитанном пылью, запахом трав.

— Загрустила что-то Катерина, — проговорила громко Наталья Бородина, и все сразу замолчали, глядели на Игната, как бы ожидая его слов.

«А что можно сказать? — подумал он, вскидывая охапку сена. — Что скажешь этим любопытным людям?»

— Эй, гляди-ка, тучи пошли! — закричал тревожно кто-то на стогах.

Из-за лесов, от Гдовских болот выливались черные, похожие на плотно набитые мешки тучи. Ветер рассекал их и снова смыкал, лепил из клочьев фигуры.

— Эй, бабы, собирайся домой.

Авдотья Быкова съехала со стога, торопливо повязывая платок.

— Да ведь дождь часа через два, не раньше! — крикнул Игнат, оглядывая луговину с копешками сена. Бросил навильник, пошел к Авдотье. — Пустяк работы осталось…

Но тут и там уже слышались всполошенные возгласы. На подводы посыпались грабли, косы.

— Женщины, — позвал Демид, — поработаем еще немного… Или гузна свои замочить боитесь? Ах, чертяки комолые.

Бригадир Анна Федоровна остановилась около Игната.

— Вот так и всегда. Есть возможность пораньше уйти — всегда уйдут.

— Садись, Игнат Матвеевич! — предлагали с подвод. — Охота ли мокнуть под дождем!

Встать бы перед этой всхрапывающей лошадью, взять ее за узду, сказать властно людям, забирающимся с гомоном в подводу:

— А ну слезайте. Пока не сметем зароды, не уйдем.

Он и впрямь шагнул было, но услышал невдалеке ехидный голос Авдотьи Быковой:

— Что Еремеев больно хлопочет? Будто уже председатель. Коль так надо ему, пусть остается.

Говорила она негромко, своим соседкам, но Игнат услышал и остановился, как споткнулся о что-то. Соседки Авдотьи тихо засмеялись, оглянувшись на Игната. Он повернулся, сделал вид, что не расслышал.

Шел за телегой, взлетающей на буграх, а сидевшая позади Анна Федоровна говорила наставительно:

— Отдохнуть и тебе надо, Игнат Матвеевич. Лица нет, весь изможденный, как больной. Соснул бы.

— Соснуть надо, — согласился он удрученно. Забрался на телегу, качался, прижимаясь к горячим бокам женщин. А перед глазами не отступали, гнались за телегой эти копешки сена.

Не удержался, спросил Наталью Бородину:

— И что бы поработать, Наталья Петровна? А ну сеногной — все пропадет, что не убрали сегодня.

— Задарма мокнуть надо, Игнат Матвеевич, — ответила Наталья. — В других колхозах дополнительная оплата на сено пятнадцать процентов, а у нас всего пять… Больше бы дали — интереснее было бы работать… А за здорово-то живешь какая выгода студиться, сам согласись.

— А Любавин что же?

Наталья пожала плечами.

— Считал, что выгадывает. Ты вот станешь на его место и прикинь: есть ли тут выгода.

Он промолчал, задумался над словами этой женщины. Демид, крякнув, заключил:

— Думать много надо будет.

Неведомо почему Катерина засмеялась, заставив Игната дернуться болезненно.

— Н-но, худородная… — закричала, закрутив вожжами. Лошадь опять понеслась вскачь.

На мосту Игнат соскочил. Попрощавшись, двинулся напрямик к своему дому, вырывая сапогами сочные стебли лебеды.

* * *

Было чувство, будто он у могилы близкого человека. Долго смотрел на дом, на его потемневшие стены, на забитые досками окна, на трубу, осыпавшуюся в нескольких местах, — осколки кирпичей лежали на замшелой горбатой крыше.

Бурьян тихо шелестел, тянулся к подоконникам. Одна доска отстала, шаркала ржавым гвоздем по стенке.

Слышать эти звуки не хотелось. Быстро оторвал доски, камнем сбил ржавый замок, поднялся в дом по скрипучей лестнице. Здесь было как в погребе, темном и сыром, пахло затхлостью, пылью. Зашуршало за обоями: может, ссыпался песок или же возились мыши. Напоминая лицо великана, нетленно белела в углу печь. Как бы приветствуя его, звякнула заслонка.

