Как всегда, были смешаны чувства,

Таял снег, и Кронштадт палил.

Мы из лавки Дома искусства

на Дворцовую площадь брели.

Эхо выстрелов мятежного Кронштадта сто лет назад доносилось не только до Дворцовой площади Петрограда, оно отзывалось по всей стране. Охваченная крестьянскими восстаниями, пребывающая в разрухе Советская Россия весной 1921 года переживала острейший политико-экономический кризис. Но «вспышка» в Кронштадте представляла собой событие, из ряда вон выходящее даже в то неспокойное время, как и крестьянская война на Тамбовщине. Ибо матросы-балтийцы по праву считались не только «красой и гордостью», но и идеологической опорой Революции, а мощный и затяжной конфликт с крестьянами-тамбовцами, создавшими «государство» в центре страны, стал наглядной иллюстрацией реального отношения аграриев к советской власти и ее экономическим преобразованиям. Именно Тухачевскому суждено было нейтрализовать оба очага народного недовольства.

«Кронштадт всегда был — и в дореволюционное время, и во время революции — особенным городом. Так, в царствование Николая I он был местом ссылки поляков, в эпоху напряженнейшей борьбы с царизмом, когда партия “Народной воли” широко раскинула свою пропаганду, офицерство стоявшего в Кронштадте флота дало целый ряд энергичных и самоотверженных борцов за права и волю народа… В годы реакции и политического затишья морская крепость становится местом религиозного паломничества к известному о. Иоанну Кронштадтскому… Годы 1905–1906-й — одна из ярких боевых страниц в истории Кронштадта, неразрывно своими выступлениями связавшего себя с первой революцией в России. В 1917 г. в нем же, вместе с другими немногими городами, впервые реализуется идея “Советов”… Лозунг “Вся власть Советам” выкидывается Кронштадтом»[529]. Такое восприятие Кронштадта характерно после Октябрьской революции. Лозунг «Вся власть Советам!» — один из ключевых и в требованиях кронштадтцев в 1921 году. Мощное и грозное эхо социального взрыва, раздавшегося в мятежном городе, услышала вся страна, и его не смогли до конца заглушить ни репрессии, ни пропаганда. Восстание стало «последним отзвуком революции»[530]. Михаилу Тухачевскому (в ноябре 1920-го в Белоруссии руководившего разгромом банд Булак-Балаховича) выпала роль заглушить этот отзвук канонадой.

События в Кронштадте нерасторжимо связаны с обстановкой в России в целом. В начале 1921 года она резко обострилась. Значительная часть крестьянства и рабочих, еще поддерживая советскую власть, уже открыто выражала протест против политической монополии большевиков. Возмущение вызывал произвол, творимый под лозунгом утверждения диктатуры пролетариата, а на деле — диктатуры партии. Все более напряженной становилась ситуация в городах. Не хватало продовольствия, многие заводы и фабрики закрывались из-за нехватки топлива и сырья, рабочие оказывались на улице. Особенно тяжелое положение сложилось в крупных промышленных центрах, прежде всего в Москве и Петрограде. Власти сократили нормы выдачи хлеба, отменили некоторые продовольственные пайки, возникла угроза голода. В то же время заградительные отряды отбирали продовольствие, ввозившееся в город из деревень частными лицами. 11 февраля 1921 года было объявлено о закрытии до 1 марта 93 петроградских предприятий. Среди них такие гиганты, как Путиловский и Сестрорецкий заводы, завод «Треугольник» и другие. Без работы осталось около 27 тыс. человек. В докладе особоуполномоченного ВЧК Я.С. Агранова дается анализ развития событий: «Контрреволюционное восстание гарнизона и рабочих Кронштадта (1–7 марта) явилось непосредственным логическим развитием волнений и забастовок на некоторых заводах и фабриках Петербурга, вспыхнувших в 20-х числах февраля (1921 г.). Сосредоточение в Петербургских промышленных предприятиях значительного количества рабочих, мобилизованных в порядке трудовой повинности, и последовавшее затем в начале февраля (1921 г.) из-за топливного кризиса внезапное закрытие большинства только что пущенных в ход предприятий вызвали недовольство и раздражение в кругах наиболее отсталых петербургских рабочих. Трудмобилизованные привнесли с собой из деревни в рабочую среду разлагающие настроения мелких собственников, взбешенных системой разверстки, запрещением свободной торговли и действиями заградительных отрядов»[531].

Утром 24 февраля на Васильевском острове собралась толпа, насчитывавшая до 2500 человек. Не полагаясь на красноармейцев, власти направили для ее разгона красных курсантов. Толпу рассеяли. Глухой ропот не смолк. Рабочие Петрограда выдвинули требования: «Дать дорогу беспартийным, вернуть Советам, задавленным железною лапой коммунистов, их подлинную власть, дать возможность крестьянину на обрабатываемом им участке земли быть не призрачным, а действительным хозяином плодов своего деревенского труда, снять заградительные отряды и получить свободный доступ к излишкам деревенского хозяйства»[532]. Экстренное заседание бюро Петроградского комитета РКП(б) квалифицировало волнения на заводах и фабриках города как мятеж. На следующий день в городе ввели военное положение. 27 февраля открылось расширенное заседание пленума Петроградского Совета, в работе которого принял участие прибывший из Москвы председатель ВЦИК М.И. Калинин. А комиссар Балтфлота Н.Н. Кузьмин обратил внимание собравшихся на волнения в матросской среде. 28 февраля состоялось заседание Политбюро ЦК РКП(б), на котором первоочередной задачей было признано подавление политической оппозиции. По уже сложившейся с 1917 года традиции, главным инструментом «политического» воздействия стала ЧК. Начались аресты представителей меньшевиков и эсеров, просто неблагонадежных лиц:

«Всем Губчека в самый кратчайший срок разбить аппарат антисоветских партий, для чего ВЧК приказывает:

Изъять в подведомственном вам районе всех анархистов, эсеров и меньшевиков из интеллигенции, особенно служащих в земотделах, продорганах и распределительных учреждениях.

Изъять активных эсеров, меньшевиков и анархистов, работающих на заводах и призывающих к забастовкам, выступлениям и демонстрациям.

Действовать особенно осторожно по отношению к рабочим и принимать по отношению к ним репрессивные меры лишь при наличии конкретных данных об их контрреволюционной деятельности… В случае выступления рабочих на улицу — разлагать толпу включением в ее состав людей-коммунистов. На виду толпы арестов отнюдь не производить»[533].

Представление о жизни города-порта в этот период дают воспоминания современников: «Пытаясь улучшить продовольственное снабжение людей, отправляли, в зависимости от фронтов войны, специальные продовольственные отряды вглубь России. Перед отправлением отряды вооружались наганами или винтовками, вручались им первостепенного значения документы. Отряды должны были закупить на местах — продовольствие и доставить своим товарищам по работе, чтобы этим хотя немного облегчить то тяжелое положение голода, создавшееся в связи с общей интервенцией в России. Но, к сожалению, редкие направленные отряды доставляли что-либо посолиднее, большинство возвращалось с полугнилыми яблоками или в лучшем случае с небольшим количеством непервосортного мороженого картофеля. Городское хозяйство Кронштадта изнашивалось, старилось. Вовсе не было материального снабжения. С большим трудом доставали нефть и керосин для городской электростанции. Газовый завод не работал, вышли из строя — проржавели подземные газовые трубы. О возможностях ремонта и думать не приходилось. Неоткуда было взять новые трубы, газовые горелки. Не было простых электроламп, шнура и другого электрооборудования и материалов. Городские бани работали с перебоями, выходили из строя ржавые, много лет не замененные паровые и водяные трубы. Не всегда имелись дрова для бани, и взять неоткуда было. Квартиры в городе замерзали. Если кто сумел в какой-либо маленькой комнатушке пристроить себе времянку-буржуйку и каждый день честным или нечестным путем стащить и унести себе домой кусок древесины, был счастлив»[534]. Автор сообщает колоритную деталь — большинство работников горсовета и коммунального хозяйства питались в общей столовой в Народном доме (бывшее Морское офицерское собрание)[535]. Факт примечательный — советская номенклатура существовала в Кронштадте без привилегий.

«В столовой получали по своим карточкам паек три четверти фунта хлеба. Обед состоял из пшенной жидкой бурды и куска ржавой селедки или воблы»[536]. Так выглядела повседневность.

Социально-политическая атмосфера в крепости, где общая численность корабельных команд, военных моряков, береговых частей, вспомогательных подразделений превышала 26 000 человек, накалялась. 25 февраля 1921 года собрание команды на линейном корабле «Севастополь» приняло решение послать делегацию в Петроград для выяснения обстановки в городе и особенно проверить слухи о забастовках и столкновениях рабочих, а также моряков линкоров «Гангут» и «Полтава», стоявших на Неве, с войсками. На следующий день такое же собрание прошло на втором линкоре — «Петропавловск». Возвратившись, обе делегации выступили на своих кораблях с рассказами об увиденном. Появился фольклор, отражавший умонастроения большинства моряков:

Вечером 28 февраля состоялось общее собрание, принявшее резолюцию и решившее на следующий день созвать общегарнизонное собрание и на нем довести требования команд линкоров до всех военных моряков, красноармейцев и рабочих города. Посылка делегаций в Петроград, собрания и содержание резолюции не были согласованы с вышестоящим командованием и партийно-политическим аппаратом. Через комиссаров кораблей обо всем этом стало известно Н.Н. Кузьмину. Посовещавшись с председателем Кронсовета П.Д. Васильевым, он разрешил собрание в манеже и пригласил на него находившегося в Петрограде председателя ВЦИК М.И. Калинина. На следующий день, 1 марта, у манежа собралось около 15 000 человек, и собрание, переросшее в митинг, пришлось перенести на Якорную площадь[538].

Вот как описывает происходившее в тот день один из немногих оставшихся в живых участников событий: «Комиссар флота Кузьмин предоставил слово Калинину, которого весь манеж встретил бурными аплодисментами. Все ждали, что он хоть что-нибудь скажет о том, как намечается улучшить положение крестьян, а Калинин начал выступление с восхваления подвигов и заслуг кронштадтских моряков и солдат революции, говорил о победах на фронтах гражданской войны, о достижениях советской власти на хозяйственном фронте, о переживаемых страной трудностях. В зале манежа раздались громкие реплики: “Хватит красивых слов. Скажи лучше, когда покончите с продразверсткой? Когда снимете продотряды?”…Калинин пытался как-то оправдать продразверстку, но на трибуну поднялся широкоплечий немолодой матрос и громко крикнул: “Хватит хвалебной болтовни. Вот наши требования: долой продразверстку, долой продотряды, даешь свободную торговлю, требуем свободного переизбрания Советов!”»[539]

Выступили писарь с линкора «Петропавловск» С.М. Петриченко и несколько матросов-делегатов, побывавших в Петрограде. После этого Петриченко зачитал резолюцию команд линкоров, которая была принята митингом:

«Заслушав доклад представителей первой бригады линейных кораблей “Петропавловск” и “Севастополь”, гарнизонное собрание постановило:

1) Ввиду того, что настоящие Советы не выражают воли рабочих и крестьян, немедленно сделать перевыборы в Советы тайным голосованием, при сем перед выборами провести свободную предварительную агитацию для всех рабочих и крестьян.

2) Свободу слова и печати для рабочих и крестьян, анархистов и других социалистических партий.

3) Свободу права профессиональных союзов и крестьянских объединений.

4) Избрать не позднее 5-го марта с. г. беспартийную конференцию рабочих, красноармейцев и моряков города Петрограда, Кронштадта и всей Петроградской губернии.

5) Освободить всех политических заключенных социалистических партий, а также всех рабочих и крестьян, красноармейцев и матросов, заключенных в связи с рабочими и крестьянскими движениями.

6) Выбрать комиссию для пересмотра заключенных в тюрьмах и концентрационных лагерях.

7) Упразднить всякие политотделы, так как ни одна партия не должна пользоваться привилегиями для пропаганды своих идей и получать от государства средства для этой цели, вместо них должны быть учреждены выбранные культурно-просветительные комиссии, для которых средства должно отпускать государство.

8) Немедленно снять все заградительные отряды.

9) Уравнять паек для всех трудящихся, за исключением вредных цехов.

10) Упразднить все коммунистические боевые отряды во всех воинских частях, а также на заводах и фабриках разные дежурства со стороны коммунистов.

11) Дать полное право действия крестьянам над своею землею так, как им желательно, а также иметь скот, который содержать должен и управлять своими силами, т. е. не пользуясь наемным трудом.

12) Просим все воинские части, а также товарищей военных курсантов присоединиться к нашей резолюции.

13) Требуем, чтобы все резолюции были широко оглашены в печати.

14) Требуем, чтобы назначалось разъездное бюро.

15) Разрешить свободное кустарное производство собственным трудом»[540].

Характерно, что за резолюцию проголосовали все — за исключением Калинина и Кузьмина[541].

Лозунга «Советы без коммунистов» кронштадтцы открыто не выдвигали, но их требования действительно были направлены прежде всего против монополии на власть РКП(б).

