Другие по живому следу Пройдут твой путь за пядью пядь, Но пораженья от победы Ты сам не должен отличать.

В течение полутора десятилетий после окончания Гражданской войны жизнь Тухачевского состояла из перманентных «позиционных боев» — как на карьерном поприще, так и на стезе военного теоретика. Судьба в этот период вела его по «синусоиде» — успехи сменялись неудачами, однако общий вектор все же был направлен вверх по служебной лестнице.

После подавления восстания на Тамбовщине Тухачевскому предстояла активная деятельность на внешнем и внутреннем «фронтах». Он стал одним из проводников советско-германских военных контактов и одним из самых «неспокойных» и амбициозных военачальников. Западный фронт, которым он продолжал командовать, по-прежнему был среди стратегически важных и политически болезненных. На польских границах снова сошлись интересы России и Германии. Настрой Тухачевского, куда в большей степени милитаристский, нежели идеалистически революционный, способствовал его стремлению контактировать с Берлином для решения задачи «расширения границ» на Запад.

Советские военачальники. Слева направо: С.М. Буденный, К.Е. Ворошилов, М.Н. Тухачевский, А.И. Егоров и другие. 1921.

[Семейная коллекция Н.А. Тухачевского]

Переговоры в Берлине проходили с 25 января по 17 февраля 1922 года. Наряду с обсуждением политических (установление дипотношений) и экономических (предоставление займа) проблем шло обсуждение вопросов военно-промышленного сотрудничества[692]. Итогом стало подписание 16 апреля 1922 года в итальянском городке Рапалло советско-германского договора. Документ давал старт долгосрочному сотрудничеству.

Стороны взаимно отказались от всяких финансовых претензий друг к другу (возмещения военных расходов и убытков, включая реквизиции, расходы на военнопленных). Для Советской России это означало отказ от претензий на репарации с Германии, для Германии — отказ от претензий на возмещение за национализированную частную и государственную собственность при условии, что правительство РСФСР не будет удовлетворять аналогичных претензий других государств. Договор предусматривал восстановление дипломатических и консульских отношений между двумя странами, развитие экономического сотрудничества и торговли на основе принципа наибольшего благоприятствования, также была зафиксирована готовность германского правительства «оказать возможную поддержку сообщенным ему в последнее время частными фирмами соглашениям и облегчить их проведение в жизнь». Постановления договора вступали в силу немедленно[693].

Документ дополняли письма, не подлежавшие опубликованию. В них говорилось, что в случае признания Россией претензий в отношении какого-либо третьего государства урегулирование этого вопроса станет предметом специальных переговоров, причем с бывшими немецкими предприятиями должны будут поступать так же, как и с однотипными предприятиями этого третьего государства. Кроме того, германское правительство обязалось не участвовать в сделках международного экономического консорциума в России, предварительно не договорившись с правительством РСФСР[694]. «Это было первое выступление побежденных против беспощадных победителей, — отметил один из представителей прусского военного ведомства Курт Штудент. — Этот договор имел эффект разорвавшейся бомбы»[695].

В.И. Ленин считал Рапалльский договор победой советской дипломатии. «Действительное равноправие двух систем собственности… — подчеркивал он, — дано лишь в Рапалльском договоре»[696]. Постановление ВЦИК от 17 мая 1922 года, принятое по отчету советской делегации в Генуе, признало «нормальным для отношений РСФСР с капиталистическими государствами лишь такого рода договоры»[697]. Немецкий посол в Советской России (до того — министр иностранных дел) Ульрих фон Брокдорф-Ранцау после подписания документа заявил: «Рапалльский договор открыл новую эру между германским и русским народами и этим самым открыл ее не только для Европы, но и для всего мира»[698].

Вскоре после подписания Рапалльского договора состоялась серия официальных визитов германского посла к представителям советского истеблишмента. Первым, в сентябре 1922 года, Брокдорф-Ранцау посетил председателя Президиума ВС СССР Калинина. «Калинин в сердечной форме высказался, что рассматривает сущность русско-немецких отношений как естественную необходимость, особое значение он придал развитию экономических связей», — писал он в немецкий МИД[699].

Затем Ранцау нанес визит руководителю НКИД Чичерину. Об этом посещении остался выразительный документ: «Москва 03.11.1922. Конфиденциально. Чичерин заявил: “Сегодняшний день означает для России начало новой эпохи”»[700].

На основании переговоров с советскими руководителями в Москве немецкий посол писал в Берлин:

Москва 16.12.1922. Секретно.

Если мы не примем решение интенсивно содействовать восстановлению России, то безвозвратно упустим удобный случай. Надо понять, что это восстановление в первую очередь означает не укрепление Советской власти, а служит политико-экономическому сотрудничеству Германии и России. Это — самопомощь обеих стран. Так считают ведущие политики и здесь. Это остается политической и моральной истиной[701].

В феврале 1923 года в Москву на две недели тайно приехала первая немецкая военная делегация. В переговорах с советской стороны участвовали шеф Генерального штаба Лебедев и его заместитель Шапошников. Рассматривались вопросы финансовой и технической поддержки Германией восстановления российской военной индустрии. «Мы были приятно удивлены достижениями русских, они были выше, чем мы предполагали», — записал Штудент. Темой обсуждения стало открытие немецкой авиашколы в Липецке (1925) и танковой — под Казанью (1928). Планировалось также осуществлять постоянный обмен офицерами и военными инженерами.

В 1923 году в честь Тухачевского назван город: «Руководителю пятой армии — освободителю Урала от белогвардейщины и Колчака — в день четвертой годовщины взятия Урала Красной Армией — Миасский горсовет шлет пролетарский привет; в ознаменование дня, город Миасс переименовывается в город Тухачевск — вашего имени»[702]. Кроме Тухачевского только Троцкий в том же году удостоился подобной чести — Троцком стала Гатчина. (В 1926 году «Тухачевску» возвратили его прежнее название — звезда Тухачевского несколько затуманилась в то время.)

М.Н. Тухачевский. 1923.

[ЦА ФСБ РФ]

В 1923 году в военно-научном клубе Западного фронта по инициативе Тухачевского открылся Психофизиологический кабинет, о чем немедленно сообщил окружной журнал «Революция и война». (Кстати, в Западном округе, когда его возглавлял Тухачевский, активно поощрялись научные и публицистические военные изыскания. Кроме журнала, округ ежегодно выпускал несколько десятков тематических брошюр, посвященных различной проблематике военного дела.)[703] Отзывы, сохранившиеся о Тухачевском, весьма противоречивы, подчас диаметрально противоположны. Уместно будет привести здесь официальную служебную характеристику, относящуюся к 1922 году, когда Тухачевский занимал должность начальника Военной академии РККА. «…В высокой степени инициативен, — говорится в ней, — способен к широкому творчеству и размаху. Упорен в достижении цели. Текущую работу связывает с интенсивным самообразованием и углублением научной эрудиции. Искренне связан с революцией, отсутствие всяких внешних показных особенностей (не любит угодливого чинопочитания и т. д.). В отношении красноармейцев и комсостава прям, откровенен и доверчив, чем сильно подкупает в свою пользу. В партийно-этическом отношении безупречен. Способен вести крупную организационную работу на видных постах республики по военной линии»[704]. Командуя Западным фронтом, Тухачевский де-факто возвратил себе бывшее отцовское имение в Смоленской губернии, где поселил мать и сестер. Это потомственное имение, проданное еще в начале XX века, к тому времени было брошено владельцами. В Смоленске в 1922 году у Тухачевского родилась дочь Светлана.

Светлана Тухачевская (слева) и Владимира Уборевич. 1934.

[Семейная коллекция Н.А. Тухачевского]

С.Н. Тухачевская.

[Семейная коллекция Н.А. Тухачевского]

К.Е. Ворошилов, М.Н. Тухачевский, Н.И. Муралов, А.И. Егоров во время перерыва одного из совещаний. 1923.

[РГАСПИ]

На заседании Политбюро ЦК 20 сентября 1923 года обсуждалось «предложение Троцкого о передаче материалов о Тухачевском в ЦКК»[705]. Едва «дело Тухачевского» поступило в Парткомиссию ЦКК, по его поводу был сделан запрос заместителю председателя РВС СССР Э.М. Склянскому: «Парткомиссия ЦКК просит Вас срочно прислать ей все имеющиеся у Вас материалы на Тухачевского». Однако все «дело» оказалось сведенным к «провозке семьи» в вагоне спецназначения, полетам на аэроплане в усадьбу и к наличию самой вышеупомянутой усадьбы. Командующему направили повестку: «ЦКК просит Вас прибыть к члену ЦКК тов. Сахаровой 24 октября 1923 г. к 12 часам дня…» Тухачевский ограничился отпиской: «По поводу заявления сообщаю следующее: 1. Провозки семьи действительно имели место. 2. На аэроплане никогда не прилетал. 3. Усадьба, где живет моя мать, действительно принадлежала моему отцу до 1908 г., потом он ее продал. Поселилась мать с сестрами во время революции»[706].

29 октября 1923 года он присутствовал на заседании Партколлегии ЦКК в Москве, где слушался его «вопрос». Доклад, в котором были изложены обвинения Тухачевского в «попойках, кутежах, разлагающем влиянии на подчиненных», делал Я.X. Петерс, член Партколлегии ЦКК и Коллегии ОГПУ. Это означало фактически передачу «дела Тухачевского» в распоряжение ОГПУ. Гусарствующему комфронта вынесли «строгий выговор за некоммунистические поступки»[707].

И тем не менее — доносы и разбирательства продолжались и не могли не задевать Тухачевского. «Хорошо известно, — вспоминал сотрудник Политуправления Западного военного округа И. Телятников, — какая нездоровая обстановка создалась вокруг Тухачевского в начале 1924 г., незадолго до назначения его помощником начальника Штаба РККА. Поползли грязные сплетни. Исходили они, как мне казалось, от начальника Политуправления В.Н. Касаткина, человека властолюбивого и, безусловно, склонного к интригам. Неблаговидную роль играл в этом и секретарь партийной организации Васильев. Его стараниями в склочное дело было вовлечено почти все партийное бюро. В результате Тухачевский выехал к новому месту службы с очень нелестной характеристикой»[708]. В ней говорилось о «неправильном отношении» Тухачевского «к коммунистам, подчиненным и даже об аморальном поведении»[709].

Президиум 1-го Всесоюзного съезда военно-научного общества. За столом президиума справа налево: М.И. Калинин, М.М. Лашевич, М.Н. Тухачевский, И.С. Уншлихт, Р.П. Эйдеман; во 2-м ряду — С.М. Буденный, Б.М. Шапошников. Март 1926.

[РГАСПИ]

1 ноября 1923 года Л.Д. Троцкий предложил Политбюро ЦК обсудить предложенную им «схему командующих фронтами, начальников штабов и командармов»[710]. 12 ноября 1923 года, после обсуждения на Оргбюро ЦК и утверждения на Политбюро ЦК, приказом РВС СССР помощником командующего Западным фронтом был назначен И.П. Уборевич. Тухачевский в это время находился в Германии в качестве «офицера связи между РККА и рейхсвером». Уборевич фактически превратился в командующего Западным фронтом. 8 апреля 1924 года официально назначен новый командующий уже не фронтом, а Западным военным округом А.И. Корк[711]. Тухачевского с поста командующего официально сместили 26 марта 1924 года[712]. Приказ о назначении его на должность помощника начальника Штаба РККА датирован 1 апреля 1924 года. Он получил пост существенно ниже прежнего.

В 1924/1925 учебном году в Военной академии РККА впервые начались занятия на кафедре «Ведение операций». Тухачевский читал цикл лекций «Вопросы высшего командования», который служил своего рода теоретическим обоснованием официального руководства для командующих армий и фронтов, утвержденного М.В. Фрунзе в 1924 году. На его основе был также создан сборник «Армейская операция: Работа высшего командования и полевого управления»[713] с изложением сути последовательных наступательных операций, теоретических и практических вопросов их подготовки и ведения. Труд широко использовался в учебном процессе до начала 1930-х годов[714]. 26 сентября 1924 года Тухачевского включили в состав комиссии по выработке новой организационной структуры центрального военного аппарата.

Свои военно-политические воззрения Тухачевский обрисовал в статье «Красная Армия на 6-м году Революции», опубликованной в октябре 1923 года в массовом военном журнале «Красная присяга». Он писал: «Итак, к концу шестого года Советской власти назревает новый взрыв социалистической революции, по меньшей мере, в европейском масштабе. В этой революции, в сопровождающей ее гражданской войне, в процессе самой борьбы так же, как и прежде, у нас создается могучая, но уже международная Красная Армия. А наша армия, как старшая ее сестра, должна будет вынести на себе главные удары капиталистических вооружений. К этому она должна быть готова, и отсюда вытекают ее текущие задачи… Она должна быть готова к нападению мирового фашизма, и должна быть готова, в свою очередь, нанести ему смертельный удар разрушением основ Версальского мира и установлением Всеевропейского Союза Советских Социалистических Республик»[715].

