На Дону и в Замостье

Тлеют белые кости,

Над костями шумят ветерки.

Помнят псы-атаманы,

Помнят польские паны

Конармейские наши клинки.

Получившая в 1918 году независимость Польша в течение последующих лет превратилась в восточный форпост Версальского договора.

Михаилу Тухачевскому суждено было стать протагонистом внятно обозначенной доктрины большевистской России, выраженной в призыве: «Даешь Варшаву!» А возникшему, вследствие катастрофического для России «чуда на Висле», сотрудничеству большевистских военных кругов с Германией — губительной «уликой» для обвинения его в измене Родине в 1937 году.

Поражение России и Германии, а также Австро-Венгрии в Первой мировой войне вновь — впервые после польского национального восстания в 1863 году — реанимировало идею польской государственности. То, что Германия и Австро-Венгрия в ноябре 1916 года, а Россия в августе 1914 года и в марте 1917 года объявили о намерении создать независимую Польшу, не только не уменьшило, а, пожалуй, увеличило стремление поляков стать независимыми и от Германии, и от России, и от Австро-Венгрии. А после того, как пришедшие к власти в России большевики провозгласили право народов на самоопределение и взяли курс на мировую революцию, оттолкнув от себя бывших союзников по войне, взоры поляков обратились к державам Антанты. Еще не имея четко очерченных границ, Польша при активной и решающей помощи западных стран, и в первую очередь Франции, стала быстро занимать одно из ведущих мест в геополитическом пасьянсе в Восточной Европе.

Россия решилась на жесткий военно-социальный эксперимент в Польше, поскольку та являлась «буфером между Россией и Германией», «опорой всего Версальского договора», не признаваемого большевиками. В ходе Гражданской войны и интервенции положение советской власти было крайне неустойчивым. У правительства Юзефа Пилсудского[371] возник соблазн воспользоваться этим, ведь еще в конце 1918 – начале 1919 года Польше удалось захватить некоторые украинские, белорусские и литовские земли[372].

Юзеф Пилсудский — знаковая фигура в истории польского государства. Он родился в Российской империи, в польско-литовском местечке Зулове, подданным императора всероссийского и короля польского Александра II. В семье Пилсудских Юзеф больше всего был близок со старшим братом Брониславом, учившимся в Петербурге и связанным с русскими революционерами. Юзеф помогал брату в конспиративной деятельности. Бронислава Пилсудского — активного участника организации «Народная воля» и заговора против императора, — так же как Александра Ульянова, осудили и приговорили к смертной казни. Его, в отличие от Ульянова, царь помиловал, отправив на 15 лет на каторгу. Юзеф, как несовершеннолетний, проходил свидетелем и отделался высылкой за «государственное преступление» на пять лет в Восточную Сибирь. Вернувшись, как и Ленин, решил мстить за брата. В Польскую социалистическую партию увлекшийся трудами Энгельса Пилсудский вступил в 1893 году, а вскоре и возглавил ее — принесло плоды упорное стремление к лидерству. Став профессиональным революционером, он, тоже как Ленин, значительное внимание уделял прессе, лично редактируя партийную газету «Работник».

Юзеф Пилсудский. 1920–1930.

[ГМПИР]

В феврале 1900 года в Лодзи Пилсудского снова арестовали, ему грозила ссылка на 10 лет. Он симулировал сумасшествие и пять месяцев провел в сумасшедшем доме в Петербурге, пока не совершил побег. В ходе революции 1905–1907 годов Пилсудский выступил инициатором создания полувоенных польских организаций в Галиции, и в 1910 году была образована первая из них — Стржелецкий союз. Во время Первой мировой войны австро-германский Регентский (оккупационный) совет передал Пилсудскому власть: он стал начальником государства и главнокомандующим польской армией. Именно он провозгласил 16 ноября 1918 года независимость польского государства. Как впоследствии неоднократно писал сам Пилсудский, он видел целью своей жизни сохранение этой независимости, стремление «уберечь Польшу от чуждого, навязанного полякам устройства жизни». И, защищая суверенитет своей страны, вполне осознанно шел на захват чужих территорий. Гражданская война в России как следствие Октябрьского переворота 1917 года не могла не «столкнуть лбами» Россию и Польшу.

М.Н. Тухачевский. 1932.

[ЦА ФСБ РФ]

В феврале 1920 года политическое и государственное руководство Советской России приняло решение о начале разработки операции, направленной против Польши. В телеграмме председателю Реввоенсовета Троцкому Ленин писал: «Все признаки говорят, что Польша предъявит нам абсолютно невыполнимые, даже наглые условия. Надо все внимание направить на подготовку, усиление Запфронта. Считаю необходимым принятие чрезвычайных мер для быстрейшей доставки всего необходимого Западному фронту из Сибири и с Урала. Следует выдвинуть лозунг “Готовиться к войне с Польшей”»[373]. Перед главнокомандующим Красной армией С.С. Каменевым (выпускником Николаевской военной академии, до 1917 года — полковником императорской армии) поставили задачу разработать такой оперативный план ведения боевых действий, который обеспечил бы полный разгром Польши. К чрезвычайным мерам, несомненно, относится и назначение 29 апреля 1920 года командующим Западным фронтом М.Н. Тухачевского, самого победоносного полководца Гражданской войны. Каменев предлагал Ленину: «Главнокомандование считает долгом доложить, что ввиду важности польского фронта и ввиду серьезности предстоящих здесь операций Главнокомандование предполагает к моменту решительных операций переместить на Западный фронт командующего ныне Кавказским фронтом т. Тухачевского, умело и решительно проведшего последние операции»[374]. Ленин одобрил это предложение, и Тухачевскому поручили начать подготовку войск для его реализации.

«Нанеся удар по Польше, мы тем самым наносим удар по самой Антанте; разбив польскую армию, мы тем самым разбиваем… версальский договор»[375], — писал Ленин. Это одна из двух главных для большевиков целей. Вторая — экспорт революции, обозначенный на геополитической карте вектором «Варшава — Берлин». Военные действия Советская Россия вела на нескольких фронтах, но ЦК РКП(б) предельно внятно расставил акценты в тезисах «Польский фронт и наши задачи», где война с Польшей оценивалась «не как частная задача Западного фронта, а как центральная задача всей рабоче-крестьянской России»[376].

«Мы должны сделать то же самое, что делали ранее в отношении других государств, а также использовать такие средства, которые мы применяли по отношению к войскам Колчака и Деникина. Мы должны немедленно обратиться к демократии Польши и разъяснить ей истинное положение вещей», — в записке Ленина явно читается угроза[377]. Средства, примененные по отношению к войскам Колчака и Деникина, были всем хорошо известны, и параллели напрашивались сами собой — тем более что победитель Колчака и Деникина, 27-летний Тухачевский, уже вел свои войска к этническим границам Польши. Ему предстояло сразиться с войсками Юзефа Пилсудского, до тех пор успешно развивавшими экспансию на западе и востоке.

Войска Западного фронта должны были начать наступление по линии Смоленск — Варшава — Берлин. Одновременно, после захвата Львова и Кракова, предполагалось наступление на Балканы силами Юго-Западного фронта в качестве вспомогательной операции, призванной отвлечь значительные силы поляков, лишив их возможности перебросить войска в Белоруссию, где планировалась концентрация большинства соединений Западного фронта. Тухачевский 14 мая принял решение о начале наступательных действий[378]. И уже в первых числах июня стратегическая инициатива перешла к красным, поляки начали стремительно откатываться на запад.

30 мая 1920 года СНК постановил, что «главной задачей рабоче-крестьянского правительства в настоящий момент является борьба на Западном фронте»[379]. Для укрепления командного состава низшего и среднего звена Совет военных специалистов во главе с А.А. Брусиловым (генералом, до июня 1917 года — Верховным главнокомандующим русской императорской армией, с мая 1920 года — главой Особого совещания при главнокомандующем всеми вооруженными силами Советской Республики), созданный при главкоме 30 мая 1920 года, издал воззвание «Ко всем бывшим офицерам, где бы они ни находились». Вот его основное содержание: «В этот критический исторический момент нашей народной жизни мы, ваши старшие боевые товарищи, обращаемся к вашим чувствам любви и преданности Родине и взываем к вам с настоятельной просьбой забыть все обиды, кто бы и где бы их вам ни нанес, и добровольно идти с полным самоотвержением и охотой в Красную армию, на фронт или в тыл, куда бы правительство Советской Рабоче-Крестьянской России вас ни назначило, и служить там не за страх, а за совесть, дабы своей честной службой, не жалея жизни, отстоять во что бы то ни стало дорогую нам Россию и не допустить ее расхищения, ибо в противном случае она безвозвратно может пропасть, и тогда наши потомки будут нас справедливо проклинать и правильно обвинять за то, что мы из-за эгоистических чувств классовой борьбы не использовали своих боевых знаний и опыта, забыли свой родной русский народ и загубили свою матушку-Россию»[380]. Советское правительство приняло решение о призыве в Красную армию бывших генералов и офицеров царской армии, которые в качестве военных специалистов направлялись на командные и штабные должности.

Бывшие царские офицеры снова оказались востребованными. Тухачевский, как и в начале Гражданской, «своим» в рядах Красной армии был рад. В.Н. Ладухин, назначенный в 1920-м в штаб Тухачевского, вспоминал: «Михаил Николаевич спросил: “Имеете военное образование?”…Я отвечал не твердо: “Бывшее Александровское училище… в военное время… ускоренный выпуск”. Тухачевский сразу преобразился: “Э-э, да мы, значит, однокашники! Только я окончил это училище перед войной. И, знаете, товарищ, там совсем неплохо готовили офицеров”»[381].