М.И. Калинин вместе с председателем Петросовета Г.Е. Зиновьевым доложили в Москву о мятеже в Кронштадте. И центральные газеты опубликовали правительственное сообщение «Новый белогвардейский заговор. Мятеж бывшего генерала Козловского и корабля “Петропавловск”» за подписью председателя Совета труда и обороны В. Ульянова (Ленина) и председателя Реввоенсовета Республики Л.Д. Троцкого. А.Н. Козловский, верой и правдой служивший советской власти, командовавший артиллерией Кронштадтской крепости, и «его сподвижники» объявлялись вне закона, Петроград и Петроградская губерния — на военном положении[542]. Так родилась легенда о контрреволюционном мятеже, руководимом бывшим царским генералом.

Итак, Кронштадт вышел на улицы под девизом «Власть Советам, а не партиям!». Война была объявлена. Лозунги, звучавшие из уст матросов, солдат и рабочих крепости, почти дословно повторяли политические требования петроградского пролетариата в феврале 1917 года. Власть не могла не узнать их, а узнав — не опасаться последствий, аналогичных февральским, когда свергли самодержавие. Ассоциации возникали прозрачные. Локализовать кронштадтское восстание стало для большевиков жизненной необходимостью. «Рассеять» восставших, как во время забастовок в Петрограде, оказалось невозможно: Кронштадт являлся крепостью. Митинговые же разоблачения били власть наотмашь: «Власть полицейско-жандармского монархизма перешла в руки захватчиков-коммунистов, которые трудящимся вместо свободы преподнесли ежеминутный страх попасть в застенок Чрезвычайки, во много раз своими ужасами превзошедшей жандармское управление царского режима»[543].

В Кронштадте тем временем состоялось экстренное заседание партийного комитета коммунистов крепости, на котором обсуждался вопрос о возможности вооруженного подавления сторонников принятой резолюции. Собравшиеся пришли к выводу, что достаточного количества надежных частей, которые можно использовать для этого, в Кронштадте нет. Обсуждалось и предложение арестовать «зачинщиков». Однако аресты, отмечали кронштадтские чекисты, проводить в данный момент нет возможности — нельзя выделить зачинщиков из массы. Восставшие позиционировали свои действия именно как очередную революцию: «Три дня, как Кронштадт сбросил с себя кошмарную власть коммунистов, как 4 года тому назад сбросил власть царя и царских генералов. Три дня, как граждане Кронштадта свободно вздохнули от диктатуры партии… Мы ничего не скрываем и ни от кого не прячемся. Все, что делаем, — делаем открыто, потому что наше дело правое: осуществить общее желание трудового народа, провести подлинную власть Советов; в этом нам никто не может помешать. И уж, во всяком случае, не помешают банды чекистов и прочих головорезов. Героизм и настроение гарнизона и спокойная уверенность населения может служить этому гарантией»[544].

2 марта в Доме просвещения в Кронштадте (бывшее Инженерное училище) собрались представители, выбранные на делегатское собрание. Его открыл С.М. Петриченко, писарь с линкора «Петропавловск». Делегаты избрали президиум из пяти беспартийных. Главным на собрании стал вопрос о перевыборах Кронштадтского Совета, тем более что полномочия прежнего его состава заканчивались. Первым выступил комиссар Балтфлота Н.Н. Кузьмин. Возмущение собравшихся вызвали его угрозы, что коммунисты добровольно от власти не откажутся, а попытки разоружить их приведут к тому, что «будет кровь». Большинством голосов собрание выразило недоверие Кузьмину и председателю Кронштадтского горсовета Васильеву. Они сразу же были арестованы. (Освобождены лишь после подавления восстания. Все это время они получали тот же паек, что и служащие гарнизона, и, как сами же потом воспоминали, могли пожаловаться лишь на конфискацию сапог, замененных лаптями.) Мгновенно отреагировав на выступление Кузьмина, кронштадтцы срочно создали Временный революционный комитет (ВРК) для руководства обороной крепости. А вот коммунистическая партийная школа и отряд ВЧК под руководством В.П. Громова по льду немедленно ушли из Кронштадта в Ораниенбаум[545].

Типография линейного корабля «Петропавловск» напечатала воззвание, в котором объявлялось о переходе всей власти к Временному ревкому, о проведении свободных выборов в Советы, выведению страны из состояния разрухи. Кронштадтцы пытались распространить воззвание в Петрограде, Ораниенбауме, но большинство агитаторов было задержано, так как берега залива уже оказались оцеплены спешно перебрасываемыми частями. Из 200 делегатов и агитаторов, направленных на северный и южный берег, вернулось только десять[546].

2 марта в рабоче-конвойном отряде в Ораниенбауме было проведено общее собрание, избран ревком. Серьезные события произошли ив 1-м Морском воздухоплавательном дивизионе, поддерживавшем связь с Кронштадтом. Ораниенбаумские гидроавиаторы также избрали ревком под председательством своего командира, планировали привлечь на свою сторону другие части и захватить власть в городе. Сделать это не удалось, так как на рассвете 3 марта на помощь ораниенбаумским коммунистам подошли бронепоезд и рота курсантов. Утром они заняли территорию дивизиона и арестовали ревком[547].

4 марта Совет труда и обороны страны утвердил текст правительственного сообщения. События в Кронштадте объявлялись «мятежом», организованным французской контрразведкой и бывшим царским генералом А.Н. Козловским, а резолюция, принятая кронштадтцами, — «черносотенно-эсеровской». Поскольку резолюцию в Петрограде практически никто не видел — почта из крепости в город не доходила — расчет был верен. Основная часть рабочих крайне негативно относилась к попыткам восстановить монархию. Поэтому упоминание о царском генерале, тем более связанном с Антантой, угрожавшей войной, могло дискредитировать кронштадтцев.

Все их попытки доставить в Петроград какие-либо сведения о событиях в крепости пресекались. Перлюстрировались все письма, направлявшиеся из крепости и в крепость. Уже после падения Кронштадта Козловский в 1917 году говорил: «Коммунисты использовали мою фамилию, чтобы представить восстание в Кронштадте в свете белогвардейского заговора только потому, что я был единственный генерал, находившийся в крепости»[548]. Большевики приступили к массовой программной агитации:

«Ко всем рабочим и красноармейцам финск. побережья Правда о кронштадтском мятеже.

Контрреволюция, пытавшаяся в течение трех лет задушить огнем и мечом на многочисленных фронтах рабоче-крестьянскую власть, разбита героической Красной Армией вдребезги.

Ценой тягчайших усилий и кровью рабоче-крестьянских бойцов Советская Республика завоевала наконец возможность отдать все свои силы на восстановление хозяйства страны и материального благоустройства рабочего класса.

Основная цель — прекращение гражданской войны и создание прочного мира достигнуты… бессильные в своей злобе бывшие помещики и фабриканты, выброшенные железной рукой пролетариата и крестьянства из своих дворцов и поместий, вкупе с заграничными ростовщиками и насильниками не прекращают своих попыток возродить старую буржуазно-помещичью Россию. Проученные Красной Армией на фронтах, они задумали дьявольский план взрыва рабоче-крестьянской России изнутри…

Верным пособником их в этом преступно-злодейском деле были правые социалисты-революционеры и прочие белогвардейцы… Одновременно с этим те же эс-эры и другие наемники русской и заграничной контрреволюции начали осуществлять свои планы в Революционном Пролетарском Петрограде… часть обманутых моряков Кронштадта на корабле “Петропавловск”, подстрекаемые темными личностями и шныряющими пособниками буржуазии — эс-эрами, подняли мятеж, подбивая на это и другие команды.

На другой же день после мятежа фактическое руководство в Кронштадте переходит в руки изменника Советской власти б[ывшего] цар[ского] генерала Козловского и окружающей его кучки офицеров. Понимая, что их открытое появление во главе мятежников сразу раскроет глаза всем рабочим, крестьянам и красноармейцам на истинные цели мятежа, свержение Рабоче-Крестьянских Советов, эти царские шкурники прячутся в темноте, стоя за спинами беспартийных и оттуда руководя обманутыми мятежниками… за спиной обманутых матросов стоит оскаливший зубы белогвардейский зверь в образе старого помещика, банкира и капиталиста…

Рабочие, крестьяне и красноармейцы по опыту хорошо знают, что представляет Кронштадтский мятеж. Он уже сейчас превращается в генеральско-эсэровскую революцию, руководимую царскими генералами, помещиками из Берлина, Парижа, Лондона и Варшавы. Против контрреволюции у нас одно средство — беспощадная борьба и рабоче-крестьянская расправа. Двух путей не дано. Кронштадт незамедлительно должен быть возвращен в семью советской республики»[549].

На самом деле большевики отлично понимали, что никаких белогвардейцев, возглавляемых Антантой, за спиной кронштадтских повстанцев нет. В секретном докладе особоуполномоченного при Президиуме ВЧК Я.С. Агранова отмечалось: «Кронштадтское движение возникло стихийным путем и представляло собой неорганизованное восстание матросской и рабочей массы… Следствием не установлено, чтобы возникновению мятежа предшествовала работа какой-либо контрреволюционной организации среди комсостава или работа шпионов Антанты. Весь ход движения говорит против такой возможности…»[550]

Постановлением Совета труда и обороны, которое подписали Ленин и Троцкий, «бывший генерал Козловский и его сподвижники объявлялись вне закона». За этим последовали репрессии в отношении их родственников и знакомых. Справедливость была восстановлена 70 с лишним лет спустя, 10 января 1994 года — указом Президента РФ «О событиях в г. Кронштадте весной 1921 года». Документ гласит: «В целях восстановления исторической справедливости, законных прав граждан России, репрессированных в связи с обвинениями в вооруженном мятеже в г. Кронштадте весной 1921 года, и в соответствии с выводами Комиссии при Президенте Российской Федерации по реабилитации жертв политических репрессий постановляю: Отменить пункт 1 постановления Совета Труда и Обороны от 2 марта 1921 г. (без номера), объявлявшего участников кронштадтских событий весной 1921 года вне закона»[551].

С 3 марта в Петрограде арестовывались и лица, не причастные к кронштадтским событиям. Их брали в качестве заложников. (В числе первых взяли семью Козловского: его жену и четырех сыновей.) Кронштадтцы добивались открытых и гласных переговоров с властями, однако последние заняли однозначную позицию: никаких переговоров или компромиссов, мятежники должны быть наказаны. Предложение обменяться представителями Кронштадта и Петрограда осталось без ответа. В Петрограде действовал комендантский час, были арестованы члены семей командиров-кронштадтцев, разоружены команды линкоров «Гангут» и «Полтава», зимовавших на Неве, пресечена попытка увода в Кронштадт ледокола «Ермак». Предполагалось занять островной форт Тотлебен, близко расположенный к северному берегу. Но атака не состоялась, так как бойцы отказались выступать против своих.

5 марта на «Петропавловске» собрались представители всех воинских частей гарнизона. Выступал Петриченко. «Братва, — обратился он к собравшимся, — все вы прочитали, наверно, в газетах за 3 марта, что наши требования расценены как “контрреволюционный белогвардейский мятеж”. Отсюда надо сделать вывод, что информация Михал Иваныча Калинина не была объективной. По привычке посчитали, что, коли предъявлен протест против действий правительства, значит, это белогвардейщина и контрреволюция, несмотря на то что революционные массы, преданные Советской власти, требуют облегчить участь крестьянства. А объяснить протест проще всего действиями генералов, кадетов и прочих империалистов»[552]. Делегация кронштадтцев, прибывшая в Петроград для разъяснения требований матросов, солдат и рабочих крепости, была немедленно арестована.

Кронштадтцы были категорически против использования восстания «гидрой Антанты»: «Мы не позволим ни одному как тайному, так и явному белогвардейцу воспользоваться временным тяжелым положением нашей Советской республики»[553]. А вот Антанта выжидала, всерьез рассматривая вопрос о помощи мятежному городу:

«Русские антибольшевистские организации… принуждены [будут] обратиться в этом отношении за помощью к французскому правительству… Русские антибольшевистские организации держатся того взгляда, что им надлежит совершенно воздержаться от содействия успеху Кронштадтского восстания, если у них не будет полной уверенности в том, что французское правительство решило предпринять надлежащие в сем отношении меры, в частности:

1) Взяло на себя оказание финансовой поддержки при подготовке восстания, на что вследствие особенно благоприятствующей восстанию обстановки потребуются весьма незначительные средства, вероятно в пределах 200 тысяч франков.

2) Взяло на себя дальнейшее финансирование Кронштадта после совершения в нем переворота.

3) Приняло меры к про довольствованию Кронштадта и обеспечило прибытие первых продовольственных грузов непосредственно вслед за совершением в Кронштадте переворота.