Ссылаясь на решения VI конгресса Коминтерна, он отстаивал правомочность ведения «войн социализма против империализма» и «оборону национальных революций и государств с пролетарской диктатурой». По мнению Тухачевского, решение вопроса о немедленном ведении революционной войны зависит исключительно от «материальных условий осуществимости этого и интересов социалистической революции, которая уже началась»[716]. Как он считал, «действительно революционной войной в настоящий момент была бы война социалистической республики… с одобренной со стороны социалистической армии целью — свержение буржуазии в других странах»[717].

В выступлении на VII Всебелорусском съезде Советов, проходившем в Минске в мае 1925 года, Тухачевский не обошелся и без антипольской риторики: «Крестьяне Белоруссии, угнетенные польскими помещиками, волнуются, и, конечно, придет тот час, когда они этих помещиков сбросят. Красная Армия понимает, что эта задача является для нас самой желанной, многожданной… Мы уверены, и вся Красная Армия уверена в том, что наш Советский Союз, и в первую очередь Советская Белоруссия, послужит тем оплотом, от которого пойдут волны революции по всей Европе… Красная Армия с оружием в руках сумеет не только отразить, но и повалить капиталистические страны… Да здравствует Советская зарубежная Белоруссия! Да здравствует мировая революция!»[718]

Обозначив общий военно-политический курс и настроения армии, Тухачевский затем обосновал ее боевую готовность. «…В техническом отношении мы в значительной мере сравнялись и достигли западноевропейских государств… — заявлял он. — Успехи в области пехоты, в области артиллерии… определяют возможность ее участия в самых жестоких и самых сильных столкновениях с нашими западными соседями… Танки мы имеем хорошие и в этом отношении можем состязаться с нашими соседями. Конница наша является сейчас лучшей конницей в мире… Наша авиация является одним из самых блестящих родов войск… Ни у одного из наших соседей нет такой подготовленной, блестящей, смелой и боеспособной авиации»[719]. И, заключая, прямо требовал: «Нам нужно только, чтобы советское правительство Белоруссии поставило в порядок своего дня вопрос о войне»[720].

С 1924 года Тухачевский принимал активное участие в проведении военной реформы, руководимой М.В. Фрунзе — предреввоенсовета СССР, наркомом по военным и морским делам. Она предусматривала сокращение численности армии, введение принципа единоначалия, реорганизацию военного аппарата и политического управления Красной Армии, сочетание в структуре Вооруженных сил постоянной армии и территориальных-милиционных формирований. (Военная доктрина, разработанная Фрунзе, строилась на применении постулатов марксизма к военной теории и отводила особое место в армии политическим отделам и коммунистическим ячейкам.) В январе 1925 года, вновь вернувшись в Смоленск — на должность командующего Западным военным округом, он стал членом комиссии по пересмотру стратегических планов государства и разработке нового положения о Военно-воздушных силах. В докладной записке Реввоенсовету СССР от 15 января 1925 года Тухачевский предложил образовать в составе Штаба РККА Управление по исследованию и использованию опыта войн, объединив в нем вопросы, связанные с военно-научной работой в Вооруженных силах. Это предложение получило одобрение, и 10 февраля М.В. Фрунзе подписал приказ о создании соответствующего управления[721]. Затем Тухачевского включили в состав президиума Комиссии по изучению опыта Гражданской войны. 30 ноября его избрали председателем правления Объединенного военно-научного общества[722].

В конце октября 1925 года ушел из жизни Фрунзе. Новым председателем РВС СССР и наркомом по военным и морским делам стал Ворошилов, начальником Штаба РККА в ноябре — Тухачевский. Должностные обязанности Тухачевского как начальника Штаба РККА, практически сразу после назначения, начали постепенно, но неуклонно сужаться. 13 ноября 1925 года из структуры Штаба РККА были выведены Инспекторат и Управление боевой подготовки — именно те структурные элементы, за включение которых в его состав Тухачевский вел острые дискуссии в 1924 году с оппонентами, особенно с А.И. Егоровым. Вскоре де-факто из подчинения Тухачевского изъяли и Разведывательное управление.

31 января 1926 года в докладе наркому Тухачевский возмущался: «Штаб РККА не может вести разработки планов войны, не имея возможности углубиться в разведку возможных противников и изучить их подготовку к войне по первоисточникам. В этих условиях Штаб и в первую очередь его начальник, ведя нашу подготовку к войне, не может отвечать за соответствие ее предстоящим задачам… Если, например, Штаб РККА подготовит наше стратегическое развертывание ошибочно, если все преимущества перейдут на сторону противника, то мы рискуем величайшими поражениями… Естественно, всех собак будут вешать на Штаб РККА, но по существу, при настоящих условиях, он не может нести за это полной ответственности»[723].

Он предлагал:

«…Прошу установить подчинение Разведупра по вопросам агентуры Штабу РККА и РВС СССР на следующих основаниях:

1. В пределах поставленных Штабом РККА задач — Начальник Разведупра непосредственно подчиняется начальнику Штаба РККА как по вопросам сети агентуры, так и по личному составу.

2. В объеме заданий РВС СССР Начальник Разведупра непосредственно подчиняется Заместителю председателя Реввоенсовета, коим, сверх того, контролируется вся агентурная работа, в частности и работа по заданиям Штаба РККА.

Вполне понятно, что непосредственные, тесные отношения РВС с Разведупром должны сохраниться, но Штаб в области своих заданий должен действительно иметь в своем распоряжении Разведупр»[724].

С.М. Буденный, Ф.Я. Кон, А.С. Бубнов, К.Е. Ворошилов, А.И. Егоров, А.И. Рыков, М.Н. Тухачевский, Р.П. Эйдеман на территории Кремля среди выпускников 6-го выпуска Военной академии им. Фрунзе М.В. 2 июля 1926.

[РГАСПИ]

В случае неприятия своих условий Тухачевский видел один выход: «Назначение более авторитетного начальника Штаба РККА, которому сочтено будет возможным подчинить Разведупр; организационное изъятие Разведупра из состава Штаба РККА и непосредственное его подчинение РВС. Штаб будет ограничиваться выработкой заданий; подбор более авторитетного состава Штаба РККА; изъятие из ведения Штаба РККА подготовки войны на восточных фронтах и полное сосредоточение всех этих вопросов в Вашем секретариате»[725]. Все эти доводы Тухачевского были попросту проигнорированы.

Под руководством Тухачевского издан новый «Временный полевой устав» 1925 года. В пояснительной записке он саркастически «прошелся» по тем, кто считал, «будто бы в будущей войне нам придется драться не столько техникой, сколько превосходством своей революционной активности и классового самосознания». Техническая мощь Красной армии должна возрастать из года в год, и «нам придется столкнуться с капиталистическими армиями не голыми руками, не с косами и с топорами в руках, а вооруженными с ног до головы, организованными, машинизированными и электрифицированными»[726]. Сторонники войны «революционной активностью» — Ворошилов, Буденный и др. — Тухачевскому этого не забыли.

26 января 1926 года Тухачевский поставил перед своими подчиненными в штабе задачу исследовать один «из существеннейших вопросов нашей подготовки к войне — вопрос об определении характера предстоящей нам войны и ее начального периода, в первую очередь, конечно, на Европейском театре». Он подчеркивал, что исследование проблемы должно содействовать «становлению единства взглядов на основах марксистского учения»[727]. Он продолжал демонстрировать активность; 18 февраля 1926 года из ведения Штаба РККА была изъята мобилизационная работа, а 22 июля 1926 года — Военно-топографический отдел.

Ему оставалось теоретизировать. Летом 1926 года РВС СССР обсудил его доклад «Об участии НКВМ [Народный комиссариат по военным и морским делам. — Ю.К.] в составлении большой советской энциклопедии». Решили с целью «разработки и составления Военного отдела большой советской энциклопедии образовать комиссию под председательством тов. Ворошилова, в составе членов т.т. Тухачевского и Иоффе»[728]. Для первого издания энциклопедии Тухачевский написал статью «Война как проблема вооруженной борьбы», в которой изложил свои взгляды на характер будущей войны и способы ее ведения, а также на развитие советского военного искусства. Он являлся и членом редакционного совета первой Советской военной энциклопедии. 15 июня 1926 года на заседании РВС СССР он выступил с докладом «О стрелковых войсках». Основные положения этого доклада легли в основу документа о реорганизации стрелковых частей и соединений[729].

В научных же его трудах доминировала тема будущей войны. Она все прочнее входила в его мир. В 1926 году в брошюре «Вопросы современной стратегии» начальник Штаба РККА отмечал: «Основной чертой современных войн является грандиозный размах и по тем экономическим средствам, которые применяются в войне, и по людским ресурсам, которые ее питают, и по пространству, занимаемому воюющими, и, наконец, по продолжительности»[730]. На основании этого он делал вывод о необходимости всестороннего обеспечения вооруженной борьбы людскими ресурсами и материальными средствами. Тухачевский этого времени — активный сторонник теории, выдвигающей проблему «военно-промышленного комплекса» как приоритетную в государстве. Вся экономическая политика, все народное хозяйство, по Тухачевскому, должны подчиняться главной цели — подготовке к войне.

Группа командующих военными округами и флотами во время работы пленума Реввоенсовета СССР. Сидят: Г.Д. Базилевич, М.К. Левандовский, М.Н. Тухачевский, К.Е. Ворошилов, Н.Н. Петин, А.И. Корк, В.М. Орлов; стоят: П.А. Павлов, М.В. Викторов, Б.М. Шапошников, А.К. Бекман, И.П. Уборевич, К.А. Авксентьевский. Январь 1927.

[РГАСПИ]

«Политические цели империалистов в будущей возможной войне тесно переплетаются, — чеканил фразы Тухачевский в статье “Война как проблема вооруженной борьбы”, — а это может привести к превращению любой войны двух отдельных государств в войну мировую, в войну двух частей земного шара — одна против другой»[731]. Смысл существования Красной армии для него определялся ленинской идеологемой: «Великие вопросы в жизни народов решаются только силой»[732].

В августе 1925 года группа высокопоставленных офицеров рейхсвера впервые присутствовала на маневрах Красной армии, открыв тем самым новое направление сотрудничества — взаимное участие наблюдателей на учениях армий обеих стран. Немецкие офицеры прибыли в Советский Союз в штатском под видом «германских рабочих-коммунистов»[733]. Почти в то же время группа красных командиров под видом «болгар» поехала в Германию и присутствовала на осенних маневрах рейхсвера. Делегацию возглавлял Тухачевский, к тому моменту — член РВС СССР, заместитель начальника Штаба РККА. Краскомы побывали на тактических занятиях отдельных родов войск, участвовали в «общих маневрах», где были представлены генералу фон Зекту[734]. Вернувшись, Тухачевский отчитался о поездке:

«В общем положение германской армии чрезвычайно тяжелое в силу ограничений Версальского мира. Это положение отягощается упадком духа германского офицерства и падением интереса в его среде к военному делу. Отдельные роды войск германской армии стоят на достаточной высоте, но редко превышают средний уровень. Только в деле дисциплины, твердости и настойчивости, в стремлении к наступательности и четкости немцы имеют безусловно большое превосходство и над Красной Армией, и, вероятно, над прочими.

В деле организации двухсторонних учений, в деле штабной работы мы можем и должны многому поучиться у Рейхсвера. Четкость занятий, заблаговременная подготовка их, продуманность, — все это делает полевые занятия германской армии гораздо более интенсивными, чем у нас, несмотря на короткий срок, в течение которого они имеют место (4–6 недель). На эту сторону дела нам необходимо обратить особое внимание и многое позаимствовать…

Германские офицеры, особенно генерального штаба, относятся одобрительно к идее ориентации на СССР. Вначале об этом говорилось, но довольно глухо, а при прощании — немцы старались внушить нам мысль о том, что они считают нас своими неминуемыми союзниками и что это является единственной их надеждой для выхода из того безвыходного положения, в котором они сейчас находятся. Насколько искренне все это — трудно судить»[735].