Приказ командующего Западным фронтом М.Н. Тухачевского о наступлении написан с поэтическим задором: «Взгляды всей России обращены на Западный фронт. Измученная, разоренная страна отдала все для организации победы над врагом. Рабоче-Крестьянский тыл наш с трепетом ждет победы и мира. Оправдаем же надежды социалистического отечества. Докажем на деле, что усилия страны не пропали даром. Бойцы рабочей революции, устремите свои взоры на запад. На западе решаются судьбы мировой революции. Через труп белой Польши лежит путь к мировому пожару. На штыках понесем счастье и мир трудящемуся человечеству. На запад! К решительным битвам, к громозвучным победам!.. На Вильну, Минск, Варшаву — марш!»[382]

Обстановка в военно-политическом руководстве Польши была далека от стабильности. Смены правительств, нервозная рокировка в высших эшелонах власти стали следствием безуспешного поиска выходов из военного кризиса. Пилсудский намеревался создать «антибольшевистскую конфедерацию». Его программа-минимум предусматривала образование общего государства Литвы и Белоруссии, подобного Великому княжеству Литовскому, и его объединение с Польшей. Максимальные претензии Варшавы предполагали даже создание федерации или конфедерации государств-лимитрофов, отделившихся от Российской империи: Финляндии, Эстонии, Латвии, Литвы, Белоруссии, Украины, Закавказья — во главе с Польшей. Основой внешней политики Польши Пилсудский сделал идею доминирующей роли польского государства в регионе Восточной Европы, направленную главным образом против России. Реализацию этого намерения Пилсудский начал еще зимой 1919 года, когда Войско польское начало «восточную кампанию». 24 апреля 1920 года польские войска заняли Вильно, летом захватили Минск. Пилсудский приостановил движение на восток лишь в период наступления армий А.И. Деникина на Москву, закономерно опасаясь его «великодержавных намерений» восстановить Россию в дореволюционных границах, за что генерал обвинил его в спасении большевизма в России. Обвинение недалеко от истины: мощный «двойной удар» — от белогвардейских подразделений под его командованием и от польских частей Пилсудского — РККА вряд ли смогла бы успешно отразить. И отказ Пилсудского от наступления, по сути, давал Красной армии возможность не отбивать две атаки, а сосредоточиться преимущественно на борьбе с белыми, рвавшимися в столицу.

В апреле 1920 года Пилсудский заключил с Украинской Народной Республикой в лице Симона Петлюры соглашение, по которому к Польше отходила Восточная Галиция. В результате стремительного наступления на Украине 7 мая поляки заняли Киев, который им уже 11 июня пришлось оставить под натиском красных.

Большевики заявляли о намерениях решить территориально-политический спор с Польшей мирным путем. «Пилсудский и его агенты знают, что ничто не грозит независимости Польши, которой мы, рабоче-крестьянская Россия, согласны дать более широкие границы, чем намечала Антанта», — декларировал председатель Реввоенсовета Республики Л.Д. Троцкий[383]. Но польский истеблишмент к этим заявлениям отнесся настороженно. Было созвано закрытое заседание сейма «с участием Пилсудского, военного министра генерала Юзефа Лесневского, а также начальника Генерального штаба Войска Польского генерала Юзефа Галлера, премьера Владислава Грабского и представителей парламентских фракций»[384]. В итоге появился Совет государственной обороны (СГО), в компетенцию которого входила координация всех политических и военных решений. Совет представлял собой высший государственный орган, решения которого обязательны как в военное, так и в мирное время. Председателем СГО стал Ю. Пилсудский. 2 июля польское Военное министерство выпустило приказ о начале набора в добровольческую армию, командующим которой был назначен Юзеф Галлер[385].

Тухачевский подписал приказ войскам Западного фронта: «Красные солдаты. Пробил час расплаты. Наши войска по всему фронту переходят в наступление. Сотни тысяч бойцов изготовились к страшному для врагов удару. Великий поединок решит судьбу войны русского народа с польскими насильниками. Войска Красного знамени и войска хищного белого орла стоят перед смертельной схваткой. Прежде чем броситься на врагов, проникнитесь смелостью и решительностью. Только наполнив грудь отвагой, можно победить… Перед наступлением наполните сердце свое гневом и беспощадностью. Мстите за сожженный Борисов, поруганный Киев, разгромленный Полоцк. Мстите за все издевательства польской шляхты над революционным русским народом и нашей страной… В наступлении участвуют полки, разбившие Колчака, Деникина и Юденича. На защиту Советской земли собрались бойцы с востока, юга, запада и севера. Железная пехота, лихая конница, грозная артиллерия неудержимой лавиной должны смести белую нечисть… Красная Армия да покроет себя новой неувядаемой славой»[386], — все та же героикоромантическая риторика, все тот же «высокий стиль», полный агрессивной энергетики. Тухачевский, обладатель польского дореволюционного ордена Св. Станислава, эстетствовал, ведя армии на захват Польши: он стремился не только возвратить своей империи ее земли — ему импонировала идея «расширения границ», пусть и под лозунгом мировой революции.

Польша пыталась отстоять собственную независимость. Усиливалась польская пропаганда с антирусским душком. Распространялись десятки воззваний и призывов, сообщений, манифестов и писем. Консолидации общества в не меньшей степени, чем риторика, способствовали и сообщения из Белоруссии о прорыве войсками Западного фронта польской линии обороны и о быстром продвижении Красной армии на запад[387]. Лейтмотив этой пропаганды выразил сам Пилсудский в своей книге «Война 1920 года»: «В гербе нашего государства — орел белого цвета, имеющий, как любой орел, кривой клюв и острые когти; в кампании п. Тухачевского 1920 года он расправил свои могучие крылья и сумел противостоять двуглавому уродцу, хотя тот и выкрасился в красный цвет. Пусть мы будем “белополяками”, если наш орел белый. У него от природы одна голова, а когти достаточно остры, чтобы побеждать уродцев и защищать свое гнездо»[388]. И далее формула, в которой ненависти куда больше, чем свободолюбия: «Варшава только что стряхнула с себя грязь вековой неволи, неволи долгого торжества бессилия и трусости»[389].

С призывом к польскому обществу о сплочении и максимальной консолидации сил для борьбы с угрозой национальному и государственному суверенитету выступило католическое духовенство. Оно направило письмо папе Бенедикту XV, епископатам мира и польскому народу: «Мы не боремся с народом России, но сражаемся с теми, кто попрал Россию, высосав ее кровь и ее душу, стремясь к новым захватам»[390]. Делались и более прозрачные намеки: «Большевизм и вправду идет на завоевание мира. Раса, которая управляет им, уже завоевала мир, используя золото и банки, а сегодня, подгоняемая текущим в ее жилах извечным стремлением к империалистическим захватам, стремится надеть на шею всех народов ярмо своего правления…»[391] Намек был понят, и по стране прокатилась волна погромов, разумеется, никак не повлиявших на военную ситуацию, но добавившая адреналина радикалам.

Советское руководство, в свою очередь, апеллировало к народу Польши: «Мы признали независимость Польши. С самого начала мы не хотели войны, мы шли на самые большие уступки во имя мира, но после того, как ваши преступные правители навязали нам войну, мы сосредоточили достаточные силы, для того чтобы вконец разгромить ваших помещиков и капиталистов и обеспечить, таким образом, мир между независимой рабоче-крестьянской Польшей и рабоче-крестьянской Россией… Польские рабочие и крестьяне, польские легионеры!.. Сражаясь против нас из-под палки польских панов, вы совершаете измену по отношению к будущей социалистической Польше и к рабочему классу всего мира… Бросайте же кровавое, бесчестное, проклятое дело борьбы с рабочими и крестьянами России и Украины… чтобы таким путем вернее и скорее обеспечить независимую социалистическую Польшу»[392].

Ленин рекомендовал Секретариату ЦК РКП(б) «все статьи о Польше и польской войне просматривать ответственным редакторам под их личной ответственностью. Не пересаливать, т. е. не впадать в шовинизм, всегда выделять панов и капиталистов от рабочих и крестьян Польши»[393]. Однако во «внутреннем употреблении» большевистская великодержавность все-таки проступала: «Белогвардейская Польша, как и другие мелкие окраинные государства, не имеет самостоятельной политики и руководится жадностью, которая умеряется лишь трусостью»[394].

На дипломатическом уровне Польша добивалась, чтобы Антанта оказала давление на Советскую Россию, вынудив ее подписать мирный договор с Польшей. Кроме того, польский премьер Владислав Грабский настаивал на скорейшей поставке военной техники. «К 30 июня Польша исчерпала все кредиты, предоставленные на военные цели западными странами, главным образом Францией»[395]. Это стало генеральной линией польской делегации на мирной конференции в бельгийском городе Спа, открывшейся 5 июля 1920 года. Грабский подписал соглашение в Спа, обязывавшее Польшу пойти на серьезные территориальные уступки, передав Литве Вильно и прилегающую к нему территорию. В обмен Польша получила обещание Антанты содействовать тому, чтобы Советская Россия на предстоящей Лондонской конференции подписала с Польшей договор о прекращении боевых действий.

11 июля британский министр иностранных дел, лорд Дж. Керзон, направил Совету народных комиссаров ноту, в которой содержалось не только предложение о прекращении военных действий и начале мирных переговоров с Польшей на основе принципов, сформулированных в Спа, но и завуалированная угроза. Керзон предупреждал: военные действия на этнической польской территории вынудят Антанту оказать Польше помощь для защиты государственного суверенитета[396].

Контрастным фоном для всех этих неспешных и не слишком результативных внешнеполитических дискуссий служила карта военных действий, где разыгрывалась куда более решительная партия. В ходе польско-советской войны в июне – июле 1920 года произошел перелом. Войска Юго-Западного и Западного фронтов быстро приближались к этнической границе Польши. В связи с этим в советском руководстве обозначились две точки зрения: одни предусматривали урегулирование отношений с Польшей на основе признания восточной ее границы, намеченной Верховным советом Антанты 8 декабря 1919 года. Она проходила по линии Гродно — Яловка — Немиров — Брест-Литовск — Дорогунск — Устилуг, восточнее Грубешова, через Крылов, западнее Равы Русской, восточнее Перемышля до Карпат — по так называемой линии Керзона. В ноте Керзона, наряду с прочим, предлагалось приостановить военные действия на этом рубеже[397]. Другие считали необходимым продолжение войны с целью советизации Польши, которая приведет к разрушению Версальской системы и развитию мирового революционного процесса.

В руководстве Советской России царила полифония. 13 июля Г.В. Чичерин в записке В.И. Ленину, Л.Д. Троцкому, Н.Н. Крестинскому и Л.Б. Каменеву отмечал: «Советизация Польши москальскими штыками была бы авантюрой… Боюсь Пленума ЦК: Бухарин и др. авантюристски настроены, некоторые мыслят агитационными формулами, а не конкретными данными. Не зарваться бы!»[398] 13 июля Троцкий считал возможным принять посредничество Великобритании и гарантировать границы, намеченные Верховным советом Антанты[399], а 14 июля высказывался за мирные переговоры без перемирия[400]. Напротив, в записке Каменева от 13 июля говорилось: «Принятие английских предложений означало бы неизбежность новой войны с Польшей не позже весны следующего года. Гарантией против этого может быть только советизация Польши»[401]. И.Т. Смилга 14 июля предлагал ЦК РКП (б): «Войны с Польшей не кончать, пока не добьемся Советской Польши или же в крайнем случае достаточных гарантий прочного мира»[402]. «Правда» от 12 июля писала в передовой статье: «Мы начали разгром белогвардейской Польши. Мы должны довести его до конца… Да здравствует Польская Советская Республика, которой сегодня нет, но которая родится завтра»[403]. А 14 июля та же «Правда» призывала: «И потому, товарищи, все силы, чтобы добить шляхетско-буржуазные армии!»[404] В телеграмме члену РВС Западного фронта И.С. Уншлихту от 15 июля Ленин запрашивал: «Сообщите Вашу и других польских товарищей оценку такой тактики: 1. Мы заявляем очень торжественно, что обеспечиваем польским рабочим и крестьянам границу восточнее той, которую дает Керзон и Антанта. 2. Мы напрягаем все силы, чтобы добить Пилсудского. 3. Мы входим в собственную Польшу лишь на кратчайший срок, чтобы вооружить рабочих, и уходим оттуда тотчас. Считаете ли вероятным и как скоро Советский переворот в Польше»[405]. Уншлихт ответил одобрительно. С подходом красных войск советизация казалась делом нескольких дней. Срок восстания рабочих и батраков в Польше в значительной мере зависел бы от согласования действий с Коммунистической рабочей партией Польши (КРПП). Руководящие же деятели КРПП, по-видимому, за некоторым исключением, считали нежелательным вступление Красной армии на территорию Польши[406], имея куда более реальное представление о настроениях «на местах».