4) Изъявило согласие на прибытие в Кронштадт после переворота французских военных судов, а также сухопутных или морских частей из состава вооруженных сил ген[ерала] Врангеля…»[554]

Но восставшие на провокации не поддались. Начало волнений в крепости сопровождалось развалом большевистских ячеек военных и гражданских организаций Кронштадта. (На январь 1921 года они насчитывали 2680 членов и кандидатов в члены РКП(б).) В ВРК, в ревтройки, в редакцию «Известий ВРК» стали поступать как индивидуальные, так и коллективные заявления о выходе из партии. Практически целиком вышла из РКП(б) организация линкора «Петропавловск». Выход из партии продолжался вплоть до последнего штурма Кронштадта, когда всем было уже ясно, что осажденные обречены. Полностью распалась 41 партийная организация Кронштадта. Всего за время кронштадтских событий ряды РКП(б) покинули около 1000 человек. Большинство из них вступило в партию в октябре 1917-го или во время Гражданской войны[555]. Такой исход наносил колоссальный удар по имиджу большевистской власти.

В Кронштадте стояли боеготовые корабли Балтийского флота: линкоры «Севастополь» и «Петропавловск», минный заградитель (учебное судно) «Нарова» и несколько малых судов. В городе располагались флотские береговые части: Учебно-минный отряд (948 человек), морской отряд переходных команд (1785 человек), Машинная школа (678 человек), школа гальванеров Учебно-артиллерийского отряда (270 человек), Сводный отряд судовых команд законсервированных кораблей (296 человек)[556].

Всего в крепости насчитывалось около 18 000 солдат и матросов, на кораблях и в фортах имелось около 150 орудий и более 100 пулеметов, значительное количество боеприпасов. Правда, запасы продовольствия, топлива и винтовочных патронов были ограничены. С таянием льда захватить остров стало бы еще труднее.

Тогда же во все части, на корабли Балтфлота был направлен приказ, в котором всем комиссарам предписывалось находиться на местах; запрещались собрания в присутствии посторонних лиц; всех замеченных в агитации против советской власти предлагалось арестовывать. Власти приняли все меры, чтобы изолировать Кронштадт от внешнего мира, закрыть доступ в Петроград морякам и красноармейцам Кронштадта.

В Петроград 5 марта прибыли председатель Реввоенсовета Л.Д. Троцкий, главком С.С. Каменев, командующий Западным фронтом М.Н. Тухачевский. В тот же день отдан приказ об оперативных мерах по ликвидации мятежа. Честь — как минимум сомнительную — сыграть главную и решающую роль в подавлении восстания предоставили Михаилу Тухачевскому. Для ликвидации мятежа председатель РВС Республики Троцкий приказал восстановить 7-ю армию, которая ранее была расформирована и переведена на положение трудовой, и назначил ее командующим Тухачевского, подчинив ему все войска Петроградского округа и Балтфлота[557]. Войсками Северного (Сестрорецкого) боевого участка командовал Е.С. Казанский, Южного (Ораниенбауманского) — А.И. Седякин[558].

Тухачевскому впервые предстояло воевать не с «белыми», не с империалистами, а с недавней опорой большевистской власти. Хорошо информированный о реальной подоплеке событий в крепости, он не мог внутренне безоговорочно принять новое назначение, назвав свою миссию «пренеприятной»[559]. Ему предписывалось подготовить оперативный план штурма и «в кратчайший срок подавить восстание в Кронштадте».

А пока 5 марта выпущено обращение «К гарнизону и населению Кронштадта и мятежных фортов»: «Рабоче-крестьянское правительство постановило: вернуть незамедлительно Кронштадт и мятежные суда в распоряжение Советской республики. По сему приказываю: всем поднявшим руку против социалистического отечества немедленно сложить оружие. Упорствующих обезоружить и передать в руки советских властей. Только безусловно сдавшиеся могут рассчитывать на милость Советской Республики. Одновременно мною отдается распоряжение подготовить все для разгрома мятежа и мятежников вооруженной рукой. Ответственность за бедствия, которые при этом обрушатся на мирное население, ляжет целиком на головы белогвардейских мятежников. Настоящее предупреждение является последним. Председатель РВС Республики Троцкий, главком Каменев, командарм–7 Тухачевский»[560].

6 марта в Кронштадте стало известно об арестах в Петрограде семей военных моряков и артиллеристов. Ревком по радио выразил решительный протест, потребовал освобождения арестованных и сообщил, что в Кронштадте члены семей коммунистов пользуются полной неприкосновенностью[561]. В тот же день делегация из четырех человек, возглавляемая членом Кронштадтского ревкома, матросом линкора «Севастополь» С.С. Вершининым, вышла на встречу, которая должна была состояться на льду Финского залива между Кронштадтом и Ораниенбаумом. Но вместо переговоров безоружную делегацию арестовали, а впоследствии расстреляли[562]. В полдень на линкоре «Петропавловск» приняли по радио ультиматум Троцкого с требованием сложить оружие. Около 15 часов текст документа с требованием сдачи восставших разбросали над городом и фортами с аэропланов. Радисты линкора получили также сообщение московского радио, в котором говорилось, что в Кронштадте французские агенты золотом подкупили повстанцев. Восставшие стали выпускать газету — «Известия Военно-революционного комитета Кронштадта»[563].

В связи с прямыми угрозами со стороны властей силой расправиться с кронштадтцами ВРК обратился к военным специалистам — офицерам штаба — с просьбой помочь организовать оборону крепости. Военные специалисты штаба крепости предложили, не ожидая штурма, самим перейти в решительное наступление, в частности занять стратегически важный район Ораниенбаума на южном побережье Финского залива, открывающий путь на Петроград. К тому же в Ораниенбауме многие матросы и солдаты сочувствовали кронштадтцам (не случайно именно там в начале марта появились первые расстрелянные). Однако начинать военные действия первым ВРК отказался.

Известие о Кронштадтском мятеже не привело к новым рабочим волнениям. К политике кнута — массовым арестам — власти добавили пряник: спешно раздавались продукты, мануфактура, ордера на бани и т. и. Вовсю работал и агитпроп. На Петроград и Кронштадт сыпались листовки: «Остановись, товарищ! Слушай! Мятежный Кронштадт мешает Советской власти перейти к мирному строительству. Предательский Кронштадт мешает всем трудящимся напрячь свои силы на поднятие народного хозяйства. Кронштадт бунтовщиков-провокаторов окрыляет подлые надежды правых эсэров — врагов трудового народа, сеющих семена бунта против рабоче-крестьянской власти. Кронштадт пособников белогвардейщины прокладывает дорожку кровавой власти царских генералов. Кронштадт предателей помогает банкирам Антанты задушить блокадой крупную Советскую промышленность и мелкое крестьянское хозяйство. Могучим натиском вернем Кронштадт под непобедимую сильную крепкую власть рабочих и крестьян! Вперед, Товарищи»[564].

В ночь на 7 марта красноармейские части произвели разведку подступов к Кронштадту и фортам на всех направлениях. День был ясный, солнечный. В городе на улицах играли дети, шла обычная жизнь, как будто нет никакой осады. Вдруг в 18.45 артиллерия Красной армии из района Сестрорецка и Лисьего Носа открыла огонь по восставшей крепости. Форты открыли ответный огонь и заставили полевые батареи РККА замолчать. Затем по городу начали палить мощные орудия форта Красная Горка. С ними вступил в артиллерийскую дуэль линейный корабль «Севастополь». Канонада продолжалась до глубокой ночи. Радиостанция линкора «Петропавловск» передала обращение ревкома: «Всем! Всем! Всем! Пусть знает весь мир — итак, грянул первый выстрел. Стоя по пояс в крови трудящихся, кровавый фельдмаршал Троцкий первый открыл огонь по революционному Кронштадту, восставшему против владычества коммунистов для восстановления подлинной власти Советов»[565].

Ночью красноармейские части в белых маскировочных халатах незаметно вышли на лед из Ораниенбаума и Лисьего Носа для штурма и на рассвете 8-го атаковали Кронштадт и Тотлебен. Часть красноармейцев прорвалась к Петроградским воротам, но здесь была окружена превосходящими силами восставших. По данным восставших, потери атаковавших в этот день составили около 600 человек убитыми, утонувшими и ранеными[566].

Штурм крепости назначили на 8 марта — день открытия X съезда РКП(б). Ленин считал, «что это восстание, быстро выявившее нам знакомую фигуру белогвардейских генералов, будет ликвидировано в ближайшие дни, если не в ближайшие часы. В этом сомнения быть не может»[567]. По мнению Ленина, к числу организаторов восстания следовало отнести эсеров и заграничных белогвардейцев, а само восстание свелось к «мелкобуржуазной контрреволюции, к мелкобуржуазной анархической стихии» с лозунгами свободной торговли, направленными против диктатуры пролетариата. Эта «мелкобуржуазная контрреволюция более опасна, чем Деникин, Юденич и Колчак, вместе взятые»[568], был убежден Ленин, потому что в Советской России пролетариат составляет меньшинство, а разорение коснулось в первую очередь крестьянской собственности, и демобилизованные из армии военнослужащие значительно увеличили количество повстанцев. Он призывал участников X съезда РКП(б) сделать выводы, «потому что советская власть в силу экономического положения колеблется», а свобода торговли «приведет к белогвардейщине, к победе капитала, к полной его реставрации»[569].

9 марта газета «Петроградская правда» сообщала, что из Финляндии в Кронштадт пробираются сотни белогвардейских офицеров. В сводках с поля сражения отмечалось: «На нашу ураганную стрельбу из орудий, начавшуюся 7 марта вечером, мятежный Кронштадт отвечал робко, боясь расходования снарядов, Кронштадт отстреливался из легких орудий, кронштадтцы разбили лед, опасаясь атаки наседающей Красной Армии»[570]. Информация была столь нелепой, что Троцкий назвал ее «вредной» и заявил Зиновьеву: лучше «либо вообще не сообщать детали, либо сообщать правду, — тем более что население, особенно моряки, в общем и целом знают о действительном ходе дел, и это подрывает доверие к печати»[571].

Руководство партии понимало необходимость уступок, в том числе замены продразверстки продналогом, разрешения торговли — иначе страна впала бы в экономический коллапс. Накануне X съезда были подготовлены соответствующие документы. Но большевистское правительство сочло необходимым «проучить» тех, кто решился открыто критиковать власть. Расправа над кронштадтцами должна была продемонстрировать, что экономические реформы ни при каких обстоятельствах не затронут основ властной монополии, а любой протест против нее будет беспощадно караться. Кронштадт стал для Ленина инструментом, с помощью которого он пытался придать безапелляционную убедительность требованиям устранить всякую внутрипартийную борьбу, обеспечить единство РКП(б) и соблюдение жесткой партийной дисциплины. Именно феномен Кронштадта явился решающим аргументом в пользу «недопустимости какой бы то ни было фракционности» в партии и проекта резолюции «О единстве партии». Этот документ, подменивший единство одномыслием, скреплен пролитой в Кронштадте кровью.

В докладе, открывавшем съезд, Ленин упомянул, что, возможно, к вечеру 8 марта придут новости из Кронштадта. Прения должны были начаться под канонаду и завершиться под победный салют: советское руководство пребывало в уверенности, что с «мятежниками» покончат одним ударом. Не сложилось.

Тухачевский рапортовал главкому С.С. Каменеву 8 марта, после первого, неудачного штурма, оправдываясь: «Матросня обороняется, и артиллерия их отвечает полностью. Поэтому атака встречает серьезные затруднения… В общем артиллерия противника боеспособна, и для серьезного штурма нужно нас усилить бронепоездами с 10-дюймовыми орудиями, и нужна хорошая пехота… В связи с обстановкой буду действовать так: артогонь будет поддерживаться день и ночь, причем, чтобы внести разложение, придется стрелять по казармам в городе и по городу. Если только хлеб у них на исходе, это произведет хорошее впечатление»[572]. Он умел производить «хорошее впечатление»… А хлеба в крепости уже действительно не было — с 8 марта гражданам вместо хлеба выдавали овес, да и его хватило лишь на неделю. Командарм резюмировал: «Надо ускорить переброску частей и вывести всех матросов из Петрограда… В общем матросы в Кронштадте оказались более стойкими и организованными, чем об этом говорилось»[573].

Неудача вызвала явное неудовольствие Троцкого. И глава РВС вызвал командарма–7 к прямому проводу:

«Троцкий. Михаил Николаевич, вы же гарантировали успех, а исход получился паршивый. Как это понимать?

Тухачевский. Товарищ предреввоенсовета, я гарантировал вам не успех, а говорил, что надеюсь на него…»[574]

Ситуация в войсках крепости была категорически неприемлемой для Тухачевского, с юности воспитанного в духе беспрекословного подчинения приказам: «бунт», затеянный военными — моряками и солдатами, воспринимался им как преступление, нарушение присяги. Отказ красноармейцев наступать на мятежников трактовался как преступление вдвойне.

Оперативное распоряжение командующего 7-й армией М.Н. Тухачевского главкому С. С. Каменеву об артиллерийском обстреле Кронштадта. 8 марта 1921.

Копия. Машинописный текст. [РГАСПИ]

Понеся после первой попытки штурма большие потери, подразделения РККА отступили на исходные рубежи. Одна из основных причин этой неудачи крылась в настроениях красноармейцев, которых бросали на лед Финского залива для штурма крепости. Дело дошло до их прямого неповиновения. В полосе наступления Южной группы отказался подчиниться приказу штурмовать крепость 561-й полк. На Северном участке с большим трудом удалось заставить наступать отряд петроградских курсантов, считавшийся самой боеспособной частью войск Северной группы.