Первый секретарь полпредства СССР в Германии А.А. Штанге по итогам этого визита писал в дневнике 19 сентября 1925 года: «Тухачевский… отметил важное значение, которое имеет более детальное ознакомление представителей обеих армий. Он указал, что сейчас он и его коллеги присутствовали, так сказать, на экзамене, но они не видели еще своих германских товарищей в повседневной жизни и работе»[736]. И далее подчеркнул: «Я должен, во-первых, отметить, видимо, совершенно искреннее удовлетворение, вынесенное как из поездки германских представителей в СССР, так и из посещения Германии нашими товарищами. Полковник и майор [руководители с немецкой стороны. — Ю.К.] оба рассыпались в комплиментах по адресу наших товарищей, искренне удивляясь их эрудиции даже в отношении немецкой военной литературы. Должен добавить, что внешнее впечатление, которое производили прибывшие товарищи, было действительно великолепно. Они держали себя с большой выдержкой и тактом, причем в то же время не чувствовалось абсолютно никакой натянутости. Немцы, приехавшие из СССР, в полном восторге от оказанного им там приема»[737]. Принимающая сторона также осталась довольной: «Снова были советские офицеры для наблюдения маневров. Во главе делегации был 30-летний… Михаил Николаевич Тухачевский. Русские офицеры в основном хорошо говорили по-немецки и удивительно хорошо знали военную историю. Они все изучали произведения Клаузевица. С М.Н. Тухачевским мы превосходно понимали друг друга. Он предложил мне когда-нибудь встретиться в Варшаве», — записал полковник К.-Г. Штюльпнагель, провожавший советских «гостей»[738].

Первым и наиболее важным, с точки зрения подготовки кадров и перспективы ведения войны, военно-учебным центром рейхсвера на территории СССР стала авиационная школа. Официальное соглашение о ее создании было подписано в Москве 15 апреля 1925 года. Причем к этому готовились заранее — еще в 1924 году руководство РККА распорядилось закрыть только что организованную высшую школу летчиков в Липецке: на ее базе началось создание германской, замаскированной под авиаотряд Рабоче-крестьянского красного военно-воздушного флота[739]. Организация и управление ею были отданы немцам и подчинялись единому плану подготовки летного состава рейхсвера, разработанному в 1924 году штабом ВВС в Берлине. Обучение там проходили и советские, и немецкие летчики. Уже в 1926 году для Сталина подготовили доклад о первых позитивных для советской стороны результатах деятельности авиашколы. В полную силу она начала работать с конца 1927 года. С этого времени в Липецке проводились интенсивные испытания новых боевых самолетов, авиационного оборудования и вооружения. По их результатам рейхсвер принял на вооружение несколько новых типов самолетов[740].

Версальский договор запрещал Германии не только иметь бронетанковые войска, но и разрабатывать и производить этот вид военной техники. Но рейхсвер уже с начала 1920-х годов искал возможности для обхода версальского табу, понимая, что в вооруженных конфликтах ключевую роль будут играть именно технические рода войск. СССР, как и Германия, был заинтересован в создании современных танковых войск, но, в отличие от Германии, не обладая промышленной базой, технологиями и квалифицированными кадрами, имел все юридические возможности для многопрофильной модернизации армии. Поэтому недвусмысленный «намек» рейхсвера на создание совместной танковой школы на территории СССР нашел активную поддержку у советского военно-политического руководства. Договор об организации танковой школы в Казани был заключен 3 декабря 1926 года в Москве[741]. В первой половине 1929 года она начала работать.

По аналогичной схеме выстраивались и советско-германские отношения в сфере химической промышленности: немцы нуждались в «подопытной» территории, Советский Союз — в «рецептах» производства от страны, занимавшей в этой сфере ведущее положение в Европе. После первого опыта обмена группами в 1925 году, признанного обеими сторонами успешным, от РККА в Германию было командировано 13 человек: восемь из них присутствовали на учениях и маневрах, трое участвовали в полевых поездках, двое, прикомандированные к Военному министерству Германии, обучались на последнем курсе Берлинской военной академии[742]. Группа советских военных, вернувшаяся из Германии, так охарактеризовала внутриполитическую ситуацию в стране: «Рейхсвер, вообще, и Генеральный Штаб, в частности, крайне отрицательно относятся к существующему демократически-парламентскому строю, руководимому социал-демократической партией… Пацифизм, естественно, встречает в этих кругах самое отрицательное отношение [курсив мой. — Ю.К.]. Целый ряд унижающих достоинство Германии фактов со стороны союзнической комиссии разжигают еще больше шовинистические настроения не только в Рейхсвере, но и в широких мелкобуржуазных слоях. Неизбежность реванша очевидна. Во всем сквозит, что реванш есть мечта германского Генерального Штаба, встречающего поддержку в крайне правых фашистских группировках Германии… Поэтому реакция возможна не в сторону монархии, а в направлении фашизма [курсив мой. — Ю.К.]»[743].

Группа военачальников и преподавателей Военной академии РККА в Георгиевском зале Кремля. Сидят слева направо: Ф.Я. Кон, Е.М. Ярославский, Л.М. Карахан, А.И. Свидерский, А.И. Микоян, Р.П. Эйдеман, К.Е. Ворошилов, А.И. Рыков, А.С. Енукидзе, С.С. Каменев, Р.А. Муклевич, В.Ф. Новицкий; 7-й слева стоит М.Н. Тухачевский. Январь 1927.

[РГАСПИ]

В докладе «О характере современных войн в свете решений 6-го Конгресса Коминтерна» Тухачевский в русле концепции «революции извне» по-прежнему утверждал, что «грандиозные войны, пока большая часть света не станет социалистической, являются неизбежными», и поэтому, считал он, «задачей компартии является настойчивая, повседневная пропаганда борьбы против пацифизма»[744].

В 1928 году, описывая шефа советского Генштаба, немецкое военное руководство констатировало: «В разговорах с высокопоставленными советскими командирами в Германии выяснилось, что его внешнеполитическая концепция была “более активной, чем у Сталина, особенно во взгляде на Польшу”»[745].

По требованию правительства начальник Штаба РККА М.Н. Тухачевский 26 декабря 1926 года представил доклад «Оборона Союза Советских Социалистических Республик». Основные положения этого доклада сводились к следующему:

«1. Наиболее вероятные противники на западной границе имеют крупные вооруженные силы, людские ресурсы, высокую пропускную способность железных дорог. Они могут рассчитывать на материальную помощь крупных капиталистических держав.

2. Слабым местом блока является громадная протяженность его восточных границ и сравнительно ничтожная глубина территории.

3. В случае благоприятного для блока развития боевых действий первого периода войны его силы могут значительно возрасти, что в связи с “западноевропейским тылом” может создать для нас непреодолимую угрозу.

4. В случае разгрома нами в первый же период войны хотя бы одного из звеньев блока угроза поражения будет ослаблена.

5. Наши вооруженные силы, уступая по численности неприятельским, все же могут рассчитывать на нанесение контрударов.

6. Наших скудных материальных боевых мобилизационных запасов едва хватит на первый период войны. В дальнейшем наше положение будет ухудшаться (особенно в условиях блокады).

7. Задачи обороны СССР РККА выполнит лишь при условии высокой мобилизационной готовности вооруженных сил, железнодорожного транспорта и промышленности.

8. Ни Красная Армия, ни страна к войне не готовы»[746].

Группа членов иностранных военных делегаций на полигоне во время маневров Рейхсвера. Слева направо: 6-й — А.И. Седякин, 8-й — М.Н. Тухачевский, 10-й — Л.А. Шнитман. 1932.

[РГАСПИ]

Для этого периода советско-германских отношений характерно упрочение военных и военно-промышленных контактов, ратифицированных Берлинским договором, укрепившим и развившим Рапалльский. После 1926 года, когда впервые на академических курсах рейхсвера (Академии германского Генштаба) обучались преподаватели Академии им. Фрунзе Свечников и Красильников, командировки краскомов на учебу в Германию стали регулярными. В ноябре 1927 года впервые на длительный срок в Германию для изучения современной постановки военного дела выехали командующий СКВО командарм 1-го ранга И.П. Уборевич (на 13 месяцев), начальник Академии им. Фрунзе комкор Р.П. Эйдеман и начальник III управления Штаба РККА комкор Э.Ф. Аппога (оба на 3,5 месяца). Командированные посещали лекции, решали вместе с немецкими слушателями военные задачи, бывали в казармах, знакомились с зимним обучением во всех родах войск, видели и испытывали все технические достижения, применявшиеся в рейхсвере, знакомились с организацией управления армией и ее снабжения. Они регулярно посылали наркому Ворошилову доклады о своей учебе в Германии[747]. (Для всех них эти поездки в Германию впоследствии обернулись приговором на «процессе военных» 1937 года.)

Взаимные обмены советско-германскими делегациями продолжались: военачальники ездили «друг к другу» на учения, маневры, полевые, тактические занятия. Руководители делегаций встречались с высшим военным руководством принимавшей стороны. В 1928 году в СССР побывал генерал рейхсвера В. фон Бломберг, оставивший подробный отчет об этой поездке: «Немецкие офицеры в течение всего времени командировки были гостями русского правительства. Им был предоставлен вагон-салон. В качестве почетного сопровождающего Командующего войсками был бывший военный атташе в Берлине Лунев, имевший в распоряжении группу офицеров сопровождения. Русские в течение всей поездки демонстрировали широкую предупредительность. Военный комиссар Ворошилов дал указание показывать все и исполнять любые пожелания. Организация и состояние образования представлены абсолютно открыто, что позволило составить достоверное заключение… Везде подчеркивалась значимость сотрудничества для РККА, а также желание учиться у рейхсвера и преимущество наблюдаемых немецких офицеров над офицерами Красной Армии»[748].

Бломберг счел нужным особо подчеркнуть значимость для Германии совместных военно-учебных баз: «Организации находятся в прекрасном состоянии и работают очень хорошо… Их полное использование является исходным пунктом для наших жизненно важных интересов. Для нас имеет чрезвычайное значение то, что русские дают нам возможность с пользой эксплуатировать эти сооружения»[749].

Стойкую направленность на сближение Бломберг так объяснял несколько лет спустя, в 1943 году: «На меня Россия произвела очень серьезное впечатление, одновременно и непостижимое. Это была чужая страна. Я сказал себе, что мы должны либо стать ей другом, поскольку у нас общие интересы в укреплении позиций против западного мира, или же нам нужно планомерно готовить борьбу против наших восточных соседей, которая должна будет вестись при благоприятных обстоятельствах, то есть с собранной в кулак силой»[750].

Заместитель Бломберга полковник Хильмар фон Миттельбергер в ходе своей поездки в СССР в 1928 году специально занимался оценкой способностей и политических взглядов советских командиров. В отчете он особое внимание уделил Тухачевскому: «Самым значительным военным представителем Красной Армии является шеф Генерального штаба Михаил Тухачевский. На него возлагаются большие надежды… Очень умен и очень тщеславен»[751]. Тухачевского в Германии называли одним из выдающихся талантов Красной армии, коммунистом исключительно по соображениям карьеры: «Он может переходить с одной стороны на другую, если это будет отвечать его интересам»[752].

Положение Тухачевского в Генштабе в это время стало тупиковым. Он писал в докладной Ворошилову, что в Штабе РККА сложилась ненормальная обстановка и что он фактически отстранен от участия в подготовке страны к обороне. Внутри секретариата наркомата, утверждал Тухачевский, сформировалась группировка, подменившая собой Генштаб. Теперь Тухачевский делал вывод еще более определенный, чем в январском письме 1926 года. «Мое дальнейшее пребывание на этом посту [начальника Штаба РККА], — заключал он, — неизбежно приведет к ухудшению и дальнейшему обострению сложившейся ситуации»[753]. К XV съезду ВКП(б) Тухачевский представил 5-летний план технического развития вооруженных сил, где предлагал координировать план строительства вооруженных сил и военных заказов с перспективами развития отраслей экономики. Этот план, по предложению начальника Штаба РККА, включал выполнение всех мероприятий по техническому оснащению Красной армии, насыщению ее недостающими техническими средствами, накоплению мобзапасов, обеспечивающих развитие вооруженных сил. В своей записке он приводил конкретные соображения о развитии технических родов войск, развитии оборонной промышленности, строительстве новых заводов и дополнительном финансировании этих программ[754].