Характерно, что «московские поляки» — выходцы из Польши, имевшие высокие посты в партийно-государственном и военном руководстве РСФСР (а таковых там было немало), считали польских соплеменников своим «электоратом» и не сомневались в успехе организации такого восстания. 16 июля пленум ЦК РКП(б) рассмотрел вопрос о ноте Керзона. В телеграмме Смилге и И.В. Сталину Ленин сообщал: «Пленум Цека принял почти полностью намечавшиеся мной предложения»[407]. Тезисы пленума предписывали: «1. Помочь пролетариату и трудящимся массам Польши освободиться от помещиков и капиталистов. 2. Для этого — все силы напрячь сугубо для усиления и ускорения наступления. 3. Мобилизовать поголовно всех поляков-коммунистов на Зап. Фронт. Примеч. 1. Изъятия допускаются лишь в исключительных случаях Политбюро. Примеч. 2. Цека рекомендует помочь созданию советских властей в Польше и помощь им. 4. Торжественно и официально заявить польскому народу, что мы во всяком случае гарантируем ему как границу независимой польской республики более восточную, чем дают Керзон и Антанта, так как границы, намеченные Лигой Наций в декабре прошлого года, установлены были в известной части под давлением контрреволюционных русских элементов как уступка им (русским контрреволюционерам), например, в Холмщине, где Лига Наций явно пошла по следам царизма. 5. РСФСР пойдет в отношении условий мира тем шире навстречу всем интересам и потребностям Польши, чем скорее и решительнее трудящиеся массы Польши установят у себя такой строй, который освободит их от роли орудия французских, английских и других капиталистов и создаст основы для действительно братских отношений между Раб. — Крест. Польшей, Россией и Украиной»[408]. Оргбюро ЦК и РВСР поручалось «разработать ряд мер для проведения линии, намеченной» в тезисах пленума. Секретариат ЦК обязали принять экстренные меры к проведению мобилизации по России, в первую очередь в Москве и Петрограде, не позднее 2-недельного срока[409].

Так было принято решение о переходе к наступательной войне с задачей советизации Польши. В воззвании II конгресса Коминтерна от 19 июля «К пролетариям и пролетаркам всех стран» указывалось, что «Советская Россия находится в состоянии оборонительной войны», но «если под ударом Красной Армии распадется белогвардейская Польша и польские рабочие захватят власть в свои руки, то германским, австрийским, французским и итальянским рабочим будет легче освободиться от своих эксплуататоров и… за ними последуют также рабочие Англии и Америки»[410]. Ленин, позднее касаясь отношения к Польше, отмечал: «Мы решили использовать наши военные силы, чтобы помочь советизации Польши… Мы должны штыками прощупать, не созрела ли социальная революция пролетариата в Польше?»[411]

18 июля состоялось собрание коммунистов-поляков. На нем присутствовали С. Бобинский, Ф. Дзержинский, С. Лазоверт, Ю. Мархлевский, С. Пестковский, Э. Прухняк, Г. Рупевич, Я. Сосновский, М. Стоковский, В. Вноровский, С. Дзержинская, Б. Мархлевская и зав. Отделом учета и распределения ЦК РКП(б) М. Альский.

Собрание предложило ЦК РКП(б) «создать для ведения вышеуказанной работы бюро». Кандидатами в него были выдвинуты Мархлевский, Кон, Уншлихт, Долецкий, Дзержинский и Прухняк[412]. Все же наиболее прагматичные участники мероприятия не скрывали своего скепсиса. 18 июля Прухняк в несколько даже саркастическом тоне сообщал в Смоленск: «…я писал Вам о призраке осчастливливания Польши импортированным правительством, а сегодня уже должен писать об этом снова. Прежде всего о настроениях в стране. Все наши уважаемые товарищи считают теперь, что Красная Армия должна разбить врага, не задерживаясь на границах Польши, ни даже в Варшаве. Дело теперь в том, что дальше? Наши не дали никакой директивы в этом направлении. В связи с решением ЦК РКП… перед нами стал конкретный вопрос: что делать?.. до принятия [решения] были разные проекты. Преобладало, пожалуй, мнение, что английские условия будут приняты без больших оговорок. Однако в последние два дня настроения прояснились в несколько ином направлении… Сегодня состоялось собрание группы товарищей, на котором Юзеф [Дзержинский. — Ю.К.] изложил решение ЦК (о мобилизации). В сущности, следовало его принять к сведению и исполнению, что мы также сделали»[413]. До 28 июня ЦК КРПП не принял никакого официального решения относительно целей войны — он солидаризировался с мнением «московских товарищей», однако все же не готов был оформить его де-юре, осознавая, что это не будет тепло воспринято в самой Польше.

Предложения собрания коммунистов-поляков рассмотрело на заседании 19 июля Оргбюро ЦК в присутствии Крестинского, Дзержинского, Александрова, Прухняка и Альского. Оргбюро постановило создать бюро ЦК в составе Дзержинского (председатель), Мархлевского, Кона, Прухняка и Уншлихта «для руководства партийной работой в тех местностях Польши, которые будут по стратегическим соображениям заняты Красной Армией»[414]. 21 июля зафиксировано название этого бюро — Польское бюро ЦК РКП(б)[415]. Польбюро имело особые полномочия, активно участвовало в проведении советской политики в отношении Польши и польского населения в советских республиках. Позднее в отчете Польбюро она характеризовалась как «в значительной мере провалившаяся и запоздавшая»[416]. Были созданы комиссии в Москве и на Западном фронте для распределения мобилизованных, назначались уполномоченные Польбюро в 12-ю и 1-ю Конную армии[417]. Польбюро предоставлялся аванс в размере 10 млн рублей[418].

Ф.Э. Дзержинский. Начало 1920-х.

[РГАСПИ]

Конечно, первую скрипку во всех вопросах, касающихся советизации Польши, играл Дзержинский. На заседании Польбюро 21 июля с участием Дзержинского, Кона, Мархлевского и Прухняка рассматривались вопросы организации Польбюро, создания отрядов ВОХР, территориального разграничения деятельности Польбюро и Литбел (решение должно было быть принято в Минске), назначения уполномоченных Польбюро в армии, посылки курьеров в Польшу и связи со страной, распределения работников. Польское бюро агитации и пропаганды возглавила жена Ф.Э. Дзержинского С.С. Дзержинская[419].

Политическое руководство РСФСР и командование Красной армии стремились как можно скорее использовать успехи Западного фронта, в связи с чем командование Западного фронта постоянно получало директивы о продолжении боевых действий. В подписанной главкомом РККА С.С. Каменевым директиве от 19 июля содержался приказ войскам Тухачевского энергично развивать наступление на Варшаву и нанести решающий удар Войску польскому[420].

Исходя из стратегических целей Советской России, Каменев с самого начала наступления красных войск в Белоруссии принимал все меры для координации действий Западного и Юго-Западного фронтов и объединения их основных сил на варшавском направлении, что должно было привести к быстрейшему поражению польской армии и вступлению Красной армии в центральные районы Польши. Но командующий Юго-Западным фронтом А.И. Егоров и влиятельный член Реввоенсовета фронта И.В. Сталин (член РВС РСФСР) считали, что 1-ю Конную армию следует направить для взятия Львова, рассматривая этот шаг как равнозначный захвату Варшавы. В этой связи Сталин стал оказывать давление на Егорова, требуя, чтобы Юго-Западный фронт начал вести действия самостоятельно и осуществил бы захват Львова и всей Восточной Галиции. Координации «не случилось», как не «случилось» и соблюдения субординации.

22 июля польское правительство предложило правительству РСФСР «немедленное перемирие и открытие мирных переговоров»[421]. В тот же день Генштаб польской армии сообщал советскому командованию: «…предлагаю немедленное прекращение военных действий на фронте и посылку военных представителей для установки перемирия. Мы ожидаем ответа до 30 июля…»[422] В ответной ноте НКИД от 23 июля говорилось, что правительство РСФСР «дало распоряжение Главному Командованию Красной Армии немедленно начать с Польским Военным Командованием переговоры в целях перемирия и подготовки будущего мира между обеими странами»[423]. Однако в ночь с 22 на 23 июля войска Юго-Западного фронта получили директиву наступать в направлении ко Львову, а Западного фронта — к Варшаве с целью овладения ею не позднее 12 августа:

Директива Главного командования о нанесении окончательного поражения противнику и овладении Варшавой

№ 4344/оп, Минск.

Обстановка требует энергичного нашего продвижения вперед в общем направлении на Варшаву, дабы нанести противнику окончательное поражение. Ввиду изложенного приказываю:

1. Продолжать энергично преследовать противника и не позднее 4 августа армиям фронта пройти линию Ломжа — Брест-Литовск и не позднее 12 августа выйти на линию Прасныш — Новогеоргиевск и далее по р. Висле на юг до Ново-Александрии включительно, овладев г. Варшавой.

2. С выходом правого фланга фронта на бывшую границу Восточной Пруссии к северу от Граево войскам фронта отнюдь указанной границы не переходить, имея за ней лишь наблюдение.

3. Одновременно указывается 12 армии Юго-Запфронта продолжать энергичное продвижение на фронте Ковель — Владимир-Волынск.

4. Разграничительная линия между Запфронтом и Юго-Запфронтом с 24 июля 1920 г. продолжается на м. Ратно — Влодава — Ново-Александрия — все пункты для Запфронта включительно.