Красноармейцы отказывались идти на штурм Кронштадта, волнения в воинских частях усиливались. Большевики были вынуждены констатировать: «В таком состоянии Красная Армия не может быть надежным оплотом Советской власти»[575]. Руководство страны боялось, что восстание перекинется на весь Балтийский флот. «Ненадежных» моряков отправляли подальше от Кронштадта — для прохождения службы в других акваториях страны. Особый отдел ВЧК отчитывался Троцкому: «В настоящее время приходится лечить запущенную болезнь, и лечить ее хирургическими приемами, так как для лечения органического нет уже времени», — необходимо «создание временного особистского органа, который бы, будучи облечен полнотою власти, имел бы возможность заниматься исключительно работой в Балтфлоте». Существовавший в это время в Петрограде аппарат Особого отдела признавался «для данной критической и исключительной эпохи неудовлетворительным»[576]. Приговоры к высшей мере наказания «за отказ от выполнения боевого задания», «за дезертирство» следовали один за другим. Их приводили в исполнение немедленно — ввиду «особых условий, сложившихся в городе Кронштадте, и для поддержания революционного порядка».

Саперы-подрывники, возвращающиеся из Кронштадта после взятия. Ораниенбаум. 20–21 марта 1921.

Фотография бр. Булла. [ГМПИР]

12 марта группа делегатов X съезда под руководством К.Е. Ворошилова прибыла в Петроград. Затем их, так же как коммунистов и комсомольцев, явившихся из разных городов, расписали по частям, готовившимся к новому штурму, большинство — в качестве рядовых бойцов[577]. Берег Финского залива был оцеплен и полностью контролировался. В Петрограде, Ораниенбауме, Сестрорецке и других ближайших городах и поселках действовал комендантский час. Стягивались войска, сосредоточивались запасы продовольствия, боеприпасов, медикаментов. Выбирались наиболее надежные в политическом отношении части Красной армии, курсанты военных школ и курсов. Подготовка ко второму штурму велась более основательно и серьезно. Артиллерия Красной армии в районе Ораниенбаума и Лисьего Носа насчитывала 116 орудий калибра 76–122 мм, несколько бронепоездов. Авиационная группа состояла из 25 аэропланов. В случае неудачи штурма командование 7-й армии предусматривало использование химического оружия. Войска обеих групп имели более 24 000 штыков, 433 пулемета. Общая численность 7-й армии составляла 45 000 человек и 159 орудий[578].

С 10 марта в районе станции Лигово сосредоточивалась 27-я Омская стрелковая дивизия, вызванная с Западного фронта. Она имела хорошую боевую подготовку и успешно сражалась на польском фронте. Но по прибытии в 235-м Невельском, 236-м Оршанском и 237-м Минском полках 79-й бригады началось брожение. Красноармейцы заявили, что не будут штурмовать Кронштадт. Эти части удалось разоружить, начались аресты. Главком Сергей Каменев и командарм–7 Михаил Тухачевский после массовых братаний восставших и карательных войск разговаривали по прямому проводу:

«Тухачевский. Вчера обстановка сложилась скверно… Часть полков осталась верной, а часть добровольно возвратилась по выходе из города. Главным основанием служит трусость, так как провокаторы сеют слухи, что десятки тысяч курсантов погибли подо льдом… очень легки всякие отказы действия… Этот казус заставил отложить сегодняшнюю атаку… Сейчас действует трибунал и особый отдел, чистка и расправа будет очень жесткая. Из Финляндии прибывает до ста белых офицеров, и сегодня ожидают первый транспорт с продовольствием.

Главком. Дело скверно, хотя я считаю, что этот эпизод, конечно, будет изжит в одни сутки… Предполагаете ли использовать ваш резерв из курсантов?

Тухачевский. Из курсантов у меня, собственно, остался один полк, который взять нельзя. Авиации мешает туман. Тяжелая артиллерия не пришла, но подходит…

Главком. Значит, отложил только на завтра?

Тухачевский. Надеюсь, так»[579].

Поговорив с главкомом, 15 марта Тухачевский издал приказ в излюбленном чеканно-романтическом стиле. Документ выстроен диалогично — и подчеркнуто от первого лица:

«Тяжелое впечатление произвело на меня вчерашнее преступное митингование Славных и Победоносных Минского и Невельского полков.

Советская Власть разоружением и арестом этих полков показала, что в Красной Армии она не допустит ни отсутствия дисциплины, ни измены. Все провокаторы и шептуны жестоко поплатились за свою контрреволюционную деятельность. Теперь, когда обманутые ими герои просят дать им возможность взятием Кронштадта искупить свою вину перед рабочими и крестьянами Советской России, приказываю:

Возвратить Минскому и Невельскому полкам их оружие и Революционные Знамена.

Я уверен и надеюсь, что вновь увижу героями своих старых боевых друзей, с которыми вместе мы брали Челябинск и Омск и с которыми вместе наступали на Варшаву.

Вперед! На штурм изменников Кронштадта!»[580]

Ситуация братания произвела на Тухачевского сильное впечатление — он писал Ленину: «Если бы дело сводилось бы к одному восстанию матросов, то оно было бы проще, но ведь осложняется оно хуже всего тем, что рабочие в Петрограде определенно не надежны. В Кронштадте рабочие присоединились к морякам… По крайней мере, сейчас я не могу взять из Петрограда бригады курсантов, так как иначе город с плохо настроенными рабочими было бы некому сдерживать… Что же касается до подавления восстаний, то здесь, конечно, для нашей Красной Армии громадная разница, бить ли матросов и кулаков или же рабочих…»[581]

«На предмет трусости» наступающих готовились заградотряды, которые должны были стрелять в отказавшихся участвовать в штурме. Так «укреплялось мужество сталью и свинцом».

Батарея после взятия Кронкрепости. Кронштадт. После 18 марта 1921.

Фотография бр. Булла. [ГМПИР]

Вечером 15 марта тела погибших при обстрелах и бомбардировках с воздуха кронштадтцев из морга Морского госпиталя торжественно перенесли в Морской собор. После отпевания 21 гроб вынесли из собора, пронесли между шпалерами построенных частей и под залпы салюта захоронили в братской могиле. Оркестр играл «Марсельезу». Во время церемонии начался обстрел, но горожане не разошлись, пока церемония не закончилась[582]. До наступления темноты по городу и крепости было выпущено около 6000 снарядов. Кронштадт долго не отвечал на огонь, но вечером орудия крепости и кораблей в течение часа обстреливали побережье Петергофа и Ораниенбаума и вызвали несколько пожаров. Ночью колонны войск вышли на лед залива и начали наступление. Впереди колонн бойцов в маскировочных халатах за проводниками-разведчиками шли штурмовые отряды с лестницами, досками, шестами для преодоления полыней и штурма укреплений. Сзади двигались на санях группы санитаров[583].

Линкоры «Петропавловск» и «Севастополь» в Кронштадтской гавани с разбитым льдом от попавших снарядов. Кронштадт. Март 1921.

Фотография бр. Булла. [ГМПИР]

В просветах облаков выглядывала луна, но видимость была не более 500–600 метров. Прожекторы восставших освещали лед вокруг крепости. Когда их лучи приближались к идущим колоннам, красноармейцы ложились на лед, часто прямо в талую воду, державшуюся на его поверхности, затем снова вставали и продолжали движение. Маскировка, соблюдение полной тишины марша помогли колоннам атакующих достаточно близко подойти к крепости. С обнаружением штурмующих корабли и форты открыли огонь. Колонны рассыпались в цепи и пошли в атаку. При взрывах тяжелых снарядов образовывались большие полыньи, красноармейцы проваливались в них и тонули. Взрывы шрапнелей и пулеметный огонь также наносили большие потери атакующим. На ровном льду при свете прожекторов негде было укрыться, некоторые части остановились, залегли, но командирам и находившимся в рядах атакующих коммунистам удавалось поднимать цепи и продолжать наступление. Части сводной дивизии Южной группы войск быстро преодолели простреливаемое пространство, вышли на берег и ворвались в город с восточной стороны у Петроградской пристани. Восставшие контратаками потеснили их, но подошедшие по льду резервы позволили закрепиться, начались уличные бои. Некоторые дома стойко оборонялись восставшими, часто переходившими в контратаки, иногда окружая отдельные группы штурмующих[584].

В боях участвовали рабочие, они вели огонь из винтовок с крыш и чердаков. Когда у восставших стал замечаться недостаток патронов, на помощь пришли кронштадтские женщины и подростки. Они собирали патроны у убитых красноармейцев и передавали своим мужьям, братьям, отцам. Прорвавшиеся в город отдельные группы наступавших сняли маскировочные халаты, и стало трудно разобраться, где свои, где чужие. С 5.00 артиллерия Красной армии вела огонь с южного берега. Крупнокалиберные орудия Красной Горки стреляли по гавани, где стояли линкоры. Артиллерия восставших вела огонь только по наступающим на льду. Несмотря на полыньи, разрывы снарядов, штурмующие упорно продвигались вперед. В полдень над городом появились самолеты и сбросили бомбы на линкоры в Средней гавани. Главная сила восставших — линейные корабли — стояли в гавани борт к борту и поэтому не могли использовать полностью всю мощь своей артиллерии. Один мог стрелять правым, другой — только левым бортом. Восставшие так и не сумели достаточно развести их из-за отсутствия ледокола. Кроме того, на «Севастополе» не было угля, и электроэнергия подавалась с «Петропавловска». Разведка Красной армии отмечала, что «Севастополь» стрелял значительно меньше и реже «Петропавловска»[585].

Прорвавшиеся к Якорной площади части попали под сильный огонь и вынуждены были отойти к пристани. Используя дворы, подвалы и чердаки, восставшие часто выходили в тыл атакующих войск. После интенсивного артиллерийского обстрела крепости начался новый штурм Кронштадта. Большевики позднее пытались поэтизировать его. «Перед нами разыгралась картина красивого боя по своим внешним формам. Два ярких полукольца почти не потухающих выстрелов, грохот и треск рвущихся снарядов, визг их, сверлящий воздух, и вой отскакивающих от гладкой поверхности льда, вырастающие и рассыпающиеся столбы воды и льда от подводных взрывов, содрогание льда на общем фоне ночи — все это производило неизгладимое впечатление. Все, взятое вместе, больше воодушевляло, чем удручало», — вспоминал комкор В.К. Путна[586].

Минский полк на привале в Мартышкино — на пути в Ораниенбаум. Деревня Мартышкино Ораниенбаумской волости Петергофского уезда. 14 марта 1921.

Фотография бр. Булла. [ГМПИР]

Штурмующие заняли около трети территории города. Продвижение было медленным, потому что в каждом доме приходилось проверять все помещения вплоть до комнат, особенно чердаки. К атакующим подходили подкрепления, в город прибыла полевая артиллерия[587]. С наступлением темноты орудийная канонада и перестрелка в городе стали затихать. Но затем около 20 часов штурмующие начали решительное наступление. Кронштадтский ревком принял решение оставить город и отойти на форты Риф, Обручев, Тотлебен. Некоторое количество участников восстания по жребию осталось прикрывать отход остальных. Ревком и штаб обороны разделились на две части. Первая во главе с Петриченко направилась на форт Обручев, чтобы принять на себя управление отступлением. Большинство гарнизона уже покинуло форт. Тогда часть ревкома приняла решение об уходе в Финляндию[588].

К утру 18 марта крепость оказалась в руках красноармейцев. Не последнюю роль сыграла и работа по «разложению» внутри рядов мятежников, предпринятая агентами ЧК и местными коммунистами. Им удалось внести раскол в команды восставших кораблей:

«Тухачевский: Бунт на “Петропавловске” и “Севастополе” оправдался, и моряки еще ночью помогли нам занять город. Старые матросы и коммунисты броненосцев арестовали командный состав и сдались нам. Форты “Красноармейский”, “Константин” и “Милютин” нами заняты, противник ушел ночью. Сейчас выясняется относительно форта “Риф”. Подсчет трофеев еще не сделан. В общем, полагаю, что наша гастроль здесь окончилась. Разрешите возвратиться восвояси. Тухачевский.

Главком: Ваша гастроль блестяще закончена, в чем я и не сомневался, когда привлекал Вас к сотрудничеству в этой истории, я бы просил Вас задержаться до выяснения с фортом “Риф”, что, вероятно, сегодня будет. Сейчас доложу Льву Давыдовичу [Троцкому] и вечером сообщу Вам ответ… Приму все меры, чтобы удовлетворить Ваше желание… Поздравляю еще раз. Крепко жму Вашу руку. Каменев.

Тухачевский: Покорно благодарю, все выполню»[589].

Поговорив с Тухачевским, главком немедленно связался с председателем РВС Республики:

«Каменев: Только что по прямому проводу у меня состоялся разговор с Тухачевским. Он сказал, что его гастроль здесь окончилась, и просит разрешения убыть на Западный фронт.