Акцентируя внимание на проблеме общего и технического обеспечения Красной армии, а именно в этом виделась главная причина неготовности армии к войне, М.Н. Тухачевский «задевал» репутацию А.И. Егорова и П.Е. Дыбенко. Егоров с мая 1926-го по май 1927 года являлся заместителем председателя Военно-промышленного управления ВСНХ и членом Коллегии ВСНХ. Он — представитель высшего командования и боевой генерал — должен был нести значительную долю ответственности за плачевное состояние дел в техническом обеспечении РККА. Дыбенко с 25 мая 1925 года по 16 ноября 1926 года занимал пост начальника Артиллерийского управления РККА, а с ноября 1926-го по октябрь 1928 года — начальника Управления снабжения Красной армии. Обеспечение армии всем боевым снаряжением находилось в зоне его внимания. Косвенно начальник штаба «замахивался» и на наркома. Однако самое главное: Тухачевский предлагал альтернативный правительственному оборонный проект — программу, которая смещала военно-экономическую доминанту в оборонную сферу. Это уже особая концепция развития страны и государства. А сам Тухачевский, желая того или нет, обозначил себя в качестве военно-политического «лидера» ее реализации[755]. Это было замечено. План Тухачевского не приняли. Весной 1928 года Тухачевский подал в отставку. Его «сослали» в Ленинград — командовать округом. На Западе причины этой ссылки сомнений не вызвали. Характерным примером в этом отношении служит наблюдение, сделанное военным обозревателем Финляндии, более чем обеспокоенной приближением Тухачевского к собственным границам: «Слухи о бывшем начальнике Генерального штаба Красной Армии, а в наши дни — командующем Ленинградским военным округом, Тухачевском, появляются раз от разу, в последний раз в феврале прошлого года. Это слухи о том, что он с верными ему ударными частями идет на Москву, дабы сделать себя русским Наполеоном. Эти слухи связаны с тем, что Тухачевский, как известно, вынашивает исключительно амбициозные замыслы и что военный комиссар Ворошилов держит Тухачевского под особенно пристальным контролем, опасаясь замышляемых последним наполеоновских мечтаний»[756].

Находясь в Ленинградском военном округе, Тухачевский чувствовал себя выброшенным на периферию, но держал удар, продолжая «гнуть свою линию». В ноябре 1929 года он поставил задачу по совершенствованию технической подготовки войск. «В будущей войне важное значение приобретет автомоторизация, — отмечал он. — Поэтому… мы приступаем к систематическому изучению бронетанкового вооружения и к тренировке в применении моторизованных частей. В результате к моменту практического разрешения вопросов моторизации Красной Армии командный состав будет знать тактику моторизованных частей и сможет овладеть искусством оперативного их использования»[757].

Тогда же на заседании РВС СССР Тухачевский, поддержанный Н.П. Уборевичем (в 1929 году — начальником вооружений РККА и зампредом РВС), высказался за ускоренное развитие технических родов войск, которые должны были играть главную роль в будущей войне. Этому со свойственной ему прямолинейностью воспротивился Буденный, заявивший: «Тухачевский хочет перевести конницу на пеший лад. Якир был у немцев, они ему мозги свернули, хочет пешком гнать конницу». Еще более определенно выразился Ворошилов: «Я против тех, кто полагает, что конница отжила свой век»[758]. И конфликт между «конниками» и «техниками» завершился не в пользу последних.

В январе 1930 года Тухачевский ставил вопрос о новых формах оперативного искусства и предлагал отнести авиадесант к числу новых мощных средств, способных парализовать оперативный маневр противника и дезорганизовать его тыл[759]. В Л ВО впервые в истории РККА он провел тактическое учение с применением воздушного десанта (посадочным способом). В сентябре состоялись маневры, на которых была осуществлена комбинированная высадка и выброска воздушного десанта с тяжелым оружием и боевой техникой[760]. На подведении итогов Тухачевский говорил: «Можно с удовлетворением отметить, что комбинированная высадка и выброска воздушного десанта удалась. Таким образом, заложен первый камень в строительство воздушно-десантных войск. За этим должно последовать формирование специальных воздушно-десантных соединений и создание авиации, способной осуществить десантирование в больших масштабах. Применение крупных авиамотодесантов открывает совершенно новые перспективы в области оперативного искусства и тактики. Высадка таких десантов во вражеском тылу позволит им совместно с наступающими с фронта танковыми и стрелковыми частями полностью окружить и уничтожить обороняющегося противника»[761].

11 января 1930 года Тухачевский представил Ворошилову записку о реконструкции советских вооруженных сил «на основе учета всех новейших факторов техники и возможностей массового военно-технического производства, а также сдвигов, происшедших в деревне». В документе изложены развернутая программа и план модернизации РККА. Автор формулировал концепции оперативно-стратегического характера, в которых ясно просматривались новые аспекты будущей «войны моторов». Тухачевский считал необходимым к концу пятилетки иметь Красную армию в составе 260 стрелковых и кавалерийских дивизий, 50 дивизий артиллерии большой мощности и минометов, а также обеспечить войска к указанному времени 40 000 самолетов и 50 000 танков[762].

«Количественный и качественный рост различных родов войск вызовет новые пропорции, — писал он, — новые структурные изменения… Реконструированная армия вызовет и новые формы оперативного искусства». В записке отмечалось, что увеличение количества танков и авиации позволяет «завязать генеральное сражение одновременным ударом 150 стрелковых дивизий на фронте в 450 км и в глубину на 100–200 км, что может повлечь полное уничтожение армии противника. Это углубленное сражение может быть достигнуто высадкой массовых десантов в тыловой полосе противника, путем применения танководесантных прорывных отрядов и авиадесантов»[763].

Ворошилов немедленно переслал записку Сталину, снабдив ее комментарием:

Тов. Сталину

Направляю для ознакомления копию письма Тухачевского и справку Штаба по этому поводу. Тухачевский хочет быть оригинальным и… «радикальным». Плохо, что в К. А. есть порода людей, которые этот «радикализм» принимают за чистую монету. Очень прошу прочесть оба документа и сказать мне твое мнение.

Сталин ответил Ворошилову, однозначно встав на его сторону. Письмо Сталина по поводу предложений Тухачевского было оглашено на расширенном пленуме РВС СССР 13 апреля 1930 года:

Совершенно секретно Тов. Ворошилову

[…] Как мог возникнуть такой план в голове марксиста, прошедшего школу гражданской войны?

Я думаю, что «план» т. Тух[ачевско]го является результатом модного увлечения «левой» фразой, результатом увлечения бумажным, канцелярским максимализмом.

«Осуществить» такой «план» — значит, наверняка загубить и хозяйство страны, и армию: это было бы хуже всякой контрреволюции.

Отрадно, что Штаб РККА, при всей опасности искушения, ясно и определенно отмежевался от «плана» т. Тух[ачевско]го.

23.3.30.

Первый лист докладной записки М.Н. Тухачевского И.В. Сталину о реконструкции Красной армии. 30 декабря 1930.

[РГАСПИ]

Возмущенный Тухачевский написал Сталину докладную записку, хоть и выдержанную в подобострастном по форме тоне, но вполне уверенную по содержанию:

Командующий войсками ЛВО

30 декабря 1930 года

Ленинград

Сов. секретно Уважаемый товарищ Сталин!

В разговоре со мной во время 16-го партсъезда по поводу доклада Штаба РККА, беспринципно исказившего и подставившего ложные цифры в мою записку о реконструкции РККА, Вы обещали просмотреть материалы, представленные мною Вам при письме, и дать ответ.

Учитывая Вашу занятость, я думаю, что Вы физически не будете в состоянии ни просмотреть мои материалы, ни сличить их с докладом Штаба РККА. В связи с этим у меня к Вам очень большая просьба: поручить просмотреть материалы и разобраться в них ЦКК или товарищам по Вашему усмотрению.

[…] Я исключен как руководитель по стратегии из Военной Академии РККА, где я вел этот предмет в течение шести лет. И вообще положение мое в этих вопросах стало крайне ложным. Между тем, я столь же решительно, как и раньше, утверждаю, что Штаб РККА беспринципно исказил предложения моей записки и подменил целый ряд цифр, чем представил их в фантастической абсурдной форме. Материалы, посланные мною Вам, безусловно доказывают это. Подтверждает это и практическое решение вопроса о гражданской авиации.

[…] В моем первом письме к Вам я писал о том, что при наличии массы танков встает вопрос о разделении их по типам между различными эшелонами во время атаки. В то время как в первом эшелоне требуются первоклассные танки, способные подавить противотанковые пушки, в последующих эшелонах допустимы танки второсортные, но способные подавлять пехоту и пулеметы противника.

[…] Красный путиловец с марта 1931 года будет выпускать новый тип трактора, в полтора раза более сильный. Нынешняя модель слишком слаба. Новый трактор даст отличный легкий танк. Модель Сталинградского завода и Катерпиллер также приспособляются под танк.

В общем вопрос применения трактора и автомобиля для танка надо считать решенным и в наших условиях.

Второе условие массового производства танков — штамповка броневых корпусов — точно так же уже разрешено. Очень характерно, что все известные нам образцы штампованных корпусов совпадают с фабричными марками автомобилей и тракторов, причем наиболее интересующих нас образцов мы несомненно еще не знаем.

…Чтобы выяснить условия штампования и сварки танковой брони, я познакомился со штамповкой больших котлов в Ленинграде на заводе им. Ленина и на заводе Вашего имени. Выяснилась полная возможность штампования брони для танков…

Итак, мы обладаем всеми условиями, необходимыми для массового производства танков.

[…] в 1932 г. — 40 000 тысяч по мобилизации и 100 000 из годового производства и б) в 1933 эти цифры могли бы возрасти раза в полтора.

…Вряд ли какая-либо капиталистическая страна или даже коалиция в Европе на данной стадии подготовки антисоветской интервенции смогла бы противопоставить что-либо равноценное этой новой, массовой подвижной силе… Докладная записка Штаба РККА не только потому возмутительна, что рядом подложных цифр ввела Вас и тов. Ворошилова в заблуждение, но больше всего вредна тем, что является выражением закостенелого консерватизма, враждебного прогрессивному разрешению новых военных задач, вытекающих из успехов индустриализации страны и социалистического строительства[766].

Письмо И.В. Сталина М.Н. Тухачевскому и К.Е. Ворошилову о предложениях Тухачевского.

7 мая 1932. [РГАСПИ]

Сталин отреагировал на записку только в 1932 году — личным письмом:

Особо секретно. Личный архив Сталина

Т. Тухачевскому. Копия Ворошилову.

Приложенное письмо на имя т. Ворошилова написано мной в марте 1930 г. […]В своем письме на имя т. Ворошилова, как известно, я присоединился в основном к выводам нашего штаба и высказался о вашей «записке» резко отрицательно, признав ее плодом «канцелярского максимализма», результатом «игры в цифры» и т. д.

Так было дело два года назад.

Ныне, спустя два года, когда некоторые неясные вопросы стали для меня более ясными, я должен признать, что моя оценка была слишком резкой, а выводы моего письма — не совсем правильны…

Мне кажется, что мое письмо не было бы столь резким по тону и оно было бы свободно от некоторых неправильных выводов в отношении вас, если бы я перенес тогда спор на эту новую базу. Но я не сделал этого, так как, очевидно, проблема не была еще достаточно ясна для меня.

Не ругайте меня, что я взялся исправить недочеты моего письма с некоторым опозданием.

7.5.32.

Однако решение о «нужности» Тухачевского в Москве принято раньше: в 1931 году его вернули в столицу, повысив в должности. Он стал заместителем Ворошилова. 30 ноября 1930 года на заседании Политбюро ЦК обсуждался вопрос о плане танкостроения[768], поставленный, похоже, под влиянием предложений Тухачевского, поскольку к нему вернулись в решении Политбюро ЦК от 10 января 1931 года[769], на следующий день после разговора Тухачевского со Сталиным и, совершенно очевидно, вследствие этого разговора. Это прямо подтверждается постановкой проблемы танкостроения на заседании Политбюро ЦК 20 февраля 1931 года[770]. В начале 1931 года Сталин фактически принял программу модернизации армии, предложенную Тухачевским. Но это будет позже.

А пока Тухачевскому пришлось пережить весьма серьезную «ностальгическую» неприятность: в Ленинграде прошел первый процесс по «Делу о военном заговоре». В октябре 1930 года ОГПУ Ленинграда «раскручивало» так называемое «Семеновское дело», по которому был арестован 21 человек[771], все офицеры — в чине от генерала до прапорщика — лейб-гвардии Семеновского полка, жившие в Ленинграде. Они обвинялись в создании контрреволюционной офицерской организации, ставившей своей целью свержение советской власти[772]. Чекисты обнаружили тайное хранилище реликвий Семеновского полка под алтарем Введенского собора. Оттуда извлекли и представили в качестве главных вещественных доказательств полковое знамя, а также три иконы и книгу «Музей Семеновского полка»[773]. (После окончания процесса знамя лейб-гвардии Семеновского полка передали в музей НКВД, а затем в Артиллерийский исторический музей. В 1950 году вместе с коллекцией знамен оно перешло в Государственный Эрмитаж. В Эрмитаже знамя реставрировали, а в декабре 2000-го — апреле 2001 года оно экспонировалось на выставке, посвященной 300-летию Российской гвардии.) Характерно, что «летосчисление» контрреволюционной организации ленинградские чекисты, как свидетельствуют материалы дела, вели с 1905 года — когда Семеновский полк был отправлен из столицы в Москву на подавление «первой русской революции».