Он прохрустел к окну по осколкам разбитых, наверное, деревенскими мальчишками стекол, сел на лавку. Свет горящей спички выхватил паутину в углах, свисающие желтыми кудрями со стен трубки обоев, шкаф и за стеклом посуду, иконы у печки, глиняную корчагу.

«Надо обживать».

На дорожке под окном протопали шаги. Услышал голос Демида Лукосеева.

— Здесь, Игнат?.. Я за тобой. Ночь у нас переспишь, а завтра оборудуешь все, как нравится.

Послушно пошел вслед за ним, даже не прикрыв дверь.

Жена Демида поставила на стол самовар, принесла пироги, молоко в крынке, жареную картошку.

— Давай нажимай, — весело приказал Демид, усаживаясь рядом. — Наверное, с утра маковой росинки во рту не было.

— На лугах меня покормили, — вспомнил Игнат. — Катерина…

— Эх, Катерина, Катерина! — вздохнула сразу же Лукерья.

— Ну ладно — буркнул Демид. — Твоя ли забота… — Он погладил маленькую девочку с косичками, испуганно смотревшую на Игната: — Танюша, пятая и последняя. Двух дочерей в город выдал замуж. Калерия вот туда же собирается. Кончила десять классов, больше, говорит, не буду учиться. Да вот и она…

Калерия, похожая на отца, — высокая, худая, с крутолобым некрасивым лицом, — присела за стол.

— На завод надумала? — спросил с любопытством Игнат. — В город?

— В город, — прозвучал вызывающий голос Калерии. Она метнула в Игната насмешливый взгляд, в свою очередь спросила: — А что?

— Да так… Просто я вот с завода, из города…

— Это кому как нравится.

— А сменит отца с матерью кто же?

— Найдутся на замену, — ответила Калерия, помешивая в чашке сахар, уже насторожившись, хмурясь.

— А ты в магазине взяла буханку хлеба да пошла.

— Почему я именно должна остаться?

Девушка покраснела, отодвинула недопитую чашку в сторону.

— А чем хуже тебя Шура Костылева? — ответил он вопросом на вопрос. — Она ведь десять классов окончила, а на ферме работает.

— Пусть работает… — Калерия отвернулась.

— Полегче ищешь профессию?

Она обидчиво проговорила:

— Вы-то работали на заводе, жили в городе. А мне почему нельзя?

Игнат, как обжегся, замолчал сразу. «Вот оно, — подумал сразу, — начинаются упреки». А девушка разошлась и вовсе:

— Работаешь, а за что — не знаешь. Интересно ли?.. — Сорвалась со скамьи, уже из комнаты проговорила сердито:

— Все равно уеду в город. Барыней там буду. Отработаю восемь часов — платье шелковое надену да часы на руку, сумочку и пойду в кино или театр…

— Испортил я ей настроение, — виновато сказал Игнат.

— Надо портить, — ответил Демид. — Любавин никому не портил настроения. Вчера мне Косулин говорит: «Ах, какой золотой человек был Любавин!» Муху, дескать, не обидит. А кому от этого польза? Людей надо шевелить. А с Калерией подумаем, поговорим еще. Верно, всех детей разгоняем от себя, а сменять кто же будет нас.

Пришел кузнец Христофор Бородин. За ним буквально влетел Матвей Родин, пегий от лишаев и загара на лице. Облапил Игната, загоготал. Потом, откинувшись, сияя радостной улыбкой, заговорил:

— А я в Глебово ходил за дертью для овец. Вернулся, узнал, и ходом к тебе. Ну и обрадовался! Просто дух захватило.

Присел у печи рядом с Христофором.

— Слышал, будто ты, Игнат, на сенокосе побывал. Только сено у нас туго заготовляется.

— Конечно, если вручную будем тяпать косами.

Игнат подсел к Матвею, положил на плечо руку.

— Есть человек, Родин Матвей, который в технике разбирается, сам кончил школу механизации. Человек этот и трактор знает назубок, и комбайн водил в полях, а вот почему сенокосилка мнет траву, не додумался.

Демид засмеялся, закрутил головой:

— Он же теперь заведующий овцефермой. И всего пятьдесят овец, так нужен свой начальник.

— Да ладно, — буркнул смущенно Матвей. — Поставили меня, как коммуниста, я здесь при чем? Считали, там важнее.