Польбюро на заседании 23 июля, на котором присутствовали Дзержинский, Кон, Мархлевский и Прухняк, приняло постановление о деятельности на польской территории. В нем указывалось: «В литературе и выступлениях выдвигается лозунг диктатуры пролетариата в форме правительства Советов Делегатов (Польская Социалистическая Республика)». Мархлевскому поручалось «наметить наши лозунги» в аграрной области и «вместе с Дзержинским согласовать с т. Лениным», организовать в местностях, занятых Красной армией, революционные комитеты и воссоздать партийные комитеты. При этом следовало «в наибольшей степени учитывать существующие до сих пор рабочие организации, профсоюзы, в особенности же коммунистические фракции профсоюзов, кооперативов и пр., которые позволят возможно скорее установить и упрочить контакт между революционными комитетами, а также сознательной частью рабочего класса. В момент вступления в Польшу Бюро издает манифест от имени Временного Революционного Комитета, в котором освещает ситуацию, отмечает причины вступления красных войск в Польшу, выдвигает политические и экономические лозунги, а также объявляет о своих функциях. Манифест должен быть подписан именами членов Бюро (или Врем. Рев. Комитета). На пост председателя Врем. Рев. Комитета члены Бюро выдвигают кандидатуру т. Мархлевского»[425].

Воодушевленные успехами, военными и, как их следствием, дипломатическими, большевики в это время всерьез задумывались о немедленном распространении революции. 23 июля 1920 года Ленин с конгресса Коминтерна направил Сталину, тогда члену РВС Юго-Западного фронта, эйфорическую телеграмму: «Положение в Коминтерне превосходное. Зиновьев, Бухарин, а также и я думаем, что следовало бы поощрить революцию тотчас в Италии. Мое личное мнение, что для этого надо советизировать Венгрию, а может быть, также Чехию и Румынию. Надо обдумать внимательно»[426]. Стратегически заботясь об успехе мировой революции, большевистское руководство настойчиво стремилось тактически разрушить защиту «мирового империализма» — Версальские соглашения: «Приближение нашей армии к Варшаве неоспоримо доказало, что где-то близко к ней лежит центр всей системы мирового империализма, покоящейся на Версальском договоре»[427]. На Тухачевского, таким образом, возлагались не только военные задачи, но и сугубо политические — от его успешности зависела советизация Восточной, а вслед за ней и Западной Европы.

Первым практическим шагом, направленным на реализацию политической задачи — советизации, в Польше стало создание так называемых революционных комитетов, которым предстояло сделаться органами государственной власти в стране. Один из первых был создан в галицийском Тарнобреге. Именно здесь еще в 1918 году возникла «Тарнобрегская советская республика». Один из главных ее создателей Томаш Домбаль начинал свою политическую деятельность в 1912 году как член первой группы (возглавляемой Пилсудским) военной организации «Стржелец», боровшейся за независимость Польши. Он принимал участие в польском восстании 1918 года против Австро-Венгрии. Руководил мятежом «на территории 6–7 районов, вошедших впоследствии в состав Краковского, Люблинского и Львовского воеводств»[428]. С 1918 года Домбаль уже находился в жесткой оппозиции к «пилсудчиковским» организациям. Он все больше увлекался коммунистической идеологией. После двух поездок в Краков на встречи с руководством «Польской организации войсковой» (ПОВ) 6 ноября 1918 года «перешел на революционные позиции и возглавил крестьянское восстание против польского правительства», т. н. Национального комитета в Кракове, под «лозунгом рабоче-крестьянской власти». В результате и появилась «Тарнобрегская советская республика». В начале 1919 года Домбаль по «самостоятельному крестьянскому списку избран в сейм». В 1920 году в сейме в «момент наступления советских войск на Варшаву выступил с приветствием по адресу Красной Армии»[429]. Томаш Домбаль в это время познакомился с Михаилом Тухачевским и уже после окончания польской кампании, как политэмигрант переехав в Москву, продолжал контактировать с ним. «Домбаль был принят в Советский Союз как член парламента, который выступал за поражение польской армии и за призыв в Красную Армию при вступлении ее в Варшаву… я знал его как члена ЦК польской компартии»[430]. Эти контакты стали «уликой» на процессе 1937 года, где Тухачевского судили как «польско-немецкого шпиона»[431].

Т.Ф. Домбаль (тюремное фото). 1936.

[ЦА ФСБ РФ]

23 июля 1920 года Польское информационное бюро в Москве приняло решение о создании Временного революционного комитета всей Польши. Польревкому вплоть до формирования постоянного рабоче-крестьянского правительства в Польше предстояло заложить основы «будущего советского строя Польской Советской Социалистической Республики»[432]. Председателем Польревкома назначили Юлиана Мархлевского. Вероятнее всего, это столь важное идеологически назначение произошло по личной рекомендации Ленина: они были знакомы с 1900 года, когда в Мюнхене Мархлевский помог Ленину найти типографию для издания «Искры». Впоследствии Мархлевский и внутри РСДРП, и на конгрессах II Интернационала выступал абсолютным сторонником позиции Ленина по всем вопросам[433]. В Польревком вошли также К.Б. Радек, Дзержинский, Уншлихт, Кон. В качестве представителя РКП(б) с контрольными функциями там оказался И.И. Скворцов-Степанов. Уншлихт заявил: «Поднимая боевой дух, обучая и просвещая подчиненные вам части Красной Армии, вы должны помнить, что захват Варшавы не является нашей конечной целью, а лишь только исходным пунктом на пути к действительно великой цели — европейской революции, революции всемирной»[434].

Записка Ф.Э. Дзержинского по прямому проводу РВС Западного и Юго-Западного фронтов о создании Временного революционного комитета Польши в Белостоке. 2 августа 1920.

[РГАСПИ]

Тухачевский, в 1923 году анализируя польскую кампанию, был вынужден признать субъективность восприятия польскими коммунистами объективной ситуации: «Положение в Польше… рисовалось в благоприятном для революции свете… Многие польские коммунисты считали, что стоит только нам дойти до этнографической польской границы, как пролетарская революция в Польше станет неизбежной и обеспеченной»[435]. Одновременно со вступлением войск под командованием Тухачевского на польские земли польские коммунисты начали призывать солдат Войска польского к невыполнению приказов командования, склонять их к переходу на сторону Красной армии[436]. В обращении к «Польским рабочим, крестьянам и легионерам», распространенном на территории, занятой советскими войсками, говорилось: «Мы призываем вас переходить к нам — в лагерь Красной Армии, переходить с оружием; если невозможно, то без оружия. Вы будете встречены, как братья. Переходите к нам. В одиночку или целыми частями, с оружием или без оружия, переходите под верную, надежную братскую защиту рабоче-крестьянской армии»[437].

Кризис в польском истеблишменте привел к уходу в отставку правительства Грабского, и 24 июля начало работу новое коалиционное Правительство национальной обороны под руководством В. Витоса. Оно, как и предыдущее, поставило главной целью остановить наступление Красной армии и подписать мирный договор на выгодных для Польши условиях, предполагающих сохранение ее сильно расширившихся, как уже упоминалось, к 1920 году границ. Единственная партия, оппонировавшая курсу правительства, — Коммунистическая рабочая партия Польши. Одновременно с критикой прежнего правительства пропорционально победам РККА усилилась и критика главного командования Войска польского и, соответственно, самого главы государства — Пилсудского. В связи с этим начальником Генерального штаба под давлением Антанты был назначен генерал Т. Розвадовский, который только что вернулся из Спа. Розвадовский являлся креатурой маршала Франции Ф. Фоша[438], председателя Военного совета Антанты. Таким образом, еще более усилилась позиция постоянной военной миссии Антанты, которую в должности советника главнокомандующего Войском польским возглавлял генерал М. Вейган, начальник штаба Фоша[439].

Отношение к Фошу в российских правительственных кругах было резко негативным — и как к военному главе Антанты, и как к протагонисту Версальских соглашений, не признаваемых большевиками. Именно он на Версальской конференции 1919 года потребовал усиления Польши в противовес Советской России. И об этом в Советской России помнили.

Эхо наступления войск Тухачевского мгновенно донеслось до Германии: Клара Цеткин накануне Варшавского сражения выступила в рейхстаге с требованием осуществить поворот в германской внешней политике для заключения оборонительного и наступательного союза с Советской Россией.

Советская делегация во главе с членом Политбюро ЦК РКП(б) Л.Б. Каменевым на переговорах в Лондоне (где речь шла о предоставлении Антантой оружия Польше) отказалась принять предложение о кратковременном перемирии и представила западным державам условия, на которых Советская Россия могла бы заключить мирный договор с Польшей. Важнейшие из них: восточная граница Польши должна проходить по линии Керзона, численный состав польских вооруженных сил должен быть сокращен до 50 тыс. солдат действительной службы и 10 тыс. кадрового запаса. От польской стороны требовали взять на себя обязательства передать российской стороне все склады с оружием, запретить производство оружия и боеприпасов, создать вооруженную народную милицию, разрешить свободный транзит через польскую территорию российских эшелонов, передать России железнодорожную линию Волковыск — Белосток — Граево, осуществить за свой счет восстановление городов, разрушенных польскими войсками, согласиться на возврат захваченного имущества и т. п.[440] По сути, РСФСР возлагала на Польшу обязательства, идентичные версальским в отношении Германии. Это был своего рода «наш ответ Фошу», как уже упоминалось, «продавившему» в Версале усиление Польши против России. Британские МИД и палата общин поддержали эти требования, к явному неудовольствию польской стороны.

24 июля командующий Юго-Западным фронтом Егоров направил в войска директиву, которая полностью противоречила ранее выработанной Каменевым и Тухачевским концепции, предполагавшей концентрацию всех сил на польском театре военных действий. Войскам Юго-Западного фронта теперь предстояло нанести удар в направлении, противоположном тому, в котором наступали армии Тухачевского. В результате этого между Западным и Юго-Западным фронтами возникала брешь, что давало свободу маневра польским войскам. В сложившейся ситуации они могли действовать по внутренним линиям, поочередно нанося удары частям Западного и Юго-Западного фронтов. Тухачевский не был проинформирован об изменении концепции боевых действий Юго-Западного фронта[441].

Пилсудский и Вейган провели перегруппировку сил, влив в них, кроме того, свежие части, — и сопротивление польских войск начало усиливаться, тем более что красные войска уже выдыхались на марше, пройдя за три недели около 500 км. Тухачевский три года спустя после войны констатировал: «Обстановка сложилась крайне неблагоприятно для Западного фронта. Выходя на подступы к Висле, он был предоставлен своим собственным силам, в то время как против него были сосредоточены силы всей польской армии… В общем, стратегическое положение можно оценить следующими словами: поляки совершали смелую правильную перегруппировку, рискнули галицийским направлением и сосредоточили все свои силы против… Западного фронта ко времени решающего столкновения. Наши силы к этому… моменту оказались раздробленными и глядящими по разным направлениям»[442].