Троцкий: Как, вы сказали, назвал Михаил Николаевич свое пребывание под Кронштадтом — гастролью?

Каменев: Да, так и сказал — гастроль.

Троцкий: Интересное сравнение, но для Тухачевского вполне объяснимое, он же увлекается игрой на скрипке, а в Кронштадте первая скрипка принадлежала ему. Передайте Михаилу Николаевичу мое поздравление и разрешение убыть к прежнему месту службы.

Каменев: Будет исполнено, Лев Давыдович»[590].

Уже к полуночи 17 марта первые беженцы из Кронштадта появились на финском берегу у Терийоки. Утром следующего дня их поток значительно усилился[591]. 17 марта пограничный комендант подполковник Э. Хейнрике издал распоряжение задерживать и разоружать кронштадтцев, прибывающих к берегу. Выполнение распоряжения возлагалось на военных, полицейские и таможенные органы. Определялись пункты приема прибывших (Куоккала, Келломяки, имение Тойвола в Терийоки, Ваммелсуу и Лаутаранта близ Ино), откуда их следовало направлять в изоляционный лагерь у форта Ино, представитель которого в Терийоки, капитан Риндж, уже предпринял соответствующие меры[592]. Поток беженцев не иссякал до 20 марта. Финская пограничная стража поджидала их на берегу, разоружала или заставляла подбирать брошенные на льду винтовки и пулеметы. Всего, по сообщению эмигрантской газеты «Последние новости», было подобрано более 10 000 винтовок. Совместная советско-финляндская комиссия, образованная в Раяйоки сразу после подавления мятежа, занималась очисткой льда залива от трупов. Винтовки, пулеметы, боеприпасы и прочее военное имущество осели на финских военных складах[593]. На требование Я.А. Берзина вернуть Советской России государственное имущество, перемещенное беженцами в Финляндию, министр иностранных дел Финляндии Р. Холсти отвечал, что «оружие будет временно, в соответствии с принципами международного права убежища… сохранено как гарантия покрытия расходов, которые причинят упомянутые беженцы Финляндскому государству»[594]. Дальнейшие попытки советской стороны добиться возвращения оружия и прочего оказавшегося в Финляндии после Кронштадтского восстания имущества успехом не увенчались.

В общей сложности в Финляндии к концу марта 1921 года собрались около 8000 беженцев из Кронштадта[595], что составляло примерно половину общего числа участников восстания. Кронштадтский ревком во главе с С.М. Петриченко ушел в Финляндию в полном составе. Там же оказались все или почти все военные специалисты, примкнувшие к восставшим, в том числе А.Н. Козловский. Кронштадтские беженцы были интернированы в нескольких пунктах. Члены ревкома пребывали первоначально в терийокском карантине, а Петриченко в Ино[596]. Часть беженцев затем поместили в лагерь на острове Туркинсаари близ Выборга. Подавляющее большинство беженцев составляли солдаты и матросы, среди них насчитывалось лишь ничтожное количество гражданских лиц. Финские власти признавали нежелательным нахождение беженцев в пограничной полосе[597]. С.М. Петриченко 19 марта 1921 года обратился к пограничному коменданту с прошением о предоставлении беженцам из Кронштадта прав интернированных лиц[598]. Отметим, что с самого начала Министерство иностранных дел Финляндии рассматривало кронштадтских мятежников как «несомненных беженцев», нуждающихся в убежище. Однако содержание такого количества перемещенных лиц влекло за собой значительные расходы. Требовалось обеспечить их жильем, одеждой, питанием и охраной. Для губернских властей такие расходы оказались непосильными, поэтому заботу о кронштадтцах в Финляндии в первые месяцы взял на себя Американский Красный Крест, а правительство страны в срочном порядке выделило для организации работы изоляционных лагерей 250 000 марок Выборгской и 30 000 марок Миккельской губернии[599]. Перераспределение кронштадтских беженцев по лагерям началось еще в конце марта. В самом большом лагере у форта Ино, где, по данным газеты «Новая русская жизнь» от 27 марта, продолжали содержаться 3597 интернированных, лишь 25 из 3584 мужчин не принадлежали к военным (кроме них в лагерь попали 10 женщин и три ребенка)[600]. 1700 кронштадтских беженцев содержались в бывших казармах в Койвисто (Бьёркё), 648 — в карантине в Терийоки, 168 человек власти отправили в Райвола (Рощино). Вскоре большую группу из Терийоки (ок. 470 человек) перевели в лагерь Туукала под Миккели[601]. Однако к лету 1921 года основным местом содержания кронштадтцев стал лагерь на острове Туркинсаари в Выборгском заливе, куда начиная с апреля перемещали участников восстания, не проявлявших желания вернуться на родину. На каждого заключенного было заведено личное дело, в котором указывались фамилия, место рождения, специальность, партийная принадлежность беженца[602].

Имелись предположения об организации нового большого лагеря для интернированных во внутренней части страны. Такое намерение совпадало и с интересами советской стороны: Г.В. Чичерин предлагал Я.А. Берзину потребовать у финского руководства, наряду с выдачей конфискованного у мятежников оружия, также удаления кронштадтцев вглубь Финляндии[603]. Советской России вовсе не улыбалось иметь возможный «контрреволюционный очаг» на границе.

18 марта в Кронштадте и в войсках начал распространяться первый номер газеты «Красный Кронштадт», орган командования Южной группы войск. Он начинался словами: «Советская власть вернулась в Кронштадт. Слава ее доблестным защитникам! Горе изменникам и предателям!» И это не пустые слова… По официальным советским данным, 600 человек восставших было убито, около 1000 ранено, 2500 взято в плен и 6000–8000 ушло по льду в Финляндию. Потери штурмовавших войск составили 700 человек убитыми и 2500 ранеными[604] –[605].

19 марта на Якорной площади состоялся парад победителей, а 22-го в Георгиевском зале Зимнего дворца в Петрограде — митинг и гражданская панихида. Часть участников штурма похоронили на кладбище Александро-Невской лавры с воинскими почестями. На братской могиле поставили большую мраморную плиту с надписью: «Памяти жертв Кронштадтского мятежа». Тела некоторых погибших увезли в родные города и похоронили там[606]. С таянием льда возникла опасность заражения акватории Финского залива.

Петроград не оправдал надежд ни восставших, ни властей: он остался индифферентным. Политсводки 18–19 марта констатировали: «Ликвидация Кронштадтского мятежа в массе населения не произвела того впечатления, какого следовало бы ожидать. В большинстве случаев — это недоверчивость к свершившемуся факту, чаще всего слышатся возгласы, что не могли пехотные части взять морскую неприступную крепость. Тут что-то не то… Настроение среди рабочих хорошее. Обыватели ведут враждебную агитацию среди малосознательных рабочих, говоря о временном успехе и колоссальных потерях… недоверие падению Кронштадта. Тема дня — продовольствие, предстоящее распределение обуви»[607].

Однако уже несколько дней спустя, благодаря снятию заградотрядов, распределению одежды и обуви и, конечно, массовой агитации на предприятиях, настроение как будто бы изменилось. Во всяком случае, ропщущих заставили замолчать: «Настроение рабочих сильно поднялось. Газеты разбирают нарасхват и читают с неподдельной радостью… все рады счастливому концу и с гордостью говорят о героизме красных курсантов»[608].

А победители начали расправу над гарнизоном Кронштадта. Сам факт пребывания в крепости во время восстания считался преступлением. Еще не закончились бои по овладению Кронштадтом, как началась фильтрация задержанных. 18 марта К.Е. Ворошилов дал указание: «Немедленно усилить Особый отдел людьми, вполне годными для особоотдельской работы. Всех прибывающих арестованных из Кронштадта фильтровать самым тщательным образом, имея в виду, что сейчас уже наступил резкий перелом и подлые элементы не прочь укрыться под маской и коммунистов, и сочувствующих»[609].

Советское руководство, расценив Кронштадтское восстание как серьезную угрозу «диктатуре пролетариата», приняло жесткие меры. После подавления восстания в Кронштадте начались аресты как активистов восстания, так и людей, не бравших в руки оружия. О том, как проходила фильтрация участников Кронштадтского восстания, рассказал очевидец Ю.А. Шпатель: «В хвосте штурмовавшей Кронштадт армии Тухачевского следовали вершители человеческих судеб: прокуроры и судьи ревтрибунала. Едва ступив на берег Котлина, они немедленно принялись за “работу”. Местом открытых судебных процессов трибунал выбрал лучший зал в городе — сцену Морского офицерского собрания. Первыми были присуждены к “вышке” не успевшие бежать в Финляндию члены Ревкома: Вальк, Павлов и Парушев, а за ними редактор “Известий Кронштадтского революционного комитета” А.Н. Ломанов — первый председатель Кронштадтского совета рабочих депутатов»[610]. Шпатель стал свидетелем приема и оформления арестованных матросов с линкора «Петропавловск»: «Перед входом в приемную тюрьмы, прямо на улице, стояла шеренга арестованных матросов, по двое в ряд, окруженная плотным кольцом курсантов. Арестованных было около полутора сотен. Огромного роста чекист в длинной до колен гимнастерке, галифе, отличных сапогах и кубанке на голове, пользуясь увесистой ременной нагайкой, с бранью запускал для допроса группы матросов человек по пятнадцать. Фамилия верзилы была Куликов, я хорошо ее запомнил. Браня матросов, Куликов говорил им: “Хорошо стреляли, сукины дети!” Один из матросов заметил ему: “Те, что стреляли, давно в Финляндии!..” “Кто это сказал?!” — заорал Куликов. “Я”, — отозвался один из матросов. “Ты артиллерист?” — спросил Куликов. “Нет, кочегар”, — был ответ. “Выходит, не успел подняться наверх и бежать. Будешь и за себя, и за них расплачиваться!..” К смертной казни без обжалования была приговорена большая группа командиров с военно-морских кораблей, а за ними множество простых мастеров, рабочих, служащих, хоть в малейшей степени, в далеком прошлом, причастных к деятельности левых партий (меньшевики, эсеры, анархисты)»[611].

Репрессии, которые продолжались в разных формах вплоть до 1922 года, осуществлялись Президиумом Петроградской ГубЧК, Коллегией Особого отдела охраны финляндской границы Республики, Чрезвычайной тройкой Кронштадтского особого отделения и частично Революционным военным трибуналом Петроградского военного округа. Перечисленные органы расследовали «преступления» и участников восстания, и тех, кто должен был его подавлять, но проявил нерешительность или сочувствие к кронштадтцам[612].

Уже в апреле 1921 года многие кронштадтские беженцы решили вернуться в Россию. Неопределенность положения, тяжелые условия жизни в лагере, под охраной полиции, тоска по родственникам, невозможность контактировать с местным населением заставляли кронштадтцев задумываться о возвращении на свой страх и риск. Министерство внутренних дел Финляндии направило выборгскому губернатору за подписью министра X. Ритавуори распоряжение не чинить препятствий для выезда кронштадтцев обратно: «Так как в концентрационных лагерях для русских, Туркинсаари и Ино, в числе военных беженцев из Кронштадта имеется большое количество людей, выразивших пожелание вернуться назад в Россию, доводим до сведения губернатора, что не возражаем против отправки означенных людей через границу в Россию, и никаких препятствий для этого нет, но должностные лица могут при необходимости оказать им помощь. Переход через границу следует осуществить, главным образом, через Карельский перешеек, о чем следует довести до сведения коменданта Юго-Восточного пограничного округа»[613]. Никакой официальной договоренности с советскими властями о реэмиграции кронштадтцев не существовало, через границу их переправляли тайно, взяв с них предварительную расписку об отсутствии претензий к финляндскому правительству. Первые небольшие группы были переправлены через станцию Оллила (Солнечное) в апреле, а в мае кронштадтцы пересекали границу уже группами по 100–570 человек. В мае в Советскую Россию вернулось около 2000 кронштадтцев, а к концу года количество легальных и нелегальных репатриантов из числа повстанцев достигло 3100 человек[614].

Памятник жертвам Кронштадтского восстания 1921 г. в Кронштадте.

Фотограф Е.А. Степанова. [Архив Е.А. Степановой]

5 апреля 1921 года особоуполномоченный ВЧК Я.С. Агранов доложил Ф.Э. Дзержинскому о завершении расследования «по делу мятежа в городе Кронштадте»[615]. По мнению Агранова, «видную роль в столь быстром разложении коммунистической организации сыграло опубликованное в “Известиях Кроншт. Ревкома” воззвание так называемого “Временного Бюро Кронштадтской организации РКП”»[616]. В документе всех коммунистов призывали оставаться на местах своей службы в целях беспрепятственного проведения в жизнь известной резолюции. За время мятежа в ревком и редакцию поступило от 800 до 900 заявлений о выходе из РКП. «Повальное бегство из партии, сопровождавшееся резкими и циничными оскорблениями и угрозами по адресу РКП и ее вождей, еще более укрепило в стихийной массе уверенность в неминуемом крушении коммунистического режима». Агранов сделал вывод: «Установить связи с контрреволюционными партиями и организациями, действующими на территории Советской России и за рубежом, не удалось… Восстание возникло стихийным путем»[617]. Всего в качестве обвиняемых оказались под следствием более 10 тыс. человек, из них свыше 2,1 тыс. были приговорены к расстрелу, свыше 6,4 тыс. — к различным срокам заключения, принудительным работам или направлению в трудовую армию и только 1464 человека освобождены из-под стражи[618].