Первые капли дождя робко стукнули в стекло. Они как бы испугали Павла Бурнашова, бригадира Анну Федоровну, Веру Гумнищеву. Ввалились один за другим. Скакнул через порог Никодим Косулин, совсем одряхлевший с виду за эти годы, но по-прежнему задиристый, бойкий. Поприветствовал:

— Мир сему…

— Мир и тебе, — за всех отозвался Демид, — садись, на чем стоишь.

Никодим сел на порог, разглядывал людей:

— Шел мимо, думаю, дай зайду к Демиду Ильичу, на папироску стрельну табачку. А гляжу, тут захожих сколько уже.

Скоро в маленькой кухне как будто загорелся сырой валежник — табачный дым ел глаза.

— Перестали бы курить, — натужно закашлявшись, попросила Анна Федоровна, — голова разболелась.

— Беги домой тогда, — вызывающе выкрикнул Никодим. — Что сидишь?

— Ну, мне лучше знать, где сидеть, — огрызнулась женщина.

— А живем мы, и верно, неладно как-то, — вернулся к прерванному разговору Павел Бурнашов. — Все больше о своем, о своей утробе. Сначала как бы у себя в огородике покопаться, а потом только на колхозное поле.

Как-то огруз Павел, остепенился. С затылка, от ранней седины, стал сивым. Под левой скулой вспух жировик.

— Точно, — как подытожил Демид. — Вон мы ехали с лугов, слышал, как твоя жена, Христофор, пела Игнату на ухо. Дескать, все дело в дополнительной оплате, дескать, мала она. Это верно, но еще и к своему уж очень тянет нашего брата. Почему уехали раньше времени из лугов? Да потому, что боялись, как бы не замочило сено на своих пожнях. Вот и заспешили. Колхозное пропадет, а свое надо спасать.

Говорили они между собой, обращаясь друг к другу, но Игнат знал, что говорят для него, для Игната Еремеева. Знал, что все это им было давно известно, не ново. И он благодарил этих людей, которые, несмотря на дождь, застукавший в стекла уже сильнее, все еще не расходились, все говорили, поругиваясь между собой, упрекая друг друга.

— Значит, надо по-другому жить, — сказал негромко Игнат.

— Это как же? — тотчас выкрикнул Никодим Косулин.

— Ну, не так, как сейчас, — улыбнулся Игнат.

Все засмеялись, а старик, подумав, что смеются над ним, махнул рукой, опять скакнул за дверь. Оставшиеся не расходились, все говорили. Гул голосов, сливаясь со стуком воды о стекла, превратился в сплошное жужжанье. Игнату даже стало казаться, что он снова в заводском цехе ходит между станками, слушает их привычный говор. Глаза слипались. Хотелось ткнуться головой в пол, уснуть разом. Но когда люди разошлись и он лег на кровать, сон пришел не сразу. Лежал, вспоминая и Матвея, и веселую Веру Гумнищеву, и Павла Бурнашова.

— Не спишь? — подошел к кровати в одних подштанниках Демид, присел на край. — Смотри, люди как взволновались, расшумелись.

Игнат тоже поднялся, захваченный разговором.

— До приезда сюда я, Демид Ильич, письмо из райкома получил от Свиридова. Думал, об агрономии разговор будет. А Свиридов да Софья Петровна на другой путь повели. В председатели. Так и оглушили. Поначалу отказался наотрез. А они мне отца вспомнили. Как он жил, воевал, как сгорел. Мол, и сын должен быть в отца. Чтобы не трусил, тоже вот боролся… Ну, и согласился до собрания, а только неловко… как незваный гость.

— И правильно, что согласился, — спокойно ответил Демид. — Я вот узнал — от души обрадовался. Парень ты молодой и толковый, и народ знаешь, и землю любишь, и в науках понаторел… Тебя и на замену Любавину. Будь только потверже. А в делах поможем…

— Вот и Анна Костылева то же говорила…

— И остальные скажут.

Демид вернулся на свою кровать, ворочался, пощелкивая пружинами. За окном ливмя лил дождь, как неслась река по широкой улице села. Грохотало над головой. Было похоже, что под окном сидят все эти мужчины, которые сидели в кухне вечером, разом, как по команде, затягивались самокрутками, и тогда стекла опаляло белым светом, проступала на миг листва березы, серебристые пряди падающей с крыши воды.