Знамя лейб-гвардии Семеновского полка.

[Государственный Эрмитаж]

Арестованные «собирались по 3–4 человека из бывших семеновцев и вели разговоры, относящиеся к службе в Семеновском полку, касались продажи вещей, чтобы на вырученные деньги могли существовать… обсуждали текущий момент и вместе с этим разговаривали о семейной жизни»[774].

Они весьма подробно сообщали, что «принимали активное участие в расстреле рабочих», что им «приходилось бить солдат», что «дворники Москвы занимались уборкой улиц от крови»[775]. В «Исторической справке» по делу, являющейся весьма колоритным и содержательным источником по истории революции 1905 года, а также — по событиям 1919 года, когда полк, до того присягнувший советской власти и ставший полком охраны Петрограда, перешел на сторону Юденича, упоминается: «Из всех полков русской гвардии особой преданностью делу монархии отличался Семеновский полк»[776]. Собственно, именно переход к Юденичу логично трактуется следствием как антисоветский шаг, а возвращение офицеров после ликвидации армии Юденича в Петроград — небезосновательно вызывает сомнения в лояльности вернувшихся. На встречи семеновцев в Ленинграде ОГПУ закономерно смотрит как на сборища контрреволюционеров[777]. «Единым устремлением всего офицерства являлось — свержение Советской власти. После расформирования полка никто из офицеров не верил в его несуществование (речь идет о 1918 г.). Для успешной борьбы с советской властью офицерство объединилось во внутриполковую к/р организацию… Во главе организации стоял штаб, который руководил всей преступной деятельностью офицеров Семеновского и других полков»[778].

Следователь подчеркивает наличие «отягчающих обстоятельств»: «Все члены к/р группировки являются бывшими людьми. По социальному происхождению в большинстве своем дворяне; по убеждениям — монархисты»[779]. По версии следствия, в период Гражданской войны «к/р группировка, объединяющая офицеров Семеновского полка, ставила своей целью:

1. Разгром Советской власти путем организованного выступления вооруженного офицерства.

2. Ведение вербовки кадрового офицерства на юго-восток с прямым указанием — вступить в белогвардейские отряды.

3. Организация восстаний в тылу.

Вся проводимая к/р работа находилась в полном согласовании с монархистами, находящимися за границей»[780].

Протокол допроса Я.Я. Сиверса по «Семеновскому делу». 24 ноября 1930.

[Архив УФСБ по СПб и ЛО]

Протокол допроса Н.В. Лобановского по «Семеновскому делу». 3 декабря 1930.

[Архив УФСБ по СПб и ЛО]

Наличия контрреволюционной полковой организации и своего участия в ней никто из арестованных офицеров не отрицал[781]. Следует отметить, что сам стиль и ход дознания и даже жанр общения, равно как тексты документов (показаний и допросов), весьма отличались от традиционных к тому времени косноязычных шаблонных формулировок и «почерка» следственных дел. Здесь, скорее, можно увидеть поединок равных идеологических противников, но — с предрешенным финалом.

В документах есть яркие штрихи к «портрету» полка, в течение Гражданской войны неоднократно менявшего хозяев. «План измены рабочему классу с успехом выполнен. По прибытии на театр военных действий офицеры заранее приготовили погоны, знаки отличия, с развернутым знаменем под полковым маршем перешли на сторону Юденича. После расстрела, учиненного над командным составом — коммунистами, полк сразу перешел в наступление против Красной Армии»[782]. С окончательной ликвидацией армии Юденича офицеры приступили к продаже имущества полка, и на вырученные деньги часть из них занялась торговлей, а впоследствии вернулась в СССР[783].

По приезде в Россию они устроились на работу в артели, на заводы, «для возобновления к/р деятельности примкнули к к/р группировке Семеновцев, оставшихся в СССР»[784]. Контрреволюционная деятельность семеновцев, «начавшаяся с первых дней существования Советской власти, не прекратилась» — ОГПУ исходило из этого как из непреложного факта, доказанного самой историей полка и послереволюционным «послужным списком» его офицеров. «До дня ареста оставшиеся бывшие генералы и полковники, а частично и нижние чины полка собирались и обсуждали вопросы антисоветского порядка. Будучи по убеждению монархистами, они были твердо уверены в неизбежном падении Советской власти… Делились воспоминаниями о прошлом полка, разбирали текущие политические события под углом недовольства… Потеряв имевшиеся права с Революцией, чувствовали тягость советской власти»[785].

Обвинительное заключение по «Семеновскому делу». Апрель 1931.

[Архив УФСБ по СПб и ЛО]

Этих обстоятельств вкупе с упоминавшимися выше «вещдоками» оказалось более чем достаточно для рассмотрения дела и вынесения приговора во внесудебном порядке. Единственный офицер-семеновец, который не проходил по делу даже в качестве свидетеля, — командующий войсками Ленинградского военного округа М.Н. Тухачевский. Можно лишь догадываться, что чувствовал он, когда арестовывали его однополчан и когда газеты сообщили о приговоре. 23 апреля 1931 года на заседании Особого совещания при Коллегии ОГПУ 11 человек были приговорены по статье 58–11 к «высшей мере социальной защиты» — расстрелу, четверо — к 10 годам в концлагере, еще пятеро — к 5 годам в концлагере, один из арестованных освобожден[786] (реабилитированы они 1 марта 1989 года постановлением Президиума Ленинградского городского суда «за отсутствием состава преступления»)[787].

Обзорная справка о деятельности лейб-гвардии Семеновского полка из «Семеновского дела». 1931.

[Архив УФСБ по СПб и ЛО]

Пристальное внимание к офицерам в этот период отнюдь не случайно. Общий социальный кризис, охвативший СССР в 1929–1931 годах, усугубленный коллективизацией, обострил во властных структурах опасение за лояльность определенных социальных слоев. Наибольшую опасность, согласно выводам ОГПУ, представляли не только широкие слои крестьянства, из которых комплектовался так называемый переменный состав РККА, но особенно бывшие кадровые офицеры, служившие в Красной армии. В начале 1930 года ОГПУ провело операцию «Весна», в результате которой было арестовано более 3 тысяч бывших военспецов и которая стала логическим завершением агентурного дела «Генштабисты». В 1930–1931 годах репрессиям, выразившимся в арестах, заключении на более или менее длительный срок в тюрьмы и концлагеря, расстрелах, подверглись многие достаточно известные, весьма авторитетные в годы Гражданской войны и в 1920-е годы «военспецы-генштабисты»[788]. В их число вошли А. Снесарев, А. Свечин, В. Ольдерогге, А. Верховский — соратники Тухачевского. То, что его самого дело «Весна» миновало, казалось чудом.

(В феврале 1931 года, когда еще шел «семеновский» процесс, арестовали тестя Тухачевского, бывшего полковника царской армии Е.К. Гриневича. «60 лет, родился в августе 1971 г. Образование: среднее и военное, — говорится в анкете арестованного. — Демобилизован, в последнее время счетовод. В старой армии командовал полком. Недвижимым имуществом не владел. По март 1918 г. — в старой армии, с марта 1918 — в Красной Армии и все остальное время до 1928 г. С 1928 г. в артели “Печать-штамп”»[789]. Виновным Гриневич себя не признал, был выслан в Западную Сибирь на три года. Реабилитирован только в 1989 году.)[790]

Один из самых ярких сюжетов ленинградского периода жизни Тухачевского — дружба с Д. Д. Шостаковичем. Познакомились они еще в Москве, в 1925 году — шла подготовка к Международному конкурсу им. Шопена; Шостакович был участником отборочных туров, Тухачевский — слушателем.

Тесть М.Н. Тухачевского Е.К. Гриневич. Тюремное фото. 1931.

[ЦА ФСБ РФ]

«Первое, что поразило меня в Михаиле Николаевиче, — вспоминал композитор, — его чуткость, его искренняя тревога о судьбе товарища. Помню неожиданный вызов к командующему Ленинградским военным округом Шапошникову [Шапошников был командующим ЛВО до Тухачевского. — Ю.К.]. Ему, оказывается, звонил из Москвы Тухачевский. Михаилу Николаевичу стало известно о моих материальных затруднениях»[791]. Больной туберкулезом Шостакович вынужден был работать тапером в кинотеатрах. Благодаря звонку Тухачевского Шостаковичу предложили написать симфонию к 10-летию Октября. После ее исполнения в Большом зале Ленинградской филармонии он получил признание как композитор.

«Я был начинающим музыкантом, он — известным полководцем. Но ни это, ни разница в возрасте не помешали нашей дружбе, которая продолжалась более десяти лет и оборвалась с трагической гибелью Тухачевского»[792], — свидетельствовал Шостакович. «Михаил Николаевич удивительно располагал к себе… Даже впервые встретившись с ним, человек чувствовал себя словно давний знакомый, легко и свободно»[793]. Шостакович проигрывал ему свои сочинения — «он был тонким и требовательным слушателем». В Российском государственном военном архиве сохранились списки литературы, выбранной командующим ЛВО в распределителе Книгоцентра для собственного чтения. Вот только один из этих списков, приходивших в округ несколько раз в год: «Экономика современной Франции» А. Романского, «Галицийская жакерия» Бруно Ясенского, «Командарм–2» И. Сельвинского, «Подпоручик Киже» Ю. Тынянова, «Человек бежит по снегу» Н. Вагнера, «Проект реформы правописания» и др.[794]

Возвращение Тухачевского в Москву в 1931 году казалось триумфальным. В 38 лет он стал заместителем наркома обороны и начальником вооружений. Все как будто уже сбывалось, и все еще было впереди… В 1931 году Тухачевский возглавил созданную по решению РВС СССР Комиссию по использованию опыта командированных в Германию групп. Для обобщения этого опыта были изданы труды о маневрах рейхсвера в 1927 году и о летней учебе немецких военных в 1928 году, работа о тактической подготовке германской армии в 1928–1930 годах, большой труд об оперативной подготовке рейхсвера; выпущено пять брошюр (в 1928–1929 годах) по тактическим, оперативным и снабженческим играм рейхсвера. Кроме того, в «Информационном сборнике» Разведупра в 1926–1931 годах вышло 300 статей и заметок по Германии, большей частью на основе материалов этих групп. Все они использовались в различных лекционных курсах Военной академии.

Как информировал новый начальник Штаба РККА Егоров Реввоенсовет СССР 15 августа 1931 года, план работы Военной академии на 1930/1931 год «по всем признакам построен на учете опыта и позаимствован у Германской Военной Академии»[795]. Полковник Э. Кёстринг — военный атташе Германии в Москве — в 1931 году согласился с этой точкой зрения: «Наши взгляды и методы проходят красной нитью через их взгляды и методы»[796].

В ноябре 1931 года в СССР с официальным визитом прибыл новый начальник штаба рейхсвера генерал Адам. 11 ноября 1931 года на обеде в его честь в Кремле, беседуя с немецким послом в СССР Дирксеном, Тухачевский сказал: «Рейхсвер — учитель Красной Армии в трудное время… Мы не забудем, что рейхсвер в период восстановления Красной Армии оказал ей решающую поддержку»[797].

К.Е. Ворошилов, М.Н. Тухачевский, А.И. Егоров приветствуют войска во время первомайского парада на Красной площади. 1 мая 1932.

[РГАСПИ]

В 1932 году обмен программами прошел в последний раз… В сентябре осенние маневры во Франкфурте-на-Одере, где присутствовали 15 иностранных военных делегаций, посетил Тухачевский… Цель маневров состояла в разработке способов вооруженной борьбы в случае войны с Польшей, которая, «используя незащищенную границу с Силезией», имела, по условиям франкфуртской игры, возможность вторгнуться в Германию большими силами по широкому фронту и создать непосредственную угрозу Берлину. Маневрам придавалось большое политическое значение, и в них задействовали все руководство рейхсвера. Их посетил даже лично президент Германии фельдмаршал Пауль фон Гинденбург, давший «вводную» участникам. Тогда же Тухачевский был представлен Гинденбургу.