На заседании Польбюро 25 июля Мархлевскому поручили подготовить проект манифеста Польревкома, С. Пилявскому — проект декрета о ревтрибунале, Прухняку — информировать КРПП через Ревель о состоянии дел. Польбюро, для информации и связи со страной, для создания милиции, ВОХР и польской Красной армии, просило выделить 1 млрд рублей. В письме ЦК КРПП, датированном 29 июля, Польбюро сообщало о предпринимаемых мерах по советизации Польши, но продуктивного диалога с руководством КРПП в стране ему не удалось наладить[443].

Продвигаясь вперед, войска Западного фронта 27 июля заняли Осовец, 29 июля — Белосток и Ломжу и продолжали наступление. 1 августа в Барановичи прибыла польская делегация. Она имела полномочия только на ведение переговоров о перемирии. Советская сторона предложила ей запросить полномочия на переговоры о мире, но делегация 2 августа отбыла в Варшаву[444]. Председатель Реввоенсовета Республики Л.Д. Троцкий обратился к войскам: «Герои! Вы нанесли атаковавшей нас белой Польше сокрушающий удар. Тем не менее преступное и легкомысленное польское правительство не хочет мира… Польское правительство уклоняется от мирных переговоров… Его делегаты не являются к сроку, а если являются, то без полномочий. Варшавская радиостанция не принимает наших ответов, или польское правительство притворяется, что не видало их, даже тогда, когда есть расписки варшавской радиостанции. Сейчас, как и в первый день войны, мы хотим мира… Красные войска, вперед! Герои, на Варшаву! Да здравствует победа! Да здравствует независимая и братская Польша!»[445]

Л.Д. Троцкий обходит строй войск, выстроенных на Театральной площади у Александровского пассажа перед отправкой на Польский фронт. Май 1920.

[РГАСПИ]

Местом пребывания Польбюро (и Польревкома соответственно) был избран г. Белосток. В телеграмме Дзержинского от 30 июля сообщалось: «Манифест и извещение [об] образовании Польревкома отпечатаны с числом тридцатого [июля], город Белосток. Завтра будут опубликованы. Сегодня выезжаем [в] Гродно, завтра, послезавтра [в] Белосток… Кон прибыл»[446]. При РВС фронтов и армий создавались отделы ревкомов и назначались уполномоченные Польбюро в политотделы армий[447]. На местах учреждались уездные и волостные ревкомы. Большевистское руководство не скупилось — выделило для организации ревкомов и советской власти 1 млрд рублей[448].

«Необходимо принять все меры к распространению в Польше Манифеста Польского Ревкома самым широким образом, использовать для этого нашу авиацию»[449], — настаивал Ленин. Манифест о создании Временного революционного комитета Польши, датированный 30 июля, был опубликован в Белостоке и вслед за ним — в других населенных пунктах. И сопровожден весьма колоритной риторикой, причем, что принципиально, риторика эта органично исходила от самих членов Польбюро и поляков-коммунистов, занимавших в тот период заметные посты в различных структурах партийно-государственной иерархии Советской России. Вот ее типичный образчик: «Общими усилиями и революционной деятельностью российского и польского пролетариата был разрешен вопрос освобождения трудового народа в Польше. На землях, освобожденных от власти панов и социал-предателей, возник первый орган рабоче-крестьянской власти, Временный революционный комитет Польши, первым шагом которого стало обращение с Манифестом к трудовому народу, городам и селам. То, за что в течение столетий боролся крестьянин, за что погибал на царской каторге цвет рабочего класса, то, что интеллигентским недоумкам всегда представлялось и представляется утопией, неосуществимой мечтой, становится реальностью. Земля, леса, фабрики и рудники переходят в собственность трудового народа Польши и под управление трудящихся городов и деревень — вот основное содержание этого Манифеста. Все акты и Конституции в истории Польши исчезают и блекнут в сравнении с этим историческим Манифестом вождей Коммунистической рабочей партии Польши, единственного выразителя кровных интересов трудового народа»[450].

ВРКП заявил о непризнании легального польского правительства и о замене органов власти на территории, занятой частями Красной армии, на революционные комитеты[451]. Фактически большевики попытались через Польревком совершить внутренний политический переворот.

Телеграмма В.И. Ленина И.Т. Смилге и М.Н. Тухачевскому о необходимости принять все меры к распространению в Польше манифеста Польского ревкома. 3 августа 1920. Подлинник.

Автограф Э.М. Склянского. [РГАСПИ]

В коммюнике о создании Польревкома, датированном 30 июля, говорилось: «Временный Комитет, беря власть в свои руки, ставит перед собой задачу… заложить основы будущего строя Польской Социалистической Республики Советов и с этой целью: а) лишает власти существующее шляхетско-буржуазное правительство, б) восстанавливает и вновь организует фабричные комитеты в городах и фольварковые [крестьянские. — Ю.К.] в деревне, в) организует местные революционные комитеты, г) объявляет собственностью народа фабрики, помещичьи имения, а также леса и отдает в управление рабочим городских и деревенских комитетов, д) гарантирует неприкосновенность крестьянской земли, е) организует органы безопасности, хозяйственные и продовольственные, ж) гарантирует гражданам, лояльно выполняющим приказы и распоряжения революционных властей, полную безопасность»[452]. В манифесте «К польскому рабочему народу городов и деревень» от 30 июля население призывалось к установлению таких порядков в стране[453].

Записка Ф.Э. Дзержинского начальнику Особого отдела ВЧК В.Р. Менжинскому для срочной передачи В.И. Ленину с информацией о начале деятельности Польского ревкома. 30 июля 1920.

Подлинник, машинописный текст. [РГАСПИ]

В обращении «Товарищи красноармейцы!», датированном 1 августа, Польревком приветствовал их «как братьев и товарищей по оружию» и выражал уверенность, что они будут относиться к несчастному трудящемуся населению «как к брату». В воззвании «К легионерам» от 1 августа содержался призыв создавать Советы солдатских депутатов и содействовать Красной армии[454].

Телеграмма Ф.Э. Дзержинского В.И. Ленину о создании Советов в польской армии. 15 августа 1920.

[РГАСПИ]

Польревком издал приказ польским войскам о «немедленном образовании в частях армии Советов солдатских депутатов с передачей им всей власти в армии и об аресте наиболее контрреволюционных генералов». Для разъяснения «текущего момента» населению активно привлекались польские публицисты, охотно приравнявшие перо к штыку: «Манифест Временного революционного комитета Польши… обращенный к трудовому народу городов и сел, наносит первый удар по дракону, по той стоглавой польской шляхетско-буржуазной гидре, и только от рабоче-крестьянского класса зависит, станет ли этот удар смертельным, свалится ли с окровавленного тела пролетариата капиталистическое чудовище, окончится ли эра неволи и эксплуатации»[455], — таким пафосом были пронизаны передовицы газет-однодневок и листовки.

Политорганы Красной армии совместно с польскими коммунистами создавали Советы, отряды польской милиции. В середине августа началось формирование польской Красной армии, впрочем весьма мало успешное. Это тем более показательно, что незадолго до этого, непосредственно с созданием Польревкома, большевистское правительство Советской России провело «партийную мобилизацию поляков-коммунистов, предложив всем Губкомам… всех коммунистов-поляков… 18–40 лет» направить в Москву, в распоряжение ЦК[456]. Также «Губвоенкомам и Окрвоенкомам и по фронтам, кроме армий, действующих на польском фронте», рекомендовалось «откомандировать всех военнослужащих поляков коммунистов, красноармейцев, комиссаров и красных командиров в Москву, в ПУР, откуда они, продолжая числиться в рядах Красной Армии», получат новое назначение — в Польшу[457]. Мобилизация была распространена и «на всех товарищей, владеющих польским языком»[458].

Войска Тухачевского в это время вели бои за Брест-Литовск. Тухачевский вынужден был вновь обратиться 30 июля к главкому Каменеву, чтобы 12-я армия оказала поддержку его силам, сражающимся за Брест. Каменев дал положительный ответ. Более того, Каменев направил в войска директиву, предписывающую не снижать темпы наступления:

Директива Главного командования командованию Западного и Юго-Западного фронтов о недопустимости ослабления темпов наступления

№ 4502/оп 956/ш

Состояние польской армии таково, что ей абсолютно необходима передышка. Возможно, что изложенное вынудит их настаивать на немедленном перемирии. Однако это перемирие, если бы таковое даже было принято нами, может быть осуществлено лишь после того, когда мы в полной мере убедимся, что фактически польским правительством будут приняты и выполнены все гарантии, что противник не использует время перемирия для своего отдыха и усиления.

На основании вышесказанного вновь приказываю наступление на польском фронте вести с прежним напряжением и энергией, впредь до особых по этому поводу приказов, дабы в кратчайшее время абсолютно уничтожить польскую армию, причем командование фронтами должно знать, что никакие мирные переговоры, впредь до утверждения их правительством РСФСР, не должны ослабить ведения военных операций.

И снова идеологические приоритеты оказались выше аргументов военных профессионалов. Победу над Польшей политическое руководство большевиков считало уже свершившимся фактом и мало прислушивалось к мнению военных. С польских направлений на юг войска еще не перебрасывались, но и Западный фронт с Юго-Западным свежих соединений больше не получали. С июля все они шли в Крым, против Врангеля. Его войска оттянули на себя значительную часть имевшихся в распоряжении командования РККА сил и тем самым косвенно помогли полякам в битве за Варшаву. Это не могло не вызвать протеста Тухачевского: «Непрерывные успехи Западного фронта вселили большую уверенность в нашем конечном успехе. Намечалось снятие целого ряда дивизий с Западного и Юго-Западного фронтов для переброски на крымское направление. Приходилось отстаивать неприкосновенность частей»[460]. (Впоследствии план разгрома Врангеля был разработан Тухачевским и успешно реализован.)

Директива Главного командования командованию Западного и Юго-Западного фронтов о передаче Западному фронту 12 и 1 Конной армий

№ 4578/оп 987/ш 3 августа 1920 г.

С форсированием армиями Западного фронта р. Нарева и овладением Брест-Литовском наступает время объединения в руках командзапа управления всеми армиями, продолжающими движение кр. Висле, т. е. передачи в ближайшие дни 12 и 1 Конной армий из Юго-Запфронта в распоряжение командзапа. Ввиду изложенного приказываю:

1. Командзапу и командюгзапу установить самую тесную связь между войсками Мозырской группы т. Хвесина и 12 армии, выяснив точно расположение первых.

2. Командзапу, учитывая задержку в продвижении 12 армии, облегчить ее выход на р. Буг направлением достаточных сил для удара во фланги противнику, действующему против 12 армии, примерно на фронт Люблин — Холм.