— Люди знают уж все, — бормотал, как в полусне, Демид: — и то, что побывал ты на ферме, и что Филатова обрезал, на место свое поставил, поясок ему подтянул, и что сено вместе со всеми стоговал. Люди знают это от мала до велика. Будь спокоен. И уже хвалят, слышь…

Игнат молчал, засыпая. А за окном все так же ворчало, плескалось, и те люди попыхивали самокрутками неторопливо и ослепительно ярко, заставляя видеть вспышки даже сквозь сомкнутые веки.

* * *

На другой день после колхозного собрания Игнат пришел на конюшню. Встретил его конюх Федор Сучков — пожилой мужчина с сивым чубом, похожим на клок пакли, маленький, кривоногий, с выпяченной нижней губой, делающей его лицо вечно обиженным. Болтая длинными руками, щурился на нового председателя.

— Сам-то не был, занемог вчера. Ну, рассказы слышал. Это неплохо, что молодых выдвигают. Может, дело и к лучшему пойдет.

На губах его с черным налетом по-детски выступили пузырьки. Сдвинул мятую кепку на затылок, оголив лысую голову.

— За лошадью пришел?

Игнат кивнул, прошелся вдоль стойл конюшни, оглядывая повсюду разбросанные сбруи, вожжи, дуги. Поднял из-под ног разодранную сбрую, повертев в руках, как бы сам себе, сказал:

— Вот и нужен хозрасчет. Коль порвал сбрую ездовой — сам заплатит за нее. Так беречь будут лучше…

Конюх вывел гнедой масти жеребца, закрутился около него, хлопая по крупу тонкой сморщенной ладошкой.

— Конь-то, Игнат, а?.. Арабских кровей. Овса не жалею, от других отнимаю, а этому даю. Любавинский конь. На нем он красовался года два. И все наказывал, чтобы кормил я его густо.

— Ты и кормил?

— А как же, — заволновался Сучков. — Сам посуди, не поедет же председатель в район на совещание на кляче. Чтобы как командир от эскадрона был.

И грудь выкатилась у Федора Федоровича — вспомнил, знать, свою службу кавалерийскую.

— Только мне другую выведи, — попросил Игнат. — Вон ту, мухортую. По колхозу пусть и лошадь будет под председателем. Побогаче станем — пересяду на араба.

— Так ведь это же смешно, Игнат Матвеевич, — запротестовал было Сучков. — На этом одре только навоз возят со скотного…

Засмеялся дробным смехом, все еще с опаской поглядывая на Игната: может, просто шутит? Но, видно, на лице его прочитал окончательное решение, сказал:

— Ну да и правильно. Не завзлягиваешь очень-то. Потихоньку будешь качаться на горбе, а тише едешь — дальше уедешь…

Лошадь пошла неторопливо, хотя он раза два стегнул ее притом по гулкому боку. Лишь за околицей начала лениво вскидывать ноги, хлопая копытами в подушки пыли.

Деревни кольцом охватили Бугры. Одни — спрятавшись в рощах, в садах, другие окнами изб заглядывая в воду реки, третьи выбегая на пригорки. Он въезжал в улицы, срывая своим приездом ребятишек с лужаек; бежали к дороге, хватались за стремена, упрашивая:

— Дядя, прокати… Дяденька, ну немножко…

Лежали у домов собаки, вывалив распаренные жаром языки. Тоже срывались, кидались под ноги лошади, заставляя ее всхрапывать испуганно. На завалинках сидели старики, старухи, из-под ладошек взглядывая на него, переговаривались громко между собой. Он здоровался, и ему отвечали степенно, дружно роняя головы. Проезжая, он заглядывал в окна, видел солнечные блики на белых некрашеных полах, скамейки вдоль стен, кровати, накрытые разноцветными одеялами. В избах было пусто. Лишь кое-где плющились о стекла носы мальчишек и девчонок.

Встревоженные стуком копыт, выходили из луж гуси, неслись к домам на распущенных крыльях, кричали: «ого-го-го-го…» Крики их, гортанные и резкие, напоминали скрип сухого деревянного колеса колодца.

Люди уже знали, кто едет на этой унылой кобыле. С ним здоровались почтительно. К нему уже обращались раза два с просьбами.