31 июля 1932 года на выборах в германский парламент руководимая Гитлером НСДАП еще больше укрепила свои позиции, получив 13,73 млн голосов и став, таким образом, сильнейшей фракцией в рейхстаге (230 депутатов). Последний вояж красных командиров в Германию на обучение состоялся в декабре 1932 года. В 1931–1932 годах Тухачевский начал работу над книгой «Новые вопросы войны». (Книга так и осталась незавершенной. Лишь небольшой ее фрагмент увидел свет, да и то уже в хрущевское время — в 1962 году в «Военно-историческом журнале».) Тухачевский рассуждал о проблемах дальнейшего развития советских вооруженных сил и военного искусства. В предисловии к монографии он писал: «Весьма возможно, многим покажется, что я в этой книге забегаю слишком вперед, но, тем не менее, это будет своего рода обманом зрения. Человек нелегко отделывается от привычных представлений, но теоретическая работа, базируясь на техническом развитии и социалистическом строительстве, упорно выдвигает новые формы»[798]. Тухачевский выступал за необходимость «уметь найти соответствующее место новым техническим средствам, обеспечить необходимый масштаб вооружения ими и найти наиболее подходящие, наиболее эффективные формы боя и операций»[799]. В труде дается подробная характеристика таких средств вооруженной борьбы, как авиация, танки, радио– и телемеханика, рассматриваются вопросы обучения и управления войсками. Маршал И.С. Конев вспоминал: «Тухачевский — человек даровитый, сильный, волевой, теоретически хорошо подкованный. Это его достоинства. К его недостаткам принадлежал известный налет авантюризма…»[800]

Являясь начальником вооружений РККА, Тухачевский не только направлял деятельность конструкторских и научно-исследовательских учреждений, но и глубоко вникал в их технические разработки, присутствовал на испытаниях новой военной техники и поддерживал связь со многими ведущими конструкторами и испытателями. За два с лишним десятилетия до первого полета в космос он, с детства увлекавшийся астрономией, проявлял профессиональный интерес к этой сфере. «Несмотря на то, что полеты в стратосфере находятся в стадии первоначальных опытов, — писал Тухачевский, — не подлежит никакому сомнению, что решение этой проблемы не за горами»[801]. В 1932 году он поставил начальнику ВВС Я.И. Алкснису задачу: «Ко времени полетов на стратосферных самолетах надо уже изучить стратосферу. В срочном порядке представьте Ваши соображения об организации этого дела»[802]. В октябре 1933 года состоялся первый полет на стратостате «СССР».

Начальник штаба Красной армии А.И. Егоров, нарком обороны К.Е. Ворошилов, генеральный секретарь ЦК ВКП(б) И.В. Сталин, зам. наркома по военным и морским делам М.Н. Тухачевский, председатель ЦИК Абхазии Н.А. Лакоба на юге. 1933.

[РГАСПИ]

В 1932 году Тухачевский выдвинул идею строительства самолета-штурмовика, воплощенную в жизнь авиаконструктором С.В. Ильюшиным, создавшим знаменитый Ил–2. Тогда же он поддержал предложение С.П. Королева об организации специального института для проведения исследований в области реактивного самолете– и ракетостроения[803]. Еще в ноябре 1932 года Тухачевский активно «продвигал» разработки по конструированию ракетных двигателей на жидком топливе. Реактивный научно-исследовательский институт под руководством И.Т. Клейменова, курировавшийся замнаркома обороны, начал работать уже в сентябре 1933 года. Важное место в будущей войне Тухачевский отводил радиотехнике, которую считал не только средством связи, но и способом управления механизмами на расстоянии[804]. Потому он энергично поддержал талантливого инженера П.К. Ощепкова, собравшего в середине 1934 года экспериментальную установку для радиообнаружения самолетов. По инициативе начальника вооружений тема «Проблема радиообнаружения самолетов» была внесена в план работы Наркомата обороны[805].

Уже в середине 1934 года Советский Союз имел опытные электромагнитные станции. 7 октября 1934 года Тухачевский обратился с письмом к первому секретарю Ленинградского обкома партии С.М. Кирову, которого отлично знал по работе в ЛВС:

Секретарю ЦК ВКП(б) тов. Кирову.

Уважаемый Сергей Миронович!

Проведенные опыты по обнаружению самолетов с помощью электромагнитного луча подтвердили правильность положенного в основу принципа. Итоги проведенной научно-исследовательской работы в этой части делают возможным приступить к сооружению опытной разведывательной станции ПВО, обслуживающей обнаружение самолетов в условиях плохой видимости, ночью, а также на больших высотах (до 10 тыс. метров и выше) и дальности (до 50–200 км). Ввиду крайней актуальности для современной противовоздушной обороны развития названного вопроса очень прошу Вас не отказать помочь инженеру-изобретателю тов. Ощепкову в продвижении и всемерном ускорении его заказов на ленинградских заводах… Более детально вопрос Вам доложит тов. Ощепков в Ленинграде.

Таким образом, СССР стал первооткрывателем крупного военного изобретения XX века — радиолокации. (В Военно-воздушной академии РККА им. Н.Е. Жуковского была даже учреждена «премия имени заместителя Народного Комиссара Обороны Маршала Советского Союза Михаила Николаевича Тухачевского за выдающуюся научно-исследовательскую работу в любой области техники, дающую решение новых научно-технических проблем»[807].)

«В середине 30-х годов Красная Армия как с точки зрения организационной, так и количественной, бесспорно, была сильнейшей в мире. В ней насчитывалось около 1,5 млн солдат и офицеров, до 5 тыс. танков и свыше 6 тыс. самолетов»[808]. Вопросы вооружения всегда являлись для Тухачевского предметом практической подготовки к войне, а не абстрактного усиления государственной мощи. Но если в 1920-е годы эта «подготовка» означала для него реализацию стремления к милитаризованному «экспорту революции» — захвату новых территорий, то теперь у Тухачевского имелись более чем когда-либо веские основания для тревоги за суверенность границ собственного государства. М. Цайдлер в монографии «Рейхсвер и Красная армия, 1920–1933» обращает внимание на то, что уже в конце октября 1933 года на дипломатическом рауте Тухачевский говорил об изменении советской линии в отношениях с Германией, и в частности — о свертывании советско-немецких военных школ и баз, «после того как Советский Союз убедился в том, что немецкое правительство взяло враждебный Советскому Союзу политический курс»[809]. Тогда же Тухачевский сказал немецкому послу Ф. фон Твардовски: «Если начнется война между Германией и СССР, это будет страшнейшим несчастьем для обоих народов. Тогда Германия не будет иметь перед собой прежнюю Россию. Красная Армия многому научилась и многое наработала»[810].

21 февраля 1933 года постановлением ЦИК СССР Тухачевский был награжден орденом Ленина «за исключительные личные заслуги перед революцией в деле организации обороны Союза ССР на внешних и внутренних фронтах в период гражданской войны и последующие организационные мероприятия по укреплению мощи РККА».

В 1934 году Тухачевский написал работу «Характер пограничных операций», посвященную проблемам мобилизации и стратегического развертывания, ведения приграничного сражения. Подводя итог своим размышлениям, он отмечал: «Утешать себя тем, что наши возможные противники медленно перестраиваются по-новому, не следует. Противник может перестроиться внезапно и неожиданно. Лучше самим предупредить врагов. Лучше поменьше делать ошибок, чем на ошибках учиться»[811]. Эта работа впервые увидела свет только в 1964 году. В ноябре 1934 года Тухачевский поручил Я.И. Алкснису подготовить предложения «О дальнейшем полете Р–5 с дозаправкой в воздухе»[812]. Впервые такая дозаправка была осуществлена в 1933 году и впоследствии нашла широкое применение в авиации.

М.Н. Тухачевский за трибуной на XVII съезде ВКП(б). Февраль 1934.

[РГАСПИ]

Для советского военного руководства провозглашение открытой ремилитаризации Германии, освободившейся от «версальских пут» и заключившей с Польшей пакт о неприменении насилия, означало необходимость серьезного пересмотра плана войны на Западе. При поддержке Тухачевского командующий Белорусским военным округом Н.П. Уборевич в феврале 1935 года предложил внести в него изменения, исходя из того, что главную опасность для СССР отныне представляют Германия и Польша, которых поддержит Финляндия. Тухачевский считал, что «основной нашей стратегической задачей» остается разгром Польши, которая будет опираться на Германию. Тухачевский и его сторонники получили поддержку Кремля, а начальник Штаба РККА Егоров был вынужден признать недостаточность сделанных ранее приготовлений[813].

В сентябре 1935 года введены знаки различия и воинские звания для командного состава. Офицеры в звании майора и выше отныне были неподсудны гражданскому суду. Политическим руководителям вменялось в обязанность сдать экзамены по военному делу. Вершиной военной профессии стало звание Маршала Советского Союза, которое в ноябре 1935 года присвоили пятерым: Блюхеру, Егорову, Тухачевскому и, конечно, Буденному и Ворошилову.

Первые Маршалы Советского Союза: М.Н. Тухачевский (расстрелян в 1937 г.), С.М. Буденный, К.Е. Ворошилов, В.К. Блюхер (умер в заключении в 1938 г.), А.И. Егоров (расстрелян в 1939 г.). Январь 1936.

[РГАСПИ]

Статья Тухачевского «Военные планы нынешней Германии», опубликованная в «Правде» 29 марта 1935 года — дипломатическая превентивная мера Советского Союза. Даже после правки Сталина текст выглядел весьма жестко. (Сталин смикшировал некоторые акценты: например, изменил первоначальное название статьи «Военные планы Гитлера».)

В статье отмечалось: «Придя в январе 1933-го года к власти, Гитлер заявил, что ему потребуются четыре года для уничтожения кризиса и безработицы в Германии. Эта национал-социалистическая демагогия так и осталась пустой демагогией. Зато, как теперь становится ясным, за этим демагогическим планом скрывался другой, гораздо более реальный, четырехлетний план создания гигантских вооруженных сил. На самом деле, уже на второй год власти национал-социалистов число дивизий, разрешенных Германии Версальским договором, было утроено, достигнув 21-й. Была создана, запрещенная тем же договором, военная авиация. Германская военная промышленность практически вступила на путь все прогрессирующей мобилизации. Возможная продукция мобилизованной германской военной промышленности общеизвестна. В один-два года она может вооружить армию, какая была у кайзера к концу империалистической войны. Практическим завершением этой программы является объявленный национал-социалистическим правительством закон о всеобщей воинской повинности и о сформировании 36 дивизий мирного времени. Таким образом, уже на третий год власти Гитлера вооруженные силы Германии, только сухопутные, достигают мощности довоенной Германии, если учесть, что мобилизационное развертывание в Германии теперь производят утроением, а не удвоением (из 7 дивизий развернуты 21). Наличие сильной авиации делает эту армию еще более сильной»[814].

Тухачевский детально, ссылаясь помимо собственных выкладок на немецкие (Людендорф, Неринг, Мецш, Кохенгаузен и — Гитлер), французские (Петен) и английские (колумнист «Санди тайме» под псевдонимом «Скрутейтор») источники, анализировал перспективы немецкой милитаризации. Он делал однозначный вывод: «Стратегическая цель сильно вооруженного государства заключается в перенесении военных действий на территорию противника, чтобы с самого начала войны расстроить его военную организацию… В настоящее время можно представить себе войну, внезапно начавшуюся приемами, способными уничтожить первый эшелон военных сил противника, дезорганизующими его мобилизацию и разрушающими жизненные центры его мощи… Итак, Германия организует громадные вооруженные силы и в первую очередь готовит те из них, которые могут составить могучую армию вторжения»[815].

Завершал статью Тухачевский так: «Неистовая, исступленная политика германского национал-социализма толкает мир в новую войну. Но в этой своей неистовой милитаристской политике национал-социализм наталкивается на твердую политику мира Советского Союза». Эти два предложения Сталин вычеркнул, и статья увидела свет без них[816].

М.Н. Тухачевский. Открытка. 1935.

[ЦА ФСБ РФ]

В 1935 году были окончательно сформированы взгляды советского политического руководства на новейшую военную историю. В этом отношении интересен документ, опубликованный к 18-летию Красной армии в журнале «Пропагандист РККА», — руководство к действию для политработников. Это — «краткий курс» истории Гражданской войны, на основе которого преподавателям и политработникам вменялось в обязанность проводить занятия с младшим комсоставом и рядовыми:

«Красная Армия — детище пролетарской революции. […] Вдохновителями, организаторами побед Красной Армии были Ленин и Сталин.

Гений Ленина обеспечил победу молодой, еще не окрепшей Советской страны над мировой контрреволюцией.

Товарищ Сталин ковал победу на всех решающих и наиболее ответственных фронтах гражданской войны.