М.Н. Тухачевский с женой Ниной. 1921.

[Семейная коллекция Н.А. Тухачевского]

Репрессированных только в 1994 году реабилитировал указ президента: «Признать незаконными, противоречащими основным гражданским правам человека репрессии, проводившиеся в отношении матросов, солдат и рабочих Кронштадта на основании обвинений в вооруженном мятеже»[619]. А пункт указа «установить в г. Кронштадте памятник жертвам кронштадтских событий весной 1921 года» не выполнен до сих пор… Памятники на Якорной площади в Кронштадте и на кладбище в Александро-Невской лавре в Петербурге, установленные в советское время, посвящены лишь погибшим с «красной» стороны.

Закончив кронштадтскую «гастроль», Тухачевский вернулся в Смоленск, где располагался штаб Западного фронта. В Смоленске он женился на Нине Евгеньевне Гриневич. Дочери полковника царской армии Е.К. Гриневича, добровольно перешедшего в 1917 году на сторону большевиков, в то время было 20 лет. В Смоленск она приехала к отцу, весной 1920 года переведенному в штаб Западного фронта из Ростова-на-Дону[620]. Там и познакомилась с будущим мужем.

Записка В.И. Ленина Э.М. Склянскому с предложением послать М.Н. Тухачевского в Тамбовскую губернию для подавления кулацкого восстания, написанная на записке Э. Склянского В.И. Ленину по этому вопросу. Май 1921.

Подлинник. Автографы В.И. Ленина, Э.М. Склянского. [РГАСПИ]

«Михаил Николаевич с Ниной Евгеньевной собирались ехать на прощальный обед к Иерониму Петровичу и взяли меня с собой… Все мы поехали на вечер в штаб, где устраивали проводы Иерониму Петровичу. Зал был большой, играл духовой оркестр. Потом начались танцы, и Иероним Петрович танцевал с Ниной Евгеньевной. Танцевали они мазурку — очень хорошо, все… любовались ими»[621], — писала уже в 1950-е годы сестра Тухачевского Мария Николаевна дочери И.П. Уборевича. Милая картинка, нарисованная ею, рассыпается от одного упоминания — о месте действия: Тамбов, 1921 год.

Тухачевский, касаясь ближайших перспектив строительства советского государства, прагматично резюмировал: «Мы все время будем строить в военной обстановке. Из этого положения мы должны исходить… нам никакого дела нет до того, какая армия выгоднее в мирное время, так как такого времени у нас не будет»[622]. Этот тезис полностью соответствовал идеологическим установкам ЦК РКП(б) на изменение функций армии: «Изменившееся положение в республике коренным образом изменяет и самый характер военных задач на ближайшее время (вместо борьбы с белогвардейщиной, организованной в военном отношении, — борьба с крестьянскими восстаниями)»[623]. И после Кронштадта Тухачевского направили решать «военные задачи нового характера» — усмирять крестьянское восстание в Тамбовской губернии.

Деятельность М.Н. Тухачевского в Тамбове лишена каких-либо полутонов и совершенно однонаправленна. Как сам он писал в особой инструкции по борьбе с бандитизмом, на события, подобные крестьянскому восстанию на Тамбовщине (а «подобных» по всей стране наблюдалось угрожающее множество), необходимо смотреть как на войну. А импульсом к развязыванию этой войны стал, как ни парадоксально на первый взгляд, Декрет о земле, принятый II съездом Советов. Он разрешил крестьянам работать на земле, но не дал права распоряжаться ею. Крестьяне протестовали против революции, которая затевалась якобы ради них, а на деле довела их до полного обнищания. Вооруженные восстания против коммунистического режима, как и попытки крестьян распоряжаться результатами своего труда, этим режимом безжалостно подавлялись. В октябре 1920 года главком Красной армии С.С. Каменев в докладе правительству сообщал, что тысячи голодных крестьян в Воронежской, Тамбовской и Саратовской губерниях просят у местных властей выдачи хотя бы части зерна со ссыпных пунктов. Зачастую, уточнял он, «эти толпы расстреливались из пулеметов»[624].

В 1920 году население Советской России составляло 131,5 млн человек, из них 110,8 млн проживало в деревне[625]. Поэтому крестьянская война закономерно вызывала тревогу большевистского руководства.

Крестьянская война распространилась практически на всю страну. По подсчетам ВЧК, в феврале 1921 года восстаниями было охвачено 118 уездов[626]. Советское правительство приняло специальное постановление, предписывающее главкому достичь «решительных и быстрых успехов в подавлении бандитизма и местных восстаний»[627].

Для расследования причин и характера повстанческого движения в Тамбовской губернии была создана специальная комиссия. «Неумелые, жестокие приемы губЧК… нетактичные меры по отношению к колеблющемуся крестьянству всколыхнули массу и дали противоположные отрицательные результаты… Продовольственная кампания Тамбовской губернии, проводимая как в 1919 г., так и в текущем 1920 г., не носила нормального характера… тяжелое продовольственное положение Республики заставляло агентов продорганов не церемониться с целесообразностью методов по выкачке хлеба»[628], — констатировали ее члены.

Квалифицируя крестьянские выступления как контрреволюционные («кулацкие элементы… составляли из себя главную и самую серьезную опору контрреволюционного движения в России»[629]), В.И. Ленин дал право беспощадно их подавлять. С восставшими не церемонились. Чтобы убедиться в этом, достаточно прочесть фрагмент из приказа командующего войсками Тамбовской губернии С.Н. Шикунова, изданного в начале сентября 1920 года: «Наша задача — окончательное уничтожение банд противника, конфискация всего скота и имущества у крестьян, замешанных в пособничестве бандам… Отряду, действующему против с. Коптева, энергичным наступлением через Кензарь овладеть с. Коптево, конфисковать весь скот, отобрать инвентарь, хлебные припасы и вообще продовольствие… зажечь с. Коптево с четырех сторон, самим же отойти в Кензарь… Уничтожить банду в Новосильске, конфисковать скот, хлеб и все продовольствие. Хлеб и все продовольствие отправить на подводах в Тамбов»[630].

На смену проддиктатуре, проводившейся с июля 1918 года, пришла продразверстка, согласно которой производящие регионы должны были сдавать 100% хлебных излишков. (Напомним, тема продразверстки как одна из главных звучала и в Кронштадте.) При этом понятие «излишки» толковалось властями столь вольно, что их изъятие, по сути, превратилось в тотальную конфискацию хлеба. Лица, не сдавшие излишки, подлежали суду с последующим тюремным заключением.

Анкеты на лиц, заключенных в концентрационный лагерь за невыполнение разверстки в начале 1920 года в одной из Тамбовских губерний, свидетельствуют: «24 человека из 32 были мужчины в возрасте от 20 до 50 лет, они подверглись тюремному заключению… Половина семей осужденных осталась без кормильца, с детьми — от 2 до 8 человек»[631].

«Тамбовщина — это староэсэровское предприятие. Тамбовская губерния — это старинное гнездо эсэровских организаций. Крестьянское повстанчество, как и всюду происшедшее от недовольства крестьян советской продовольственной политикой, начало сорганизовываться эсэрами в государственный организм еще с осени 1920 г. и даже еще раньше»[632], — позиция Тухачевского совпадала с официальной, правительственной точкой зрения, предназначенной для не посвященных в истинное положение вещей как внутри страны, так и за рубежом.

Рост численности повстанческих отрядов на Тамбовщине казался фантастическим: от первых формирований, насчитывавших 60–80 человек, к концу августа 1920 года их стало уже 600 человек. Когда 24 августа руководство восстанием принял на себя А.С. Антонов, количество восставших увеличилось многократно. А к сентябрю в губернии было около 15 тысяч вооруженных винтовками, копьями и вилами крестьян.

А.С. Антонов, выходец из мещанской семьи, окончивший три класса уездного училища, семнадцатилетним юношей вступил в группу «независимых социал-революционеров». Несколько лет спустя он был сослан на каторжные работы за нанесение ранений должностному лицу. Несколько попыток сбежать на волю закончились заключением в Шлиссельбургскую крепость. Амнистирован в феврале 1917-го, год спустя возглавил первые антисоветские отряды в Тамбовской губернии, некоторое время руководя при этом советской милицией одного из уездов. Служба в милиции давала Антонову возможность конфисковывать оружие и переправлять его в крестьянские партизанские отряды. Антонов отлично понимал, что без армии повстанческое движение нежизнеспособно, и занялся ее строительством. И достиг несомненных успехов. Стремление организовать сильную, боеспособную армию завершилось объединением всех партизанских отрядов на губернском военном совещании 1921 года. Таким образом, у повстанцев появилась регулярная армия, относительно неплохо обученная (во всяком случае, по сравнению с другими регионами, где то и дело вспыхивали очаги массового недовольства) благодаря дезертировавшим из Красной армии солдатам. В январе 1921 года численность антоновских повстанцев «близилась к 40 тысячам бойцов, сведенным в две армии в составе 21 полка и отдельную бригаду»[633]. Тогда же в повстанческой армии были введены знаки различия.

Позднее успех восставших в создании организованной армии не мог не признать и сам Тухачевский: «Антоновские армии в Тамбовской губернии были чисто милиционными организмами. Там полки формировались известными волостями, которые комплектовали их людьми и лошадьми и снабжали их всеми видами довольствия. В этой крепкой органической связи, существовавшей между полками и их территориальными округами, и заключалась вся сила Антоновщины»[634].

Антоновцы создали Главный оперативный штаб партизанских армий Тамбовского края, состоявший из пяти человек, избранных тайным голосованием. Возглавил его Антонов. Он ставил перед своими вооруженными отрядами многочисленные военно-политические задачи. В частности, инструкции предписывали создание конных отрядов внутренней охраны, наблюдение за передвижением частей Красной армии, борьбу со шпионами, пресечение дезертирства из партизанских отрядов, ведение пропаганды среди красноармейцев-отпускников о невозвращении в свои части[635]. У антоновцев была и отличная разведка. При каждой части существовали пулеметная команда, специальный палач и даже политический и агитационный отделы.

Крестьянский бунт в Тамбовской губернии, начавшийся в августе 1920-го, продолжался почти год. Организующим его ядром стал «Союз трудового крестьянства» (СТК), представивший программные требования восставших. Первые СТК в Тамбовской губернии появились осенью 1920 года.

Для руководства повстанцами был сформирован Тамбовский губернский комитет антоновского СТК. В прямом подчинении губернскому комитету находились уездные (укомы). Состоявший из членов укома суд, имевшийся в каждом уезде Тамбовской губернии, расследовал дела по обвинению исключительно гражданских лиц в уголовных преступлениях, а также заподозренных «в коммунизме». Антоновский СТК провозглашал немедленную бескомпромиссную войну с «большевиками-насильниками». В начале 1920-х годов эти установки могли опереться на готовность крестьянства, придавленного «диктатурой пролетариата», к решительному боевому протесту. В программе повстанческого союза четко формулировались его стратегические цели: «На первое место выдвигались две самые популярные среди крестьянских масс задачи: ликвидация деления властями граждан на классы (именно классовая политика большевиков вызывала широкий протест в деревне) и немедленное прекращение Гражданской войны и установление мирной жизни»[636]. Кроме того, СТК декларировал следующие цели: свободу слова, печати, совести, союзов и собраний, проведение в жизнь закона о социализации земли, частичную денационализацию фабрик и заводов, допущение русского и иностранного капитала для восстановления хозяйственной и экономической жизни страны, немедленное восстановление политических и торгово-экономических сношений с иностранными государствами, право наций на самоопределение и обязательное всеобщее обучение грамоте.

Тухачевский иронизировал по поводу содержания политической программы антоновцев: «Государственная власть в Тамбовщине осуществлялась так называемым “Союзом трудового крестьянства”, под фирмой которого эсэровская партия осуществляла свою диктатуру. Была создана своеобразная конституция, с лихвой удовлетворявшая мелкобуржуазные похоти»[637]. Итак, права и свободы граждан объявлены мелкобуржуазными похотями. Будь эта статья написана в начале 1930-х годов, подобные дефиниции можно было бы объяснить данью уже укрепившемуся сталинскому тоталитаризму. Но процитированный фрагмент — из начала 1920-х, соответственно с большой долей вероятности его следует трактовать как свидетельство истинных взглядов автора.

Хотя в программе СТК намечалось скорейшее окончание Гражданской войны, в документах и практической деятельности организации «Союза» абсолютно отсутствовали конкретные шаги к достижению гражданского мира. Как и советская власть, органы самостоятельной крестьянской власти Тамбовской губернии были нацелены на беспощадную борьбу со своими политическими противниками.