Проезжая деревни, не раз видел около домов мужчин, женщин, молодежь, занятых своими делами. При виде его они неторопливо исчезали.

За деревней Комарово нагнал человека, несшего на плече связку ивовых прутьев. Был он одет в выцветшую гимнастерку, кирзовые сапоги, белые от пыли. Заметил пятно на щеке, так знакомое еще с детства.

— Здравствуй, Грига Гомзин, — догнав и спрыгнув с лошади, заговорил, улыбаясь. — Сколько рыбы переловили вместе, в ночное лошадей гоняли. И уроки, бывало, вместе учили. А вот ведь не признается.

Гомзин по-смешному дернул головой, перебросил прутья с одного плеча на другое, до хруста сжал руку Игната. Они пошли рядом, взрывая сапогами горячую, как зола только что сгоревших дров, пыль, сминая кустики пижмы, выбежавшие на дорогу. Радуясь встрече, захлебывался Гомзин:

— Слышал я, что хотят ставить тебя председателем. Только не верил. Теперь верю. Сварганить бы надо по такому случаю.

— Это нельзя, — покачал головой Игнат. — Еду вот по деревням, смотрю, как народ работает, как он к делу относится. Вижу, что сбоку кое-кто на колхозное дело поглядывает. Ты вот куда эти прутья несешь?

— А домой, из лесу, — простодушно пояснил Гомзин. — Уволился из леспромхоза, решил плести. Ведь, скоро ягоды да грибы собирать народ пойдет. В городе нарасхват корзины…

— А колхоз? Ты на особом положении? В леспромхозе работал, а жил в колхозе. Сейчас вот корзины плетешь, а живешь опять в колхозе.

Гомзин засмеялся, подмигнул хитро:

— Это, брат, я такой ловкий. Из армии пришел — в город подался, там паспорт выправил, и теперь колхоз мне, Игнатка, сторона, не мое дело. Жена ходит вместе со всеми по наряду.

— Вот как! — вставил сердито Игнат, а Гомзин, не замечая угрюмого лица своего бывшего товарища, все говорил без умолку:

— А ты как думал? Или я один так живу? Скажем, в Буграх таких — пальцев не хватает для счета.

— А мы у них землю отберем, — сказал Игнат и увидел сразу, как осекся Гомзин. — А то вы как помещики, До сорока соток некоторые захватили земли, а колхозу, да и государству, ничего взамен. На стороне промышляете. Партия посоветовала ущемить таких, раз она ущемляют колхозы. Любавин пожалел, ну я не из жальливых.

— Это верно, — пробормотал Гомзин, уже с тревогой глядя на Игната. — Есть такое дело насчет земли…

Шел теперь, вяло волоча ноги, и прутья не взлетали. Видно, собирался с мыслями, все косился на Игната, хотел что-то сказать и не решался.

— У тебя-то сколько земли? — спросил Игнат.

— Да чуть побольше тридцати соток, — Гомзин улыбнулся натянуто: — У меня, Игнат, жена в колхозе работает… Да, а сколько лет мы были с тобой друзьями. Помнишь, раков ловили у мельницы да подрались! — вдруг ни с того ни с сего воскликнул, засмеялся. Смех был невеселый. И все не таяла тревога в голубых глазах.

— Друзьями были сызмала, — вскакивая на лошадь, согласился Игнат. — А землю отберем. Несправедливо было бы тебе оставить. Только ради дружбы старой? Ведь мы люди взрослые, давай по-взрослому и решать. Вернешься в колхоз — оставим всю до клочка. Нет — отберем. Дадим жене восемь соток и хватит.

— Вот как — землю оттяпать решил! — выдавил уже зло Гомзин, и пятно на щеке сделалось пунцовым. — Ну, это шалишь. Меня не испугаешь.

— А я и не собираюсь пугать. Только все будет так. — И, тяжело подвигав желваками, прибавил: — Или заставим работать, или будем прижимать.

— Ничего себе, встреча! — с горечью сказал Гомзин, — Друзья называется. Можно подумать, что ты меня для этого и догнал. Большую честь оказал.

— Обижайся, это дело твое, только по-другому не могу. Не сверну я.