[…] Беседуя о годовщине Красной Армии, агитатор должен рассказать о том, как товарищ Сталин… подготовил разгром Колчака и разгром интервентов на севере; как товарищ Сталин предотвратил падение Петрограда; как товарищ Сталин спас Москву от вторжения армий Деникина и своим гениальным стратегическим планом обеспечил разгром деникинщины; как на юго-западном фронте возглавляемые товарищем Сталиным красные войска освободили территорию советской Украины от белополяков и подошли к стенам Львова, как благодаря стратегическому плану товарища Сталина был разгромлен Врангель»[817].

Как выходили из положения лекторы, вынужденные отрабатывать такие мифологемы, чем иллюстрировали они процитированные тезисы, чем подтверждали предписанные постулаты? Это побуждало к созданию фальшивок — документы, в лучшем случае упрятанные в спецхран, подменялись заказными мемуарами «верных» лжецов. Ведь еще живы были не только свидетели реальных событий, были живы их участники.

Ворошилова Тухачевский презирал откровенно, не считая нужным скрывать это. Весьма симптоматичный эпизод приводит в своих воспоминаниях маршал Жуков. Шла разработка нового Боевого устава: «Нужно сказать, что Ворошилов, тогдашний нарком, в этой роли был человеком малокомпетентным. Он так до конца и остался дилетантом в военных вопросах и никогда не знал их глубоко и серьезно. Однако занимал высокое положение, был популярен, имел претензии считать себя вполне военным и глубоко знающим военные вопросы человеком. А практически значительная часть работы в наркомате лежала в то время на Тухачевском, действительно являвшемся военным специалистом. У них бывали стычки с Ворошиловым и вообще существовали неприязненные отношения…»

«Во время разработки Устава помню такой эпизод, — продолжал Жуков. — При всем своем спокойствии, Тухачевский умел проявлять твердость и давать отпор, когда считал это необходимым. Тухачевский как председатель комиссии по Уставу докладывал Ворошилову как наркому. Я присутствовал при этом. И Ворошилов по какому-то из пунктов, уже не помню сейчас по какому, стал высказывать недовольство и предлагать что-то, не шедшее к делу. Тухачевский, выслушав его, сказал своим обычным, спокойным голосом:

— Товарищ нарком, комиссия не может принять ваших поправок.

— Почему? — спросил Ворошилов.

— Потому что ваши поправки являются некомпетентными, товарищ нарком»[818].

Взаимная «любовь» после таких стычек крепла. Ворошилов Тухачевского ненавидел как «барчонка», как высокомерного опасного «чужака».

Снобизм Тухачевского замечали не только его недруги, но и те, кто искренне уважал его: «Он казался всегда несколько самоуверенным, надменным, но то было сознание силы, привычка молниеносно решать, отвечая за других, предельная собранность и организованность… Маршал не убегал от встречного взгляда и отвечал собеседнику резко, прямо, как бы скрещивая с ним шпаги на бой или мир», — вспоминала Галина Серебрякова, которую связывало с Тухачевским чувство нежнейшей симпатии[819].

Г.К. Жуков считал, что «у него был глубокий, спокойный и аналитический ум», однако «ему была свойственна некоторая барственность, небрежение к черновой, повседневной работе. В этом сказывалось его происхождение и воспитание…»[820]

Ворошилов небезосновательно полагал к тому же, что Тухачевский хочет занять место наркома.

Видеть Тухачевского на посту наркома предпочли бы многие профессиональные военные, уставшие от неотесанных «конников» во главе армии. В этом смысле маршал несомненно имел свое «лобби». Знал об этом и Сталин, а зная, не мог быть уверенным, что кресло наркома обороны — наивысший пост, на который не сегодня завтра станет претендовать самый молодой в мире маршал. Но пока Сталин делал выводы, не спеша выдавать их на-гора. Пока Тухачевский — на пике карьеры, облечен он и политическим доверием. В 1936 году его даже назначили в комиссию по доработке сталинской конституции. Пока…

Тухачевский сохранил дружескую привязанность к тем, с кем судьба свела его в начале жизненного пути. Так, например, он помог своему давнему приятелю-семеновцу А.А. Типольту (служившему в его штабе в Гражданскую). Типольта, как человека с неблагонадежным происхождением (дворянин, да еще и барон), после убийства Кирова должны были выслать в Казахстан. Благодаря вмешательству маршала его не тронули. Еще один ностальгический штрих. С несомненным риском для своей репутации он помог и сестре товарища по полку П.А. Купреянова, погибшего во время того же ночного боя, в котором сам Тухачевский попал в плен, выехать из России в Германию, где жили ее родственники[821]. Не меньший риск — принять у себя дома опального Шостаковича, только что получившего от «Правды» разгромную рецензию «Сумбур вместо музыки».

Н.Е. Тухачевская (Гриневич) с дочерью Светланой.

[ЦА ФСБ РФ]

М.Н. Тухачевский с Н.Е. Тухачевской. 1935.

[Семейная коллекция Н.А. Тухачевского]

У него был приятный дом. «…Михаил Николаевич и Нина Евгеньевна умели создать обстановку непринужденности. У них каждый чувствовал себя легко, свободно, мог откровенно высказать свои мысли, не боясь, что его прервут или обидят», — делилась своими воспоминаниями подруга семьи Л.В. Гусева[822]. У Тухачевских часто устраивались музыкальные вечера.

«У Михаила Николаевича я познакомился с великолепным музыкантом Николаем Сергеевичем Жиляевым, которого считаю одним из своих учителей, — вспоминал Д.Д. Шостакович. — К Жиляеву Тухачевский относился с огромным уважением, но это не препятствовало, однако, их бурным спорам.

Часто мы встречались втроем. Обычно я играл что-нибудь новое, а Николай Сергеевич и Михаил Николаевич внимательно слушали и затем высказывали свои соображения.

Иногда диаметрально противоположные. Надо ли говорить о том, как были полезны для меня, молодого композитора, эти оценки и споры!

Каждую свободную минуту — а такие у Михаила Николаевича случались не часто — он старался проводить за городом, в лесу. Порой мы выезжали и, прогуливаясь, больше всего беседовали о музыке.

Меня восхищала уравновешенность Михаила Николаевича. Он не раздражался, не повышал голоса, даже если не был согласен с собеседником… Подкупали его демократизм, внимательность, деликатность… Огромная культура, широкая образованность Тухачевского не подавляли собеседника, а, наоборот, делали разговор живым, увлекательно интересным…

Сейчас мне уже много лет, и нередко посещает мысль о том, что следует приняться за воспоминания, рассказать о людях, сыгравших определенную роль в моей жизни, в моей музыкальной судьбе. Одним из первых среди них был Михаил Николаевич Тухачевский»[823].

В Москве в этот период стал складываться новый общий подход в отношении стран Восточной и Центральной Европы. Восстановление всеобщей воинской повинности в Германии в марте 1935 года дало мощный толчок советской дипломатии и военным приготовлениям. «До сих пор мы считали, — констатировал заведующий 2-м Западным отделом НКИД Д. Штерн, — что Германия будет выжидать военного взрыва на Д[альнем] Востоке и лишь потом постарается его использовать. Мне кажется, что вскоре создастся положение, когда Германия… попытается сама перенять инициативу в смысле осуществления военного передела карты Европы»[824].

Новая программа подготовки к войне, представленная советским Генштабом в апреле 1935 года, исходила из утверждения: «Явно выявившийся немецко-польский блок, направленный в первую очередь против нас, и большой рост вооружений во всем буржуазном лагере делают западный театр вновь в качестве актуального фронта»[825]. Решения, принятые Комиссией обороны и Политбюро ЦК ВКП(б) в апреле – мае 1935 года, фактически означали вступление Советского Союза в предмобилизационный период.

К 1936 году агрессивный тон и намерения в отношении Советского Союза стали не просто главенствующими, а единственными внутри партийно-правительственной верхушки рейха. К тому моменту Тухачевский воспринимался партийным руководством как военный стратег номер один. Не случайно именно ему было поручено выступить на 2-й сессии ЦИК Союза ССР с программным докладом, посвященным задачам обороны СССР. Вот квинтэссенция доклада:

«Германия усиленно вооружает не только свои стрелковые и кавалерийские соединения, но и создает могущественные танковые силы. В соответствии с данными о производстве орудий и некоторыми другими, имеющими место в мировой печати, мы можем ожидать производства в Германии не менее 200 танков в месяц.

Программа развития 12 корпусов и 36 дивизий осуществляется бешеными темпами и гораздо быстрее, чем это было задумано…

Не менее интенсивная подготовка… ведется в области использования автомобильного транспорта. Во-первых, она идет по линии создания автострад. Автострада — это такое совершенное шоссе, которое не имеет переездов и дает громадные возможности для бесперебойных и беспрепятственных перевозок. По плану строительства в ближайшие годы должно быть построено 7 тыс. км автострад. Три магистрали пойдут с запада на восток…

После соглашения о морских вооружениях Великобритании и Германии последняя закладывает большое количество кораблей, и в 1937 г. ее морской флот должен увеличиться по сравнению с 1935 г. в два раза. Но это будет лишь половина того, что предусмотрено программой.

Особенно обращает на себя внимание то, что Германия строит теперь такие корабли, которые ей раньше были запрещены Версальским договором…

Вот, товарищи, грандиозная подготовка германского милитаризма к войне на суше, в воздухе и на море, которая при наличии… национал-социалистских политических установок… не может не заставить нас по-серьезному взглянуть на защиту наших западных границ для создания необходимой степени обороны»[826].

Тухачевский предельно внятен: «Германия фактически превращена сейчас в военный лагерь… Необходимо… обратить внимание на то, что эта вооруженная сила содержится в очень больших кадрах, а это говорит о том, что германская армия будет постоянно готова к производству неожиданных вторжений. Ее мобилизационная готовность очень велика»[827].

В январе 1936 года Тухачевский вошел в состав советской делегации на похоронах английского короля Георга V. 23 января 1936 года, непосредственно перед отъездом в Лондон и Париж, он побывал на приеме у Сталина, на котором присутствовали также нарком обороны СССР К.Е. Ворошилов, председатель СНК СССР В.М. Молотов, нарком внутренних дел СССР Г.Г. Ягода, начальник Иностранного отдела ГУГБ НКВД А.А. Слуцкий, зам. наркома иностранных дел СССР Н.Н. Крестинский[828]. Не считая Сталина и Тухачевского, отправлявшегося в заграничную поездку, а также Молотова и Ворошилова, самых доверенных соратников Сталина, присутствовал именно Крестинский, а не нарком иностранных дел СССР М.М. Литвинов. Прогермански настроенный Крестинский являлся главным специалистом по советско-германским отношениям. С 1921 и до 1929 года он работал советским полпредом в Германии, в силу чего располагал там, в частности в Берлине, весьма обширными и густыми официальными и неофициальными, в том числе личными, связями. Это значило, что зарубежная «миссия» Тухачевского предполагала не только реализацию официальной цели визита — переговоры с политическими и военными представителями Англии и Франции, но и переговоры с представителями правящей политической и военной элиты Германии. В таком случае остановки Тухачевского в Берлине не были случайными или неожиданными для узкого круга советского руководства, включая прежде всего Сталина[829].

Замнаркома обороны маршал М.Н. Тухачевский, командующий войсками Харьковского военного округа командарм 1-го ранга Дубовой и командующий войсками Московского военного округа командарм 1-го ранга Белов во время маневров войск Московского военного округа. Сентябрь 1936.

[РГАСПИ]

Присутствие на совещании руководителя НКВД Ягоды и начальника Иностранного отдела ГУГБ НКВД Слуцкого свидетельствовало о том, что в ходе своей «миссии» Тухачевскому предстояло действовать не только по официальным дипломатическим и военно-дипломатическим каналам, но и по неофициальным, конспиративным, контролируемым НКВД. Таким образом, всякого рода возможные контакты Тухачевского с лично знакомыми ему за рубежом персонами, очевидно, предусматривались во время его «миссии»[830].