3. Командзапу принять все меры к скорейшему надежному обеспечению связи со штармом 12 и 1 Конной примерно через Лунинец на Сарны и Ровно, а командюгзапу отдать распоряжение о срочном переходе штарма 12 в Сарны.

4. Предусмотренная моей телеграммой от 2 августа № 4558/оп необходимость усиления крымского участка Юго-Запфронта за счет Запфронта в числе двух стрелковых дивизий остается в силе, причем в видах ускорения этого одна или обе дивизии могут быть взяты из состава 12 армии по соглашению командюгзапа с командзапом, но с обязательным усилением в таком случае 12 армии за счет Запфронта, соответствующего снижения его войск к югу от Брест-Литовска, в район Холма.

5. Разграничительная линия между Запфронтом и Юго-Запфронтом с передачей 12 и 1 Конной армий Запфронту предположена: Бердичев — Староконстантинов — Белозерка — Поморжаны — Миколаев — Самбор — Воля Михова — все пункты, кроме Бердичева и Староконстантинова, для Юго-Запфронта включительно.

6. О последующем донести.

И снова — «нестыковка». Егоров (при поддержке Сталина) не отдал приказа о наступлении 12-й армии в район Бреста. Это нарушение приказа главкома не могло остаться незамеченным. О случившемся Каменев проинформировал Политбюро ЦК РКП(б)[462]. Опять же типичная картина, характерная для строительства советского государства уже на ранних этапах его становления: последнее слово — за парторганами. На заседании, состоявшемся 2 августа, Политбюро ЦК РКП(б) приняло решение о соединении всех войск польского фронта в единый Западный фронт, назначив командующим фронтом Тухачевского. (Было также принято решение о создании Южного фронта, который противостоял бы Врангелю.) Перед Тухачевским теперь однозначно поставили задачу по занятию Варшавы. Примечательно, что никаких жестких оргвыводов в отношении Егорова и Сталина партруководство не сделало.

Главком Каменев вновь (в который уже раз) направил Егорову приказ, в котором говорилось, что «Западный фронт приступает к задаче по нанесению решающего удара с целью разгромить неприятеля и захватить район Варшавы: в связи с этим следует временно отказаться от осуществляемого на вашем направлении захвата Львова»[463]. И снова тандем Егоров — Сталин действует вопреки указаниям главкома. 1-я Конная армия Буденного получает приказ «в самые кратчайшие сроки мощным ударом уничтожить неприятеля на правом берегу Буга; форсировать реку и на плечах отступающих остатков 3-й и 6-й польских армий занять Львов»[464]. А на начальном этапе битвы за Варшаву войска Егорова вообще не вели активных наступательных действий, что дало возможность Пилсудскому сконцентрировать значительные силы для боев с войсками Тухачевского. Тухачевский был вынужден вести генеральное сражение силами только своего фронта, находясь в оперативно невыгодном положении.

Местные ревкомы за отсутствием подходящих работников и по другим обстоятельствам часто комплектовались случайными лицами. Это сказывалось на деятельности ревкомов и на отношении к ним населения.

5 августа Дзержинский телеграфировал Ленину, что настроение «за Наревом враждебное, угоняют скот, лошадей, снимают [с] повозок колеса»[465]. В донесении начпоарма и начреварма Мильха от 4 августа сообщалось: «При продвижении Красной Армии население встречает ее почти несочувственно, временами враждебно, неправильно указывает дороги, перерывает провода, были случаи стрельбы по отходящим»[466]. В докладной записке Польревкома отмечалось: «Никакого революционного стремления среди крестьян нет. О захвате помещичьих земель нет речи»[467].

Обращение Польбюро к гражданам Польши. Не позднее 5 августа 1920.

[РГАСПИ]

Польревком сослужил дурную службу Москве, фактически дезинформировал руководство страны и РККА, характеризуя внутриполитическую ситуацию в Польше. Его оценки отличались чрезмерным преувеличением революционной готовности польских масс. Так, 6 августа Дзержинский в телеграмме на имя В.И. Ленина сообщал, что «буржуазия чувствует себя бессильной», «армия, кроме повстанцев, разваливается, дезертирство огромное», выражая уверенность в быстром создании пролетарской польской Красной армии.

Вступление красных войск на территорию Польши вызвало серьезное беспокойство у западных держав. В меморандуме премьер-министра Великобритании Д. Ллойд-Джорджа от 6 августа предлагалось, чтобы, «начиная с полуночи 9 на 10 августа, было объявлено перемирие и чтобы в это время… были отданы приказы советской армии на польском фронте и польским армиям остановиться на линии, на которой они в это время будут находиться, и прекратить боевые действия»[468]. 7 августа польское правительство сообщило, что «готово принять предложение Советов направить делегатов в Минск для ведения одновременно переговоров о предварительных условиях мира и о перемирии»[469]. В заявлении НКИД от 8 августа говорилось: «…наступление советских войск является чисто военной операцией…»[470] При этом обе стороны по разным соображениям не торопились прекращать военные действия. Возникала даже идея ввести Дзержинского «для подкрепления» в Реввоенсовет Запфронта.

6 августа в телеграмме Ленину Дзержинский указывал: «Важнейшей задачей считаем организацию Польской Красной Армии»[471]. 7 августа Дзержинский писал Уншлихту: «Ввиду того, что организация Польской Красной Армии до сих пор не продвинулась вперед, Польревком просит Вас… уделить внимание и заняться этим вопросом, важнейшим делом»[472]. В докладе военкома инспекции Военно-учебного отдела Западного фронта P.O. Эстрейхера-Егорова членам РВС фронта Уншлихту и Смилге предлагалось «ввиду приближения наших частей к польским границам… и необходимости создания кадра красных командиров» организовать Польские объединенные курсы комсостава[473]. Об этом задумывались и ранее: в конце июля в Смоленске начали формировать польские объединенные командные курсы с отделениями пехоты, артиллерии, кавалерии и инженерных войск. Они должны были комплектоваться и из польских военнопленных[474].

Польбюро 9 августа поручило Мархлевскому подготовить воззвание к рабочим о добровольном вступлении в польскую Красную армию[475]. И 10 августа началось формирование 1-го Белостокского рабочего полка, который должен был стать «зародышем Красной Армии Польской Республики Советов»[476].

11 августа последовал приказ Польревкома коменданту Белостокского округа М. Логановскому немедленно приступить к созданию 2-го Белостокского пехотного стрелкового полка «Красных польских войск»[477]. По приказу Польревкома 10 августа были национализированы 8 фабрик в Белостоке. Они передавались в ведение Экономического совета Белостокского округа[478]. 11 августа Польревком принял постановление: «Оставить фабрикантов и директоров для работы на их бывших фабриках только в случаях абсолютно неизбежных. Использовать их как специалистов, назначая их на другие фабрики»[479].

Были изданы 11 августа распоряжение о регистрации всех обществ, союзов и других организаций и 16 августа приказ о создании революционных трибуналов. В связи с близостью германской границы предполагалось создание при Польревкоме разведывательной и политической агентуры. Для охраны Польревкома 13 августа из Смоленска направлялся 28-й батальон ВОХР[480].

Отношение населения (отдельных его слоев в разных местностях) к новой власти существенно различалось. В докладной записке Польревкома говорилось: «Помещики бежали почти поголовно… Во многих случаях скот угнан помещиками, а иногда эвакуированы даже рабочие… Большинство крупных фабрикантов Белостока сбежало. Некоторые остались, считая себя “спецами”, соглашались идти на советскую службу»[481]. В телеграмме Смилги от 12 августа отмечалось: «Городские рабочие и железнодорожники за нас, еврейское население тоже»[482]. Докладная записка Польревкома уверяла: «Рабочие Белостока приняли нас с энтузиазмом. Недоверие, которое было и здесь у польских рабочих вследствие “еврейского засилья”, через несколько дней было преодолено… Мы скоро приобрели доверие польских рабочих. Организация ППС, состоявшая из 26 человек, публично отказалась от своей партии, и члены ее были приняты в Ком. Партию. Благодаря своим связям в деревне они принесли много пользы»[483].

А на Западном фронте по-прежнему не удавалось добиться согласованных действий. Направив 10 августа в войска директиву о форсировании Вислы, Тухачевский продолжал требовать от Каменева, чтобы тот вынудил Егорова подчинить Западному фронту 1-ю Конную и 12-ю армии. Но лишь 13 августа вышла директива, на основании которой эти оперативные соединения переподчинялись Тухачевскому с 14 августа. Сталин выступил с решительным протестом и отказался подписывать эту директиву. В телеграмме Каменеву он так обосновывал свое решение: «Ваша последняя директива без какой-либо на то необходимости полностью меняет структуру армий, находящихся в наступлении. Необходимо было направить ее в войска или три дня назад, или позднее, после занятия Львова. В настоящий момент эта директива только запутывает дело и приводит к ужасающей, никому не нужной суматохе»[484].

Польская сторона в это время благодаря Вейгану смогла разработать план контрудара в Варшавской битве. Чтобы реализовать его, необходимо было втянуть в затяжные бои под Варшавой все армии Западного фронта, обескровить их и лишь потом нанести на подступах к столице решающий удар по их неприкрытому флангу. Пилсудский в связи с особой значимостью этой части операции лично командовал соответствующей группой войск.

Накануне битвы за Варшаву Пилсудский рассматривал возможность поражения польской армии. Он даже намеревался отказаться от поста главы государства и Верховного главнокомандующего в том случае, если бы поражение Польши стало фактом[485]. Еще свежи были воспоминания о наступлении войск Тухачевского, стремительным маршем дошедших до стен Варшавы: «Войска и. Тухачевского до самой Варшавы двигались безостановочно. Среднее расстояние, проходимое за день, составляло около 20 километров, то есть почти дневной переход на марше. И это с боями! Такими темпами может гордиться и армия, и ее командующий. Полководец, у которого достаточно сил и энергии, воли и умения для подобных действий, не относится к заурядным, посредственным личностям… Это неустанное движение большой массы войск противника, время от времени прерываемое как бы скачками, движение, продолжающееся неделями, создает впечатление чего-то неотразимого, надвигающегося, как страшная темная туча, для которой нет преград. В этом чувствуется что-то безнадежное, надламывающее внутренние силы и отдельного человека, и толпы. Мне вспоминаются разговоры, которые велись в то время. Один из генералов, с которым мне приходилось часто разговаривать, почти каждый свой ежедневный доклад начинал словами: “Ну и марш! Вот это марш!” В его голосе звучало и восхищение, и горечь бессилия»[486], — так вспоминал эти события сам Пилсудский. Красный марш производил впечатление хорошо подготовленной психической атаки.