— А бывает, что и натыкаются, если не сворачивают, — предупредил Гомзин. Игнат нахмурился. Сказал на прощанье, откинувшись в седле:

— Выходит, ты под конец начал пугать. Смешно мне это от тебя слышать, Грига…

Погонял лошадь, рассеянно оглядывая поля, горевшие васильками. Солнце сожгло землю, иссушило ее. В окаменевших, пепельного цвета пластах пашни, как в тисках, задыхались жидкие всходы. Далеко от края поля была видна перепелка, скакавшая косо, запинаясь о стебли пшеницы.

У ручья лошадь заржала коротко, катая в пенных губах грызло. Поняв ее желание, он слез, подвел к воде, чуть слышно всхлипывающей на камнях. Камни обросли пучками травы; концы ее в движении воды шевелились, напоминали гривы коней. Порхали стрекозы, прилипая то к стебельку, торчащему из воды, то к ветке куста, склонившегося над ручьем. Кружась, медленно опускались по течению желтые листья, соломинки, сучочки и на них гусеницы, жучки, похожие на пассажиров; тут и там время от времени подымались с илистого дна пузырьки, лопались, едва коснувшись поверхности воды.

В траве, подступившей к ручью, жили свои обитатели. Стрекотали кузнечики, чем-то напоминая далекий стрекот сенокосилки, гудели грозно шмели, приминая белые и красные шапочки клевера. Встревоженно бегали под ногами муравьи.

Лошадь подняла голову — с влажных мягких губ посыпались капли, рисуя на воде кольца.

Откуда-то снялась целая туча оводов. Они облепили голову, круп лошади. Она заржала громко, без понукания понеслась вскачь, оставляя за собой пыльные клубы. Трясся, пригнувшись к шее лошади, думал:

«Посмотрел бы Сучков на эту скачку. В другой бы ранг, пожалуй, записал мою клячу».

Только перед околицей деревни Голузиново вдруг разом, как по команде, отстали оводы. Но лошадь все еще неслась по инерции, фыркала, встряхивала гривой, отмахивалась хвостом. Едва остановил ее около замшелого колодца.

— Почему не на работе? — спросил Игнат женщину в красном сарафане, тянувшую ведро.

— Гостей я жду, — ничуть не смутившись, ответила та. — Отпросилась у бригадира, приготовляюсь.

— Распустил вас бригадир, — бросил хмуро. — Когда хочу, тогда и гуляю.

— Бригадир сам распустился, — лениво ответила женщина. Не дотянула ведро до верха, навалилась грудью на сруб. — Сам когда хочет, тогда и гуляет, — звучало гулко из колодца, — вон, слышишь, гудят. Он да этот шаромыга Колька Костылев. На пару с утра сидят в саду, за кустом прячутся. Трезвый вроде прятался, а сейчас гудит, море по колено. Поезжай, увидишь.

Бурлаков вышел на улицу в рубахе, спущенной на брюки, босиком, всклокоченный, с мутными глазами. Вытер красное, мокрое лицо, проговорил виновато:

— А ты не сердись, Игнат Матвеевич. Так уж получилось. Праздничек тут у нас небольшой с Колькой Костылевым. Может быть, за компанию, а?

— Снимем, — коротко ответил Игнат, сдерживая себя, хотя в груди бурлила злость.

— Так ведь в первый раз, — растерянно протянул зачем-то руку Бурлаков. — Как же это сразу?

— Слышал я, в первый или сотый это раз.

Игнат повернул лошадь. Другой, уже насмешливый голос остановил его. Над забором нависло лицо Костылева. Щурился, отчего двигались дряблые мешочки под глазами.

— Так просто помышляет новый председатель с кадрами. Или они вроде грибов в лесу, эти кадры. Пришел с лукошком и набрал?

— Найдем, кого ставить — не клином сошелся свет на одном Бурлакове…

— Авдотью Быкову или деда Феоктиста? — спросил Костылев, захохотал, пьяно икнул.

А Бурлаков вдруг расхрабрился, закричал:

— Ну и снимай, подумаешь, объявился герой какой. Больно горяч, как я гляжу. Остынешь только быстро, смотри.

— Это уж время покажет. Может, и остыну, а тебя пока отстраним от бригады.

Слышал за спиной вдогонку выкрики. Думал огорченно: «Верно, может, круто взялся, горячо, может?..»

Ответил сам себе словами Демида Лукосеева:

— Шевелить надо, подталкивать надо…