По отношению же к семьям коммунистов и членам трудовых артелей применялись «самые репрессивные меры, а также к лицам, заподозренным в хранении оружия. Плеть гуляет вовсю. Избивают до полусмерти»[638]. Повстанцы брали в заложники семьи красноармейцев, коммунистов, советских служащих. Не миндальничали и со своими. Июньское 1921 года распоряжение № 1, передавшее власть антоновским «революционным комитетам», приказывало им взять на учет всех лошадей рабочего возраста, а в целях «приискания хлеба» применить изъятие доходов с мельниц, «принудительное обложение имеющих запасы» и другие жесткие меры[639]. В частности: за нарушение установленных порядков, за хищение имущества и конокрадство — телесное наказание за первый случай и лишение жизни за второй; за подделку пропусков — телесные наказания. Должностные лица, уличенные во взяточничестве, наказывались плетью.

25 декабря 1920 года был дан наказ районным и волостным комитетам обратиться к населению с воззванием о пожертвовании партизанам продовольствия. Инструкция местным комитетам (февраль 1921 года) обязывала их «проводить добровольные пожертвования зерна, фуража, одежды, обуви»[640].

Крестьянская война с большевистским режимом к 1921 году, таким образом, стала доминирующей частью Гражданской войны. Жестокость по отношению к крестьянам возвращалась беспощадностью по отношению к властям и часто превосходила организованный «правительственный» террор. Возник замкнутый круг. В подавлении протеста десятков тысяч российских крестьян, не принявших большевистского режима, участвовала регулярная Красная армия. Трагедия усугублялась тем, что и войска восставших, и Красная армия состояли в основном из крестьян. (В 1920 году 77% бойцов РККА составляли крестьяне.) А командовали действиями против своего народа лучшие полководцы РККА. Кроме Тухачевского, Уборевича и Какурина в Тамбове были Котовский, Путна, Жуков, Раскольников и многие другие.

«Бандитизм начал было приобретать в глазах наших войск характер какой-то чудесной непобедимости, неуязвимости и неискоренимости… Если бандитов и удавалось иногда потрепать и даже погромить, то они так быстро оправлялись и восстанавливались в своих округах, что это в конце концов стало приводить в отчаяние наши войска, которым истинная подкладка вещей известна не была, в силу отвратительно поставленной разведки», — так Тухачевский оценивал ситуацию, с которой столкнулся, приняв командование тамбовскими армейскими частями[641]. Тухачевский понимал, что справиться с народным движением, всемерно помогающим своим партизанским отрядам и недоброжелательно относящимся к Красной армии, можно не уничтожением «банд», а восстановлением доверия народа, новой советизацией деревни и изменением экономической политики. «Без фактического осуществления нами на месте новой экономической политики, без привлечения крестьянства на сторону советской власти нам никогда не удалось бы полностью ликвидировать восстания. Это является основой борьбы», — признавал он. Крестьянское повстанческое движение «не может быть в корне ликвидировано, если рабочий класс не сумеет с крестьянством договориться, не сумеет крестьянство направить так, чтобы интересы крестьянства не нарушались социалистическим строительством государства»[642]. НЭП был провозглашен весной 1921 года как мера по реанимированию экономики и как способ замирения многомиллионных масс недовольных — но его реальное осуществление началось существенно позже.

Комитет СТК неоднократно обращался к мобилизованным красноармейцам с призывом покинуть Красную армию и идти домой с оружием в руках:

Воззвание к мобилизованным красноармейцам

Комиссары-коммунисты послали вас усмирить нас, как они нас называют, бандитов. Бандиты, сказали они вам, подняли свой разбойничий меч над мирным жителем, зачем-то подняли с жаждой крови, и, алчные, с небывалой жестокостью разрушают его трудовое гнездо, льется святая кровь труженика, льются неутешные слезы младенца, раскрываются амбары хлебные, загорается зарево пожара над оседлостью мирной обывателей, горит, мрет, разоряется вконец Советская власть… Опомнитесь! Никаких бандитов, никаких разбойников нет, есть едино восставший страдалец — русский народ. Голодный, холодный, измученный и разоренный вконец, загнанный комиссарской властью в тупик, он не вынес гнета палачей-коммунистов, и разъяренный зверь поднялся с русским огромным кулаком на своих угнетателей, не на вас и тем более не на тружеников-землепашцев (это было бы ужасно), а на них — действительных врагов наших, врагов всего русского народа, кровожадных коммунистов…

Пафосно-поэтические призывы находили отклик, ибо были доступны и правдивы: количество дезертиров из Красной армии стремительно увеличивалось и к февралю 1921 года превысило 6000 бойцов.

Ф.С. Подхватилин, один из руководителей антоновского агитпропа, на допросе в ревтрибунале показал, что вел агитацию «…на темы о ходе борьбы партизанской армии с Красной Армией, об общегосударственном положении и состоянии Сов. России внутри и вне, о войне и мире Польши с Сов. Россией, о тягостных условиях мира, на которые пошло Совпра-вительство, а также о том, что заграничный пролетариат не сочувствует существующему в России советскому коммунистическому течению… о несправедливо тяжелой продразверстке, наложенной на крестьян в уезде, и преступной деятельности комитетов бедноты. Мои агитаторские выступления в большинстве происходили среди крестьян-партизан, приветливо отзывавшихся на мои речи. Они посылали в партизанскую армию своих сынов и сами в ней активно и косвенно участвовали»[644]. (Впоследствии Подхватилин добровольно сдался советской власти, поняв обреченность тамбовцев и убедившись, что «муха со слоном не может бороться».)

Очень выразительную резолюцию приняло общее собрание граждан села Петровское Туголуковской волости Борисоглебского уезда 25 декабря 1920 года: «Горячо приветствуем и приносим сердечную благодарность повстанцам, которые горят желанием освободить народ из-под ига рабства, и даем слово в полной тесной связи плечо с плечом идти бодро и смело на борьбу и на помощь организованным путем восставшего народа, дабы этим защитить себя от новых нападений, смелым натиском сбросить с себя оковы порабощения незаконных и нечеловеческих коммунистических грабежей, зверских поступков и репрессий и смело воскликнем: “Долой ехидного змия Ленина и его приспешников! Да здравствует повстанческое движение! Да здравствует союз рабочего и крестьянства!”»[645]

Еще в начале 1921 года руководство по подавлению восстания напрямую передали главному командованию. В феврале, когда ситуация на Тамбовщине была признана катастрофической для большевиков, председатель парторганизации губернии В.А. Антонов-Овсеенко, наделенный чрезвычайными полномочиями, сформировал Полномочную комиссию ВЦИК. В нее кроме Антонова-Овсеенко вошли секретарь губкома партии, председатель губисполкома, командующий войсками и начальник политического отдела войск Тамбовской губернии. Памятуя о прежней «нетактичности», комиссия сначала решила воздействовать на повстанцев и поддерживающее их население просьбами. Назначался двухнедельный срок добровольной явки с повинной, декларировалось освобождение от ответственности за участие в партизанской антисоветской деятельности. Однако заметных результатов эти меры не дали. Тогда был издан приказ, предваряющий карательные меры. Согласно ему, все, захваченные с оружием в руках, подлежали расстрелу. В феврале1921 года войска, направленные против непокорных крестьян, насчитывали 32,5 тыс. человек пехоты, около 8 тыс. кавалеристов, 463 пулемета и 63 орудия[646].

В мае наступил финальный этап Тамбовского восстания — его вспышка с последующей окончательной ликвидацией. Сохранилась записка заместителя председателя РВСР Э.М. Склянского Ленину, написанная в апреле 1921 года: «Я считал бы желательным послать Тухачевского на подавление Тамбовского восстания. В последнее время там нет улучшения… Получится несколько большой [именно так. — Ю.К.] политический эффект от этого назначения. В особенности заграницей. Ваше мнение?»[647]

Ленин, требовавший «скорейшего и примерного» подавления восстания, отреагировал немедленно, сочтя необходимым назначить Тухачевского командующим войсками Тамбовской губернии, но «без огласки в центре… без публикации»[648]. Очевидно, председатель Совнаркома опасался упомянутого Склянским политического эффекта от назначения на борьбу с крестьянством полководца, только что усмирившего кронштадтских матросов.

Тухачевский был назначен «единоличным командующим войсками в Тамбовском округе, ответственным за ликвидацию банд». Более того, постановление Политбюро ЦК РКП(б) от 27 апреля 1921 года предписывало «не допускать никакого вмешательства в военные действия т. Тухачевского как со стороны комиссии ВЦИК, так и других властей»[649]. Тухачевскому не только безоговорочно доверяли, но и, судя по процитированному документу, понимали, что его действия могут показаться экстраординарными даже закаленным в боях с собственным народом представителям других «соввластей». Характерный штрих — это постановление решено не фиксировать даже в протоколе РВСР.

В губернию к уже дислоцированным там войскам дополнительно перебросили мощные силы. Общая численность армии по борьбе с бандитизмом к середине мая превысила 56 000 человек[650].

Подавление мятежников осуществлял штаб: командующий — М.Н. Тухачевский, его заместитель — И.П. Уборевич, начальник штаба — Н.Е. Какурин. Кроме того, на Тамбовщину прибыли Г.Г. Ягода и В.В. Ульрих. (Процессы 1930-х заставят фигурантов этих событий встретиться вновь, на Лубянке.) Позже Тухачевский делился мрачным опытом такой войны: «В районах прочно вкоренившегося восстания приходится вести не бои и операции, а, пожалуй, целую войну, которая должна закончиться полной оккупацией восставшего района, насадить в нем разрушенные органы советской власти и ликвидировать самую возможность формирования населением бандитских отрядов. Словом, борьбу приходится вести в основном не с бандами, а со всем местным населением»[651].

Поначалу командующий обратился к населению с, казалось бы, миролюбивым воззванием, используя даже понятный землепашцам образ:

Наступившее затишье на фронтах гражданской войны позволяет нам, наконец, побороть измучивший Советскую Россию голод и создать нормальные условия существования рабочих и крестьян нашей Республики…

Советское крестьянство, обеспеченное в развитии своего хозяйства введением продовольственного налога, твердо стоит на страже рабоче-крестьянской России, и тамбовский бандитизм обречен на умирание там, где и зародился…

Уничтожьте последнего врага — эсеровскую саранчу.

Пусть саранча эта будет раздавлена до нового урожая одним ударом штыка Красной Армии…

Однако на призыв бороться с вредителями массы не откликнулись. Тухачевский нашел идеологическое объяснение этой индифферентности: «Там, где бандитизм укоренился, где власть и пропаганда белогвардейщины уже поспели пустить корни, там одним добрым словом кулачество не проймешь. Там понадобятся меры резкие и решительные, там понадобится политика такая, которая даст почувствовать, что Советская власть сильна и шутить не любит. Местное население должно резко почувствовать известный страх и уважение к рабоче-крестьянской власти»[653].

Тухачевский разделил территорию, охваченную восстанием, на боевые участки. В срочном порядке на местах при их занятии создавались волревкомы (волостные революционные комитеты), а в уездах назначались уполиткомы (уездные политические комиссии), состоящие из военных командиров, ответственных партийных работников, представителей ЧК ревтрибунала[654].

Во второй половине мая начались жесточайшие вооруженные стычки, которые длились больше месяца. Тамбов не дает покоя Ленину. Он телеграфирует: «Как дела у Тухачевского? Все еще не поймал Антонова? Нажимаете ли Вы?»[655] Нажимали.

Стремясь нейтрализовать поддержку местным населением повстанцев, коммунистическая власть прибегла к тотальному террору с целью запугать крестьян, посеять страх среди мирного населения. Карательные меры, введенные приказами Тухачевского № 130 от 12 мая 1921 года, Полномочной комиссии ВЦИК № 171 от 11 июня 1921 года, включали в себя уничтожение хозяйств и домов участников восстания и их семей, взятие заложников (одиночками и целыми семьями), создание концентрационных лагерей и репрессии вплоть до расстрела за неповиновение, за укрывательство «бандитов» и оружия[656].

Полномочная комиссия ВЦИК во главе с Антоновым-Овсеенко 11 июня 1921 года распорядилась: «1) Граждан, отказывающихся назвать свое имя, расстреливать на месте без суда; 2) Селениям, в которых скрывается оружие… объявлять приговор об изъятии заложников и расстреливать таковых в случае несдачи оружия; 3) В случае нахождения спрятанного оружия расстреливать на месте без суда; 4) Семья, в доме которой укрылся бандит, подлежит аресту и выселению из губернии, и имущество конфисковывается. Старший работник в этой семье расстреливается на месте без суда; 5) Семьи, укрывающие членов семьи или имущество бандитов, рассматривать как бандитские и старшего работника этой семьи расстреливать на месте без суда; 6) В случае бегства семьи бандита имущество таковой распределять между верными советской власти крестьянами, а оставленные дома сжигать»[657].

Заметим: пять из шести пунктов этого документа содержат слово «расстреливать».