Тухачевский намеревался 12 августа взять Варшаву, причем не в результате проведения особой операции, а непосредственно с марша: «Осуществлять энергичное преследование противника, и не позднее 4 августа войскам Западного фронта пересечь линию Ломжа — Белосток — Брест-Литовск, выйдя не позднее 12 августа на линию Пшасныш — Осовец и далее по течению Вислы на юг, занять город Варшаву»[487]. Варшава не была взята в намеченные сроки, но в первой декаде августа войска Западного фронта подошли к польской столице.

В это время Тухачевский вступил в противоречие с Каменевым и даже пошел на нарушение субординации: проигнорировал его директиву. Тухачевский считал, что большинство польских войск сосредоточено севернее Варшавы. В его намерения входило уничтожение этих войск, что означало бы окончательный разгром Польши. Противоположного мнения придерживался главком, полагавший, что противник сосредоточил основные силы для обороны Варшавы, и поэтому предлагавший осуществить удар с севера (Тухачевский) и юга (Буденный) при одновременном лобовом ударе 12-й армии (Восканов)[488]. Уже в ходе боев на Буге Каменев рекомендовал Тухачевскому, чтобы тот приложил главные усилия к подготовке наступления вдоль Буга, что обеспечило бы большую концентрацию как его войск, так и войск под командованием Егорова. Игнорируя мнение Каменева, Тухачевский все же принял решение о проведении очередной операции исключительно силами Западного фронта. Совершенно необъяснимо, почему главком продолжает оставаться настолько беспомощно мягким, когда подчиненные — командующие армиями и фронтами — буквально не обращают на него внимания.

Тухачевский не собирался вступать в битву за Варшаву внутри самого города. Его войскам был отдан приказ атаковать только один ее район — Прагу, в то время как польскую столицу следовало обойти с севера, осуществив глубокий окружной маневр[489]. 10 августа командзап подписал директиву: «Противник продолжает отступать по всему фронту. Приказываю разбить его окончательно и, форсировав Вислу, отбросить на юго-запад»[490].

12 августа Ленин писал Склянскому, что «с политической точки зрения архиважно добить Польшу»[491]. 14 августа части РККА находились в 15 верстах от Варшавы[492]. Предполагалось занятие Варшавы 15–16 августа 16-й армией. Надеясь на скорое вступление красных войск в Варшаву, члены Польревкома решили направиться к столице Польши.

А затем произошло «чудо на Висле». Четыре армии Тухачевского наступали вдоль одной линии, не располагая серьезными резервами и, что оказалось наибольшей ошибкой, практически с оголенным левым флангом — от чего Тухачевского предостерегал Каменев. Для Красной армии это обстоятельство представляло особую опасность, поскольку, воспользовавшись им, польские войска могли контратаковать именно на данном участке, а затем в тылу Западного фронта. «Линии коммуникаций были растянуты, подвоз боезапасов и продовольствия не осуществлялся. Части Красной Армии хорошо действовали на этапе наступления, но теряли боевой дух во время решительных наступательных действий противника. В непрерывных боях на протяжении июля и августа эти войска понесли большие потери в живой силе и технике»[493]. Их измотали длительность и скорость броска.

13 августа части РККА так и не перешли в генеральное наступление. Они ограничились лишь разведкой боем, а также попытались осуществить обход польской армии с левого фланга. Битва за Варшаву продолжалась с 13 по 25 августа 1920 года. Генерал Розвадовский 14 августа подписал «Обращение к солдатам в связи с началом битвы под Варшавой»: «Результаты битвы, которая началась сегодня под Варшавой… предопределят будущее всей Польши. Либо мы разобьем большевистских дикарей и тем самым обезвредим советский заговор против независимости нашего Отечества и существования нашего Народа, либо всех нас без исключения ожидают новое ярмо и тяжелое рабство»[494].

16 августа польская армия на Западном фронте начала контрнаступление, и красные войска вынуждены были отходить на восток. В этот день под Вепшем польские войска зашли в тыл Красной армии и в конечном счете спасли Варшаву. Появление 1-й Конной могло бы изменить стратегическую ситуацию. Однако из задержки подо Львовом 1-я Конная достигла района Замостья лишь 30 августа. К этому времени польскому командованию удалось сосредоточить здесь силы и организовать линию обороны. За время боев под Замостьем армия Буденного не сумела сломить противника. Парадоксально, но факт: в советской мифологии Гражданской войны, в которой героем номер один считается именно С.М. Буденный, и даже в песенном творчестве поражение в Замостье красной конницы, «среди зноя и пыли» ходившей с Буденным «на рысях на большие дела», представлялось как победа Конармии. Политическое и военное руководство продолжало несколько истерически вдохновлять массы, видимо, не располагая в полной мере данными об оперативной ситуации под Варшавой или попросту в угоду идеологии игнорируя их: «Красные войска, вперед! Герои, перед вами Варшава! Да здравствует победа!»[495]

В телеграммах Ленина в адрес РВС Западного фронта от 18 и 19 августа предлагалось «удесятерить усилия» для обеспечения выгодных условий мира и «чтобы белорусские рабочие и крестьяне хотя бы в лаптях и купальных костюмах» дали «пополнение… в тройном и четверном количестве»[496]. В директиве ЦК РКП(б) Западному фронту от 19 августа указывалось, что «ввиду всемирно-исторического значения польского фронта» необходимо напрячь все силы, «чтобы окончательно сломить польскую белогвардейщину»[497]. Приказ РВС Западного фронта № 1847 от 20 августа гласил: «Помните, что Западный фронт есть фронт мировой революции»[498]. В Белостоке частям РККА пришлось вести бой больше с населением города, чем с польскими войсками, причем во враждебных действиях активное участие принимало также еврейское население[499]. «При отступлении проявилось недоброжелательное отношение польского крестьянства к советской власти и Красной Армии, были случаи стрельбы. Был поставлен неправильно диагноз теми, кто рассчитывал на польское крестьянство»[500].

В связи с отступлением красных войск Дзержинский и сопровождавшие его лица 16 августа возвратились в Белосток. И все же 17 августа, когда польские войска уже вели успешное контрнаступление, Дзержинский оптимистично информировал Ленина о том, что «польские крестьяне безучастно относятся к войне, уклоняются от мобилизации, варшавские рабочие ожидают прихода Красной Армии»[501]. Иллюзии насчет внутреннего положения в Польше наложили свой отпечаток и на действия РВС. Основываясь на информации Польревкома, РВС принимал решения о наступлении на Варшаву, полагая, что население в массе своей поддержит наступавших. Практика показала обратное — на призывные пункты приходило не только 100% подлежащих мобилизации в регулярную армию, но и создавались добровольческие отряды.

Войска Западного фронта втягивались в битву прямо с марша, пройдя с боями более 500 километров. Части Красной армии к этому времени были в большинстве своем обескровлены и измучены, снабжение дезорганизовано. Начиная битву, Тухачевский не располагал резервами, поскольку не мог использовать в качестве резервов те соединения, которые с опозданием продвигались к Варшаве[502]. Количество перешло в качество: советские войска стремительно утрачивали возможность вести наступательные действия. К 15 августа упорная оборона поляков принесла важные результаты. Красной армии не удалось реализовать планы Тухачевского и форсировать силами 16-й армии Вислу севернее Варшавы. 3-я и 15-я армии также не выполнили поставленных перед ними задач. Лишь 4-я армия продолжала глубокий обход польских позиций. Но, поскольку общий стратегический замысел командования Красной армии к этому времени не реализовался, тактические успехи ее отдельных частей и соединений уже не имели большого значения.

Так называемое чудо на Висле во многом закономерно, это становится очевидным, если сравнить ситуации в Красной и польской армиях. В июле – августе Западному фронту требовалось 25 тыс. винтовок, фактически отпущено было 16 тыс. При потребности в 1779 пулеметах фронт получил 50 штук и половину необходимых шашек и патронов[503]. Так же обстояло дело с амуницией и продовольствием — солдаты нередко оставались разуты, случались дни, когда рядовому составу даже не выдавали хлебный паек. Когда армии Западного фронта перед Варшавской операцией вышли к предместьям польской столицы, они насчитывали в своих рядах не более 40 тысяч штыков[504]. Все это не могло не осложнить и без того непростую ситуацию. «Катастрофа на фронте подготовлялась давно… в этой операции [Варшавской. — Ю.К.] польские силы превосходили нас более чем в 3, а местами в 6 раз…»[505]

Польскую же армию опекал французский Генеральный штаб. При армии существовала постоянная французская миссия — 1000 первоклассных военных специалистов. В Варшаве находилось и английское военное представительство. Снабжение, вооружение, связь польской армии не шли ни в какое сравнение со всем этим в Красной армии. Польская армия располагала современным оружием, танками, автомобилями, бронеавтомобилями, бронепоездами, аэропланами. Польские солдаты были сыты, обуты и одеты[506]. Всего этого командующий Западным фронтом Михаил Тухачевский не мог не знать. А зная — не имел права не учитывать при подготовке к решающей Варшавской битве. В своих лекциях на дополнительном курсе Военной академии РККА в 1923 году Тухачевский, признавая, что «если оценить наше общестратегическое положение, то дело рисовалось далеко не в розовом свете»[507], как бы оправдывался: «Войска Западного фронта были истощены и ослаблены, но зато они были сильны духом и не боялись противника… Такова была инерция удара, инерция победы»[508]. Этот «удар» стал для Тухачевского бумерангом.

Красная армия не сумела достичь значительного успеха в ходе боев под Варшавой, что толкало Тухачевского на решительные действия. По его приказу была осуществлена концентрация всех сил находившихся здесь армий. Тухачевский продолжал настаивать, чтобы командующие армиями ускорили темпы наступления. Но не все из них полностью контролировали ход боевых действий. Командные пункты зачастую располагались очень далеко от переднего края[509]. Да и штаб командзапа находился в Минске, вдали от поля боя, и «питался» устаревшими сведениями, в то время как обстановка на передовой менялась ежечасно. Оттого и приказы Тухачевского порой базировались на устаревших данных.

В битве за Варшаву к этому моменту произошел окончательный перелом. Польское командование, при активной и решающей помощи Вейгана, умело воспользовалось несогласованными действиями командования советского Западного фронта, выразившимися в одновременном наступлении на Варшаву и на Львов. Варшавская группировка РККА была по существу разгромлена, а кампания в целом проиграна. «Правда» 17 августа 1920 года, однако, еще писала: «Красные войска подступают к Варшаве вплотную. Польские белые войска, хлынувшие на Советскую республику, бегут назад под ударами рабоче-крестьянского кулака»[510]. Это выглядело почти абсурдно… А Тухачевский в это время отдал войскам приказ об отступлении на восток, что спасло их от окружения и полного разгрома. Для не знавшего поражений «демона Гражданской войны» варшавский крах стал незаживающей травмой. По признанию самого Тухачевского, открывшаяся перед ним во время Варшавской битвы грозная опасность для его левого фланга ужаснула его. «Когда Тухачевскому стала ясна картина уже разразившейся катастрофы и когда он уже ничего не мог сделать, он заперся в своем штабном вагоне и весь день никому не показывался на глаза… Долгие годы спустя в частной беседе он сказал только, что за этот день постарел на десять лет»[511].