26 января 1936 года Тухачевский вместе с Литвиновым прибыл в Лондон. Официальная цель визита — участие в похоронах Георга V: Литвинов представлял советское правительство, Тухачевский — Красную армию. В британском истеблишменте господствовало весьма скептическое отношение к советской военной элите, к руководству Красной армии. В английских политических и военных кругах практически ничего не знали о советском генералитете. Отношение к нему как к сброду «партизанских атаманов», храбрых, но малообразованных в военном отношении, сложившееся еще в пору Гражданской войны, оставалось, в сущности, неизменным и к середине 1930-х годов. «Лишь в феврале 1934 года, — вспоминал посол СССР в Великобритании И.М. Майский, — когда общая атмосфера англо-советских отношений начала смягчаться, британское военное ведомство вынуждено было “пойти на уступки”. Между СССР и Англией наконец было заключено соглашение об обмене представителями вооруженных сил. В конце 1934 или в начале 1935 года в Лондон прибыл первый военный атташе СССР Витовт Казимирович Путна. Человек талантливый и энергичный, он сразу принялся за дело. Но старые традиции постоянно давали себя знать: к советскому атташе относились настороженно»[831].

Начиная с января 1935 года стало заметно, как в советской пропаганде проводится популяризация Тухачевского, рассчитанная, разумеется, не только на «внутреннее», но, в гораздо большей мере, на «внешнее» потребление. Советское руководство стремилось представить своим новым западным «демократическим» партнерам вполне для них респектабельную и близкую по духу и воспитанию фигуру Тухачевского.

Тухачевский занимал по номенклатуре должностей в высшем военном руководстве СССР 3-е место. Дело не только в том, что фактически его давно и в СССР, и за рубежом признали неформальным «лидером» Красной армии (это обстоятельство уже годом позже станет для него фатальным). Бывший офицер императорской гвардии из старинного дворянского рода, свободно говоривший по-французски (тогдашний язык светского и дипломатического общения) и по-немецки, отличавшийся изысканными манерами, умением держаться и поддерживать светское общение, Тухачевский должен был послужить своего рода «рекламным образом» Красной армии для британского политического «бомонда».

Казалось, что своей личностью, в том числе и внешними данными, он в полной мере вызвал ожидаемый эффект в британском свете, среди политической и военной элиты[832]. «…Его появление в Лондоне произвело большое впечатление в английских военных и военно-политических кругах, — вспоминал И.М. Майский. — Сама внешность М.Н. Тухачевского не могла не импонировать: высокий, красивый, молодой (подумать только: маршал в 42 года!), с безупречными манерами и отличной выправкой, он оказался полной противоположностью тому, что столько лет твердили о большевистских командирах “медные каски”… Очень большую роль играло то, что Тухачевский умел разговаривать с иностранцами. Он держался с большим достоинством, но без всякой надменности. Это большое искусство, которое не каждому дано. Михаил Николаевич владел им в совершенстве. Часто наблюдая его на различных церемониях и приемах, я просто удивлялся, с каким самообладанием он представлял свою страну и свою армию перед людьми чуждого, капиталистического мира»[833].

Отражая впечатление не только представителей русской эмиграции, но и британской политической и военной элиты (прекрасно ее зная), бывший русский посол в Великобритании Е.В. Саблин делился своими впечатлениями с В.А. Маклаковым в письме от 1 февраля 1936 года: «Общее внимание привлекал к себе маршал Тухачевский. Он поразил всех своей выправкой и шагистикой. Литвинов вчера уехал, Тухачевский остался и поехал осматривать военные заводы. От этого осмотра англичане ожидают великие и богатые милости в виде заказов»[834][835]. Первые впечатления и политические импульсы британской стороны незамедлительно проявились в британской прессе. «…В момент отправки этого письма, — пересказывал и цитировал реакцию британской политической прессы на визит Тухачевского Саблин в письме Маклакову 2 февраля 1936 года, — читаю в газетах короткую заметку, быть может, внушенную, что: “неизбежно, что в результате постепенно увеличивающейся военной мощи Японии и увеличения вооруженных сил Германии значение России должно в значительной мере быть принято во внимание в Лондоне. Тем более что громадный российский рынок продолжает быть открытым для британской предприимчивости. В какую сторону вопрос должен разрешиться — очевидно ныне с особой ясностью”»[836].

Приглядываясь к английской военной промышленности, Тухачевский в общем продемонстрировал свой профессиональный интерес в соответствии с занимаемой им тогда должностью начальника вооружений РККА. Это обстоятельство еще более усилило внимание к маршалу, поскольку, как уже сказано выше, от осмотра заводов англичане ожидали «великие и богатые милости в виде заказов». Таким образом, маршал действовал по согласованию с кремлевским руководством, весьма рассчитывая на чувствительные свойства английской натуры, на меркантильный, торгово-промышленный интерес как надежный канал сближения с англичанами по военной линии. Впрочем, Тухачевского, как и его британских партнеров из руководства Военного министерства, занимали и сугубо военные вопросы[837].

Тухачевский нанес ряд визитов военным деятелям Англии, посетил военного министра, министра авиации, начальника штаба военно-морских сил[838]. Одним из его собеседников стал бывший начальник Генерального штаба британской армии генерал Джон Дилл[839].

Побывал Михаил Николаевич и у лорда Суинтона, стоявшего во главе авиации, и у военного министра Великобритании[840]. «Оставляя в стороне беседу Д. Купера с т. Тухачевским, — продолжает И.М. Майский, — которая носила специальный характер (затронуты были вопросы вооружения армий, система воздушной защиты Лондона и т. д.), остановлюсь только на моментах общеполитического характера, которые были затронуты в беседе моей с Д. Купером… Д. Купер задал т. Тухачевскому и мне ряд вопросов, касающихся размеров вооружения, техники и т. д. Красной армии. Состояние Красной армии его чрезвычайно интересует. При этом Д. Купер высказал мысль о том, что ему, пожалуй, следовало бы съездить в СССР самому посмотреть наши вооруженные силы»[841]. Поэтому в дальнейшем ходе беседы обсуждался уже вопрос о наиболее удобном времени для его визита в СССР. «Он стал спрашивать нас, — сообщал полпред, — какое время года для этого больше всего подходит. И я, и т. Тухачевский указали на 1 мая как наиболее подходящую дату. Д. Купер подумал и сказал: “Да, это, пожалуй, возможно. После Пасхи я буду занят по министерству значительно меньше, и тогда отлучка из Лондона в Москву будет для меня легче”. Однако твердого решения ехать в СССР у Д. Купера, видимо, еще нет. Возможно, что он еще не знает мнения своих коллег по кабинету по данному вопросу»[842].

Вряд ли отношение британской военной элиты к Красной армии и ее руководству изменилось кардинальным образом после визита Тухачевского и посещения британской военной делегацией осенних маневров 1936 года. Правильнее сказать, что она благодаря Тухачевскому начала проявлять интерес к советскому военному руководству, как и к армии в целом[843]. От миссии Литвинова — Тухачевского был получен и определенный практический результат. В мае 1936 года начались советско-английские переговоры о морских вооружениях, продолженные в декабре того же года, а затем в 1937 году[844].

Несмотря на то что поездка Тухачевского в Великобританию достигла некоторого эффекта, этот эффект можно расценить главным образом как начальный этап движения к дружественному сближению двух стран и двух армий. Само движение оказалось слишком медленным. Скепсис политических и военных кругов Англии в отношении Красной армии в целом и ее высшего комсостава в частности продолжал господствовать в их оценках.

Из Лондона Тухачевский направился в Париж. Один из эпизодов, вроде бы прошедших незаметно на фоне почти триумфального визита Тухачевского во Францию, ярко, подчас восторженно освещавшегося французской прессой, — статья в беломонархическом «Возрождении» от 13 февраля 1936 года под названием «Красный маршал: К пребыванию Тухачевского в Париже»[845]. Автор подписался одним инициалом — «А». Впрочем, всем было известно, что за этим инициалом скрывается заместитель главного редактора газеты Николай Николаевич Алексеев, часто публиковавшийся под псевдонимом «Али-баба». Появление этой статьи позволяет считать, что во время поездки на Запад Тухачевский допустил в своем поведении нечто такое, что вызвало в Москве серьезные подозрения, если не полную уверенность в его политической нелояльности[846].

В ходе визита Тухачевского во Францию начальник Генерального штаба французской армии генерал Морис Гамелен дал в его честь обед. «Будучи во время войны военнопленным в Германии, — вспоминал генерал, — он [Тухачевский] наладил там отношения с некоторыми французскими офицерами… Я пригласил некоторых из них на обед — это обеспечило очень непринужденную атмосферу»[847]. Как и 20 лет назад, Тухачевский вновь побывал в музее Родена, так запомнившемся ему в 1917 году. На сей раз маршал посетил и Лувр. В Париже явственно звучала ностальгическая нота: он встретился со своими товарищами по Ингольштадту, устроившими в его честь банкет. 20 товарищей по плену во главе с генералом Луи де Гойсом, почетным президентом Общества друзей IX форта, смогли увидеть своего русского приятеля.

«Мы тогда считали, что это продуманный шаг советской дипломатии. Газеты писали, какой фурор Тухачевский произвел на международном паркете и как уверенно, легко он сделал так, чтобы немцы выглядели плохо»[848], — это признание работавшей на Советский Союз немецкой разведчицы Рут фон Майенбург. Ее наблюдения верны — расчет советского правительства, посылавшего Тухачевского главным образом на неформальные переговоры с англичанами и французами об антигитлеровской коалиции, себя оправдал. «Тухачевский более чем кто-либо другой из советских полководцев ассоциировался с непобедимостью Красной Армии, — писала Майенбург и по-женски добавляла: — Он и внешне был совершенно блестящим явлением»[849].

В Париже, после переговоров с начальником французского Генштаба генералом Гамеленом, Тухачевский побывал на нескольких дипломатических раутах, встретился с советскими военными атташе. В Париж с ним приехал и В.К. Путна — военный атташе СССР в Великобритании. Из Москвы в Париж также прибыл командующий Белорусским военным округом И.П. Уборевич. Прощаясь с французами, Тухачевский очень серьезно сказал: «Страшный враг выстраивается перед нашими странами, враг, который за несколько лет получил в распоряжение могучую армию с ультрасовременным вооружением. Мы должны сделать все, чтобы подавить его прежде, чем он раздавит нас… Теперь перед нами Гитлер»[850].

Гитлер, выступая на партийном съезде НСДАП 14 сентября 1936 года, фактически объявил долгосрочный план действий: «Нет никаких сомнений в том, что национал-социализм везде и при любых обстоятельствах посадит большевизм в оборону, разобьет его и уничтожит. Мы идем навстречу большим историческим эпохам, в которых восторжествует не одно мудрствование, а мужество… Горе тому, кто не верит Адольфу Гитлеру»[851].

Дом, в котором жил М.Н. Тухачевский в период командования Ленинградским военным округом. Санкт-Петербург, Миллионная ул., 19.

Фотограф Е.А. Степанова. [Архив Е.А. Степановой]

Мемориальная доска в память о М.Н. Тухачевском на доме, в котором он жил в период командования Ленинградским военным округом.

Фотограф Е.А. Степанова. [Архив Е.А. Степановой]

В 1936 году по предложению Тухачевского Генштаб провел большую стратегическую военную игру, чтобы проработать меры и способы активного отражения нападения гитлеровской армии на Советский Союз. Командовать «красным Западным фронтом» был назначен комвойсками Белорусского военного округа И.П. Уборевич. «Германской стороной» командовал сам Тухачевский, желая проверить возможности фашистской Германии в начале войны. «Армией буржуазной Польши», союзника Германии, — комвойсками Украинского военного округа И.Э. Якир.

Считая, что Германия может выставить вообще всего около 100 отмобилизованных дивизий, Генштаб принял численность «фашистских сил» на востоке, к северу от Полесья, в 50 дивизий плюс 30 «польских». Этой армии ставилась задача нанести поражение «красным» к северу от Полесья и овладеть Смоленском — как исходным районом для наступления на Москву. Тухачевский возразил против такого расчета, полагая, что немцы смогут выставить всего примерно 200 дивизий, так что к северу от Полесья будет одних «немецких» не менее 80 дивизий. Прогноз Тухачевского оправдался: в 1941 году немцы вместе со своими союзниками двинули против СССР 190 дивизий. Кроме того, Тухачевский считал, что немцы, сосредоточив войска, начнут войну первыми, чтобы обеспечить внезапность нападения. «И в этом он не ошибся. Однако предложение Тухачевского тогда не было принято во внимание. На игре было создано равное соотношение сил. Не нашел выражения и фактор внезапности нападения, отчего игра потеряла основную стратегическую остроту. Произошло фронтальное встречное столкновение в форме традиционных пограничных сражений… — вспоминал в 1960-е годы Г.С. Иссерсон, командовавший тогда соединением на стороне Тухачевского. — Тухачевский был явно разочарован. Игра в таком виде не могла, по его мнению, проверить и проработать на одном из главных театров войны наши оперативные возможности»[852].

Это разочарование — ничто по сравнению с тем, что ждало маршала уже через несколько месяцев.