Об экстренном строительстве лагерей и о перебоях со стройматериалами Губернское управление принудительных работ регулярно докладывало руководству Особого отдела командования:

Копия. Срочно

Начальнику Особого отдела

РАПОРТ

…Кирсановский лагерь находится в стадии организации; расположен в ½ версты от города вблизи кавалерийских казарм. Вместимость лагеря приблизительно 3000 человек. Палатки и принадлежности получены; работа тормозится неимением нужного количества строительного материала, как-то: столбов, тесу, гвоздей и прочее.

Колючая проволока для ограждения еще не получена, но обещана…

Охраны пока нет, но по окончании оборудования лагеря обещано дать одну роту по первому требованию.

Штат сотрудников набран наполовину… работа для них новая, необходимы инструкции и указания. На месте ничего не знают и не имеют никаких распоряжений, откуда будут получать продовольствие для заключенных, а также сотрудников.

…Из Козловского концентрационного… Лагерь расположен вблизи города, вместимостью до 1200 человек, и находится в состоянии окончания работ по оборудованию: получены 994 палатки с принадлежностями, установлены проволочные заграждения, а также два котла и два кипятильника.

…На месте расположения лагеря имеются два деревянных барака, вместимостью приблизительно на 800 человек… лагерь может быть готов к приему осужденных…

…Инжавинский лагерь… вместимостью 500 человек… находится в стадии формирования[658].

Уже 27 июня 1921 года на заседании Полномочной комиссии ВЦИК отмечался «большой наплыв в концентрационно-полевые лагеря малолетних, начиная от грудных детей», предлагалось детей-заложников до 15 лет содержать отдельно от взрослых, а с трехлетними детьми чтобы имели право находиться их матери[659]. Даже после проведения кампании по разгрузке концлагерей в июле 1921 года (восстание к тому времени было практически задушено, и заложники с маленькими детьми распускались по домам) там все еще находилось свыше 450 детей-заложников в возрасте от года до 10 лет[660].

Террор был обоюдным. Показательна в этом отношении ситуация, которую обрисовал в своем докладе председатель Каменского сельсовета на заседании Тамбовского уездного исполкома 10 июня 1921 года. Он рассказал, что 5 июня в с. Каменку прибыл т. Смоленский с броневой командой и приказал сельсовету собрать общее собрание граждан с целью агитации о добровольной явке бандитов. По его словам, в пять часов вечера в селе созвали собрание, где был прочитан приказ № 130. Когда отряд красных покинул село, «на собрание неожиданно заехал с вооруженной силой известный организатор Плужников Григорий Наумович, где предъявил на словах и на бумаге ультиматум, подписанный членом губкома “Батькой”». В нем говорилось о применении террора ко всем семьям коммунистов и красноармейцев, а также семьям всех советских служащих за оказание содействия советским войскам или же за применение советской властью террора по отношению к бандитским семьям[661].

Тухачевский затягивает удавку: «…участники белобандитских шаек, партизаны, бандиты, сдавайтесь! Или будете беспощадно истреблены. Ваши имена известны. Ваши семьи и все ваше имущество объявлено заложниками за вас. Скроетесь в деревне, — вас выдадут соседи. Если у кого ваша семья найдет приют, тот будет расстрелян и семья того будет арестована… Если укроетесь в лесу — выкурим. Полномочная комиссия решила удушливыми газами выкуривать банду из лесов…»[662]

Год спустя, теоретизируя по поводу борьбы с партизанщиной («а по-нашему, — как он уточнял, — с бандитизмом»), Тухачевский по-прежнему обходился без мировоззренческих и методологических полутонов: «В чем будет заключаться оккупационная работа?.. работа по оккупации ведется не путем пассивного сидения войск по деревням, а путем изъятия белогвардейско-бандитских органов власти и активно помогавших им элементов и путем методического, систематического насаждения и осуществления Советской власти. Все население, до последнего человека, надо просмотреть и протереть с песком»[663]. Перетирали тщательно. Тухачевский требовал от армии и гражданских ответственных лиц не просто неукоснительного выполнения приказов, но и бодрости духа:

Тамбов, 30 мая 1921 года, 23 ч 55 мин

С рассветом 1-го сего июня приказываю приступить во всех участках к массовому изъятию из сел бандитов, а где таковых не окажется, их семей. Эта операция должна проводиться настойчиво и методически, но вместе с тем быстро и решительно. Изъятие бандитского элемента не должно носить случайного характера, а должно определенно показать крестьянству, что бандитское племя и семя неукоснительно удаляется из губернии и что борьба с Советской властью безнадежна…

Войскам и всем без исключения работникам напрячь все силы и провести операцию с подъемом и воодушевлением. Поменьше обывательской сентиментальности, побольше твердости и решимости.

9 июня 1921 года в г. Тамбове на заседании Полномочной комиссии ВЦИК принято решение: «Для выкуривания бандитов из лесов прибегнуть к газам, в каждом случае оповещая об этом население»[665].

11 июня 1921 года комиссия опубликовала обращение к повстанцам с призывом к сдаче и угрозой применения удушливых газов для выкуривания банд из леса[666]. 12 июня издан приказ командования войсками Тамбовской губернии о применении удушливых газов против повстанцев, подписанный М.Н. Тухачевским и начштаба Н.Е. Какуриным: «Остатки разбитых банд и отдельные бандиты, сбежавшие из деревень, где восстановлена советская власть, собираются в лесах и оттуда производят набеги на мирных жителей. Для немедленной очистки лесов приказываю: 1. Леса, где прячутся бандиты, очистить ядовитыми удушливыми газами, точно рассчитывать, чтобы облако удушливых газов распространялось полностью по всему лесу, уничтожая все, что в нем пряталось. 2. Инспектору артиллерии немедленно подать на места потребное количество баллонов с ядовитыми газами и нужных специалистов»[667].

Намерение использовать газы Тухачевский имел еще в мятежном Кронштадте. (Тогда оно не было реализовано по «техническим» причинам.) Однако, вопреки сложившемуся в последние годы в историко-публицистической литературе мнению, следует признать, что он отнюдь не первым инициировал их применение в условиях Гражданской войны: полугодом раньше против восставших крестьян отравляющие вещества использованы в Ярославской губернии.

Командование боеучастков встретило приказ с одобрением и выпустило собственные распоряжения о газовых атаках, обратившись почти сразу в Тамбов с просьбой о присылке газов и специалистов[668]. Однако реализовать приказ оказалось невозможно из-за отсутствия самого химического оружия в губернии. Специалисты химической роты, находившиеся на Тамбовщине в составе войск лагерного сбора с конца мая 1921 года, никаких отравляющих средств в своем распоряжении не имели[669]. Впоследствии в воспоминаниях и тематических статьях командного состава войск Тамбовской губернии неоднократно звучали «сожаления» об отсутствии химических боеприпасов[670], которые постоянно требовались для более удачного проведения карательных операций[671].

В период 13–15 июня в Москву отправились телеграммы за подписью Тухачевского об отпуске трехдюймовых химических снарядов и баллонов с хлором. Необходимые боеприпасы — 2000 трехдюймовых удушающих снарядов с хлорпикрином и 250 баллонов с хлором — были отгружены соответственно из Шуйского временного огнесклада и Центрального склада удушающих средств (станция Очаково) и 1 июля прибыли на артиллерийский склад Тамбова[672]. В эти дни появился еще один небезынтересный документ — циркуляр начальника штаба Какурина от 17 июня 1921 года, который предписывал принимать все необходимые меры по спасению скота, находящегося в зоне действия газов[673]. О смертельной опасности для мирного населения в циркуляре ни слова[674].

К моменту прибытия в Тамбов химических средств необходимость в их использовании на территории ряда боеучастков отпала, за отсутствием как крупных соединений повстанцев, так и лесов, где они скрывались. Исключение составили 2-й (штаб в Рассказово Тамбовского уезда) и 6-й (штаб в Инжавино Кирсановского уезда) боеучастки, где сосредоточилось большинство разбитых партизанских полков. 10 июля в Инжавино прибыли 1000 снарядов и 50 баллонов, остальные боеприпасы (1000 снарядов и 200 баллонов) были доставлены из Рассказово[675].

Приемы ведения войны подробно изложены в приказе комиссии ВЦИК от 23 июня 1921 года:

По прибытии наместо волость оцепляется, берутся 60–100 наиболее видных лиц в качестве заложников и вводится осадное положение… Жителям дается 2 часа на выдачу бандитов и оружия, а также бандитских семей, и население ставится в известность, что в случае отказа дать упомянутые сведения заложники будут расстреляны через два часа. Если население бандитов и оружия не указало по истечении двухчасового срока, сход собирается вторично, и взятые заложники на глазах у населения расстреливаются, после чего берутся новые заложники и собравшимся на сход вторично предлагается выдать бандитов и оружие…

Первое упоминание о стрельбе химическими снарядами на территории 2-го боеучастка относится к ночному бою 13 июля 1921 года у лесной деревни Смольная Вершина[677] к юго-западу от села Пахотный Угол. В своем рапорте командир легкого артдивизиона Заволжского военного округа X.К. Смок доложил, что израсходовал 15 химических снарядов[678][679]. Использование такого малого количества снарядов объясняется только двумя причинами: желанием оказать моральное воздействие на антоновцев, дабы побудить их навсегда покинуть окрестные леса, и проверкой эффективности нового оружия[680].

Следующие случаи стрельбы химснарядами имели место на территории 6-го боеучастка. В период 12–14 июля между селами Инжавино и Уварово происходили ожесточенные бои с остатками 2-й партизанской армии Антонова (по некоторым донесениям, он и сам находился в зоне боев)[681]. Разбитые повстанцы укрылись в лесу южнее озера Ильмень (близ села Чернавка), где были обстреляны 14 июля 2-м взводом 1-й Белгородской конной батареи (командир И.А. Наумов), в том числе пятьюдесятью химическими снарядами[682], о чем доложил начальник артиллерии 6-го боеучастка А.А. Родов инспектору артиллерии С.М. Касинову[683].

Донесение начальнику артиллерии 6-го боеучастка с. Инжавино 3 августа 1921 года от командира дивизиона Белгородских артиллерийских курсов Нечаева: «Дивизионом выпущено 65 шрапнельных снарядов, 49 фугасных и 50 химических…»[684] Еще раз химическое оружие применили в ходе ликвидации лагеря А.С. Антонова в пойме реки Ворона в районе сел Паревка и Кипец: 2 августа 1921 года в 16.00 тот же взвод Белгородской батареи обстрелял остров Сухие Дубки 59 химическими снарядами[685]. Антонов бежал на юг, укрывшись в Змеиных болотах, где вновь 4 и 5 августа подвергся артиллерийскому обстрелу и бомбометанию с аэропланов[686]. Данных о стрельбе по повстанцам химснарядами в эти дни не обнаружено. Возможно, она и велась, но не нашла отражения в рапортах, однако вероятность этого невелика, так как инструкции не рекомендовали вести стрельбы по мягкой болотистой почве, в которой снаряды не разрывались[687].

«Газовое облако от разрыва одного трехдюймового снаряда составляет около 50 м². Причем только на 25 м² концентрация газа достаточна для выведения противника из строя (смерти и тяжелого отравления, если при этом он не задержит дыхание, не закроет глаза и не выбежит из зоны взрыва). Для того чтобы поразить площадь размером в гектар, требовалось до 250 снарядов, выпущенных в течение трех минут, при отсутствии ветра (в ветреную погоду их количество увеличивается в 1,5–2 раза). Это необходимо только для создания первоначального газового облака действительной концентрации. Для гарантированного уничтожения противника нужно произвести повторный залп тем же количеством снарядов в течение одного часа»[688].

Таким образом, организаторы вышеупомянутых химических обстрелов могли довольствоваться только психологическим эффектом (которого вполне достигли) от их использования, как бы им ни хотелось большего. Попытки же организовать боевое применение отравляющих веществ, к счастью, не увенчались успехом: несмотря на составленные планы, направленные запросы, выпущенные приказы, войска Тамбовской губернии так и не получили в свое распоряжение достаточного количества химических средств и необходимых опытных специалистов[689].

16 июля 1921 года Тухачевский сообщил в ЦК РКП(б) о ликвидации крестьянского восстания. Уже к 20 июля Полномочная комиссия объявила о приостановлении применения исключительных мер, предусмотренных приказом № 171. С мая по июль было убито около 11 тыс. крестьян, за тот же период повстанцами уничтожены свыше 2 тыс. советских служащих. Тамбовская ЧК потеряла 40% своего личного состава[690].

Завершая программную статью, Тухачевский употребляет понятие «новая экономическая политика»: «Надо заметить, что последовательное и искусное проведение в бандитских местностях новой экономической политики создает значительные шансы на быстроту успеха искоренения бандитизма. Поэтому таковым действиям обязательно должна предшествовать и сопутствовать усиленная агитационная кампания, разъясняющая и популяризирующая нашу политику»[691].

Всполохи крестьянского сопротивления продолжались до конца 1922 года, как и выступления рабочих. А для Тухачевского, «сталью и свинцом» расправившегося с непокорными Кронштадтом и Тамбовом, закончился собственно военно-полевой период биографии. Начиналась мирная жизнь.