Утром 18 августа Пилсудский провел оперативное совещание, на котором рассматривалось положение в районе Варшавы. После обсуждения он пришел к выводу, что «большая часть советских армий вынуждена отступать из-под Варшавы на восток, в связи с чем с нашей стороны необходимо добиться абсолютной согласованности в действиях всех войск, собранных под Варшавой, чтобы после разгрома одной из советских армий мы могли бы энергичным броском достичь и поразить остатки неприятельских сил»[512]. Обеспокоенный неожиданным для него развитием событий Каменев в разговоре с Тухачевским по прямому проводу 19 августа в 0.55 потребовал от него объяснений: «Чем можно объяснить, что для Западного фронта столь значительное и сильное сопротивление под Варшавой стало полной неожиданностью? Этот вопрос поставлен в связи с имевшим место заявлением Фронта, что противник не оказывает сопротивления до Вислы, что затем вы подтвердили устно, когда еще во время боев над Бугом я рекомендовал Вам нанести удар с севера на юг». Тухачевский в своем ответе утверждал, что ожидал сопротивления поляков только на линии Буга: «Я был полностью убежден, что на Висле нам предстоят серьезные бои, что и подтвердилось. Я просил вас также, чтобы вы не назначали даты занятия Варшавы, поскольку этот вопрос решится в ходе боев»[513]. 20 августа в 4.10 Тухачевский подписал приказ, санкционировавший отступление на восток всех оперативных соединений Западного фронта.

21 августа «Правда» была вынуждена констатировать: «Еще неделю назад мы имели с польского фронта блестящие сводки. Красная Армия наступала по всем направлениям. На севере она обходила Варшаву, перерезая пути сообщения с Данцигом, в центре она близко приближалась к польской столице. Под влиянием этих сводок многие были склонны преувеличивать значение наших успехов. Им казалось, что польские паны уже разбиты наголову, что мы можем чуть ли не голыми руками взять Варшаву»[514]. В тот же день в Белосток пришло сообщение о том, что поляки готовятся к наступлению на город. После этого оттуда сразу же эвакуировались Польревком со всеми подразделениями, а также Красный стрелковый полк, так и не сформированный окончательно, несмотря на усиленную пропагандистскую кампанию русских и польских коммунистов. Личный состав полка к этому времени насчитывал 176 человек, а вся разрекламированная большевиками польская Красная армия — 1000 человек, в большинстве своем откомандированных из Красной армии офицеров и инструкторов. Эту армию эвакуировали в Бобруйск и распустили 30 сентября 1920 года[515].

Мать М.Н. Тухачевского Мавра Петровна. 1935.

[ЦА ФСБ РФ]

На мирных переговорах в Минске, не найдя точек соприкосновения по вопросу о границах, а по сути — по проблеме государственного устройства Польши, стороны приостановили переговоры. Польская делегация считала «основы, предложенные русской делегацией», неприемлемыми, и «отстаивание их делало дальнейший обмен мнениями бесцельным»[516]. (Позже, осенью 1920 года, переговоры были перенесены в Ригу и продолжены там уже 18 марта 1921 года. Итогом стало подписание мирного договора между Россией и Украиной, с одной стороны, и Польшей — с другой, закрепившего положения прелиминарного Рижского мирного договора от 12 октября 1920 года. К Польше, таким образом, отошли части украинских и белорусских территорий.)

Наступление польских войск (к исходу 25 августа они на Западном фронте оказались на рубеже Липск — Свислочь — восточнее Бреста), позиция польской делегации на переговорах и нота Великобритании побудили правительство РСФСР изменить свою политику в отношении Польши. По предложению Ленина Политбюро ЦК 25 августа постановило: «б) Англичанам уступить, отказаться от требования вооружения рабочих… г) Тов. Данишевскому дать директиву не только заявить о не ультимативности наших требований, но и об отказе от вооружения рабочих»[517].

Политбюро вынуждено было признать: «В общем, надежды на революционный взрыв в данный момент в Польше нет»[518].

И в 4 часа утра 25 августа закончились как сама битва за Варшаву, так и преследование отступавших войск противника. Тухачевский в «Записке о жизни» с горькой лаконичностью подытожил: «Наступал до Варшавы, отступал до Минска»[519].

Варшавская битва была чрезвычайно кровопролитной. В ходе сражения обе стороны понесли огромные потери. По имеющимся оценкам, поляки потеряли 4,5 тыс. человек убитыми, 22 тыс. ранеными, 10 тыс. без вести пропавшими[520]. Потери Красной армии в ходе Варшавского сражения оцениваются в 25 тыс. человек убитыми и тяжело раненными, 66 тыс. пленными и 45 тыс. интернированными в Восточной Пруссии. Российская сторона лишилась примерно 65–70% личного состава Западного фронта[521].

Исход Варшавской битвы, вошедшей в историографию как «чудо на Висле», оказался предрешенным ввиду нарушения субординации в военно-политическом руководстве РККА, ставшего возможным из-за двуначалия в армии. (Реввоенсоветы — органы политического управления — имели право де-юре совещательного, а де-факто зачастую решающего голоса в решении военных задач. Именно это позволило Сталину настоять на своей точке зрения по поводу наступательных действий войск Егорова на Юго-Западном фронте.) Варшавская битва стала поворотным моментом в польско-российской войне. Победа поляков привела к провалу попыток советизации Польши и экспорта революции в Европу. Позицию большевистского руководства на IX Всероссийской конференции РКП(б) выразил всегда чутко до беспринципности воспринимавший дуновения в партийных верхах Карл Радек. Вошедший в 1919 году в ЦК РКП(б) по ленинской рекомендации, «правая рука Ленина», Радек фактически озвучил его точку зрения: «В Центральном Комитете не было ни одного товарища, который принципиально высказывался бы против необходимости идти с оружием в руках, чтобы помочь польскому рабочему устроить рабоче-крестьянскую власть… Разногласия были и существуют только в оценке международного положения, и когда мне приходилось с товарищами говорить о решении ЦК, то я всегда исходил из того положения, что ни в Германии, ни во Франции, ни в Англии мы не стоим настолько непосредственно накануне революции, что если мы захватим Польшу, то встанет Германия и т. д…Оценка международного положения была неверна… Штык будет хорош, если надо будет помочь определенной революции, но для нащупывания положения в той или иной стране у нас имеется другое орудие — марксизм, и для этого нам не надо посылать красноармейцев»[522].

На той же IX Всероссийской конференции РКП(б) за саботаж приказов во время польской кампании Сталин подвергся жесткой и унизительной для него критике со стороны Ленина и Троцкого, и 1 сентября его освободили от должности члена РВС фронта. В своей книге «Поход за Вислу» Тухачевский весьма внятно высказался по поводу позиции РВС Юго-Западного фронта: «Революция извне была возможна. Капиталистическая Европа была потрясена до основания, и если бы не наши стратегические ошибки, не наш… проигрыш, то, быть может, польская кампания явилась бы связующим звеном между революцией Октябрьской и революцией западноевропейской»[523]. Тухачевский не преминул уточнить: «Те усилия, которые были предприняты главным командованием для перегруппировки основной массы Юго-Западного фронта на люблинское направление, к сожалению, в силу целого ряда неожиданных причин успехом не увенчались, и перегруппировка повисла в воздухе»[524]. Намек на «неожиданные причины» все участники тех событий отлично поняли… Ни тогда, ни позже Сталин и Тухачевский не обсуждали тему «чуда на Висле».

Польша, вновь обретшая свою государственность, имея огромную поддержку Франции, Англии и США, развила в 1920 году поразительную территориальную экспансию. Это и попытки силой решить верхнесилезский вопрос с Германией на западе, и захват 9 октября 1920 года Вильно и Виленщины в нарушение Сувалкского договора от 7 октября 1920 года между Литвой и Польшей, закреплявшего Виленскую область и Вильно за Литвой… Окрыленная своими успехами, используя благосклонное отношение французской администрации в Верхней Силезии, Польша продолжала курс на решение вопроса о государственной принадлежности Верхней Силезии вооруженным путем.

Пилсудский и несколько лет спустя упивался: «Я всегда с удовольствием вспоминаю, как, переводя калейдоскоп в такт бешеного галопа и непрерывно себя контролируя, я каждый раз с наслаждением констатировал, что остаюсь трезвым и хладнокровным военачальником, не теряющим голову от побед и не впадающим в панику от поражений. И когда Варшава очнулась наконец после долгого страха и начала праздновать и торжествовать, я… перераспределил войска по новым армиям, как победитель даруя прощение за хаос и неразбериху, царившие в управлении ими в период неудач и поражений»[525]. (Кстати, маршальский жезл Пилсудский получил в ноябре 1920 года как глава государства, несмотря на сопротивление сейма, издав приказ: «Звание первого маршала Польши принимаю и утверждаю».)

«Нет никакого сомнения в том, что если бы только мы вырвали из рук польской буржуазии ее буржуазную шляхетскую армию, то революция рабочего класса в Польше стала бы совершившимся фактом. А этот пожар не остался бы ограниченным польскими рамками. Он разнесся бы бурным потоком по всей Западной Европе. Этот опыт революции извне Красная Армия не забудет»[526], — резюме Тухачевского, хоть и наполненное большевистской риторикой, выглядит куда достойнее…

В связи с подписанием 12 октября прелиминарного договора упразднялся Польревком[527]. 14 октября, по-видимому на последнем заседании Польбюро, в Смоленске было решено создать на Западе центр помощи стране в виде представительства в Берлине и сообщалось о переезде бюро в Москву. По предложению Дзержинского «а) решить вопрос о существовании Польбюро при ЦК, б) определить место пребывания Польбюро» Оргбюро ЦК 15 октября постановило: «Польбюро перенести в Москву, оставив прежний состав: Дзержинский, Мархлевский, Кон, Уншлихт, Радек и Прухняк»[528]. После советского отступления в ЦК высказывались различные мнения, но не прозвучало ни одного официального заявления. Все члены ЦК считали это военным поражением, а не идейно-политическим. События на правом берегу Вислы рассматривались как революционный процесс в настроениях масс.

А надежды советизировать Польшу не покидали советское руководство и в последующие два десятилетия.

Однако в 1920 году экспорт русской революции «захлебнулся» на Висле — у стен Варшавы, а «польские паны», вспоминая «конармейские наши клинки», имели все основания горделиво усмехаться.