Мы мчались, мечтая постичь поскорей

Грамматику боя, язык батарей.

Если взглянуть на «график» передвижения армий Тухачевского по России в 1918–1920 годах, можно поразиться этой лихорадочной жизни взахлеб: названия городов, имена белых генералов, бои, в основном победоносные, — рябящий калейдоскоп. Ни один из полководцев первых лет Советской власти не участвовал в таком количестве знаковых военных событий, ни один не укрепил новый политический строй столькими победами. Гражданская война была для него прежде всего возможностью самореализации. Карьера Тухачевского в Гражданскую войну началась с невиданного взлета — он сразу стал командующим армией. Для человека, не верящего в свою исключительность, это могло бы оказаться неподъемным испытанием.

Осень 1918 года — для РКП(б) самый, пожалуй, трудный период за всю Гражданскую войну. Красная армия контролировала не более V территории бывшей Российской империи. Остановились заводы, недовольство охватывало рабочих, убеждавшихся, что громкие обещания большевиков обернулись экономической разрухой и политическим диктатом. Крестьянство, роптавшее против продразверстки, переставало поддерживать новую власть. Представители различных партий — от эсеров до анархистов — призывали к решительной борьбе. Для подавления оппозиции большевики создали систему военизированных репрессивно-террористических органов. Кроме ВЧК, появились Войска вооруженной охраны Республики (ВОХР), Части особого назначения (ЧОН), продармия. Но у Советов не было боеспособной армии, без которой в условиях затяжной Гражданской войны власть бы они не удержали.

М.Н. Тухачевский. 1919.

[Семейный архив Н.А. Тухачевского]

В течение нескольких дней армией, существовавшей фактически только на бумаге, командовал бывший царский подпоручик А.И. Харченко, впоследствии перешедший к белым. 19 июня 1918 года Тухачевского направили на Восточный фронт, считавшийся в то время для советской власти первоочередным: «Предъявитель сего военный комиссар Московского района Михаил Николаевич Тухачевский командирован в распоряжение главкома Восточного фронта Муравьева для использования работ исключительной важности по организации и формированию Красной Армии в высшие войсковые соединения и командования ими»[237]. Тухачевскому было 25 лет.

По пути на фронт Тухачевский заехал к родным, в недавно оставленную чехословаками Пензу. Здесь он женился на Марии Игнатьевой — своей возлюбленной еще с гимназических времен. (Брак, правда, продолжался менее двух лет: при невыясненных обстоятельствах жена командарма покончила с собой.)

М.Н. Тухачевский с супругой Марией на станции Кротовка. 4 апреля 1919.

[ОГИКМ]

27 июня 1918 года Тухачевский из Казани, где располагался штаб фронта, прибыл на станцию Инза, чтобы вступить в должность командующего 1-й Революционной армией — которую ему еще предстояло сформировать из разрозненных отрядов. В тот же день он отправился в Симбирск, где встретился с руководителями большевиков И.М. Варейкисом и М.А. Тимовым, изложил обстановку на фронте, рассказав и о состоянии вверенной ему армии. Несколько часов спустя командарм–1 отдал первый приказ — обращение к красноармейцам, определившее его кредо в новой должности: «Напрячь все силы, чтобы раздавить контрреволюцию»[238].

Для укомплектования войск Восточного фронта командным составом Тухачевский и глава симбирских коммунистов И.М. Варейкис издали приказ о мобилизации офицеров бывшей царской армии. Он был опубликован 4 июля 1918 года и с этого же момента вступал в силу:

Российская Советская Федеративная Социалистическая Республика переживает тяжелые дни. Долг каждого русского гражданина — взяться за оружие. Для создания боеспособной армии необходимы опытные руководители, а потому приказываю всем бывшим офицерам, проживающим в Симбирской губернии, немедленно стать под Красные знамена вверенной мне армии. Сегодня, 4 сего июля, офицерам, проживающим в городе Симбирске, прибыть к 12 часам в здание кадетского корпуса ко мне.

Этот приказ в советской литературе обычно цитируется без последнего предложения: «Неявившиеся будут предаваться военно-полевому суду»[240]. Как видно, командарм уповал не только на силу слова: в арсенал «убеждения» с самого начала вводятся карательные меры.

О.Ю. Калнин, политический комиссар 1-й армии, в работе «Борьба на Восточном фронте» так вспоминает то время: «С вновь прибывшим командиром Тухачевским вся картина начала меняться. Мы начали жестокую борьбу за порядок в армии. Первым долгом поставили на должную высоту командный состав и революционную дисциплину, привлекли специалистов под строгим контролем политических комиссаров. У нас не было соответствующего командного состава, не было штабной организации. Тогда объявили самопроизвольно мобилизацию офицеров в г. Симбирске и Пензе. Результаты превзошли все ожидания. Мы получили много инженеров, артиллеристов и пеших офицеров…»[241] М.Н. Тухачевский 4 и 5 июля 1918 года лично вел собеседования с кандидатами из числа бывших офицеров царской армии на командные должности в 1-ю армию[242].

9 июля газета «Известия Симбирского Губернского Совета Рабочих и Крестьянских Депутатов» сообщала: «Нам удалось 4 и 5 июля наблюдать призыв офицеров в Симбирске уездн[ой] воен[ной] ком[иссией]. Некоторые заявляли, что… готовы служить не за страх, а за совесть в рядах Красной Армии. Мы приветствуем эти заявления и от души желаем, чтобы наше офицерство, наконец, осознало, каким идеям оно служило раньше и ради каких освобожденный народ призывает его к себе в настоящее время»[243].

Мобилизация проходила отнюдь не в кабинетных условиях — по всему Поволжью шли бои. Уже 8 июля 1918 года Тухачевский телеграфировал в Москву заместителю председателя Всероссийского бюро военных комиссаров, члену ВЦИК Н.Н. Кулябко: «Тщательно подготовленная операция Первой армии закончилась блестяще. Чехословаки разбиты. Сызрань взята с бою»[244].

Помимо привлечения специалистов царской армии и реформирования добровольческих отрядов в постоянные армейские подразделения, Тухачевский занялся укреплением дисциплины. «Никаких аппаратов управления еще не существовало, — вспоминал он. — Боевой состав армии никому не был известен. Сами части, почти все без исключения, жили в эшелонах и вели так называемую “эшелонную войну”. Эти отряды представляли собой единицы чрезвычайно спаянные, с боевыми традициями, несмотря на короткое свое существование, но и начальники, и красноармейцы страдали необычайным эгоцентризмом. Операции или бой они признавали лишь постольку, поскольку участие в них отряда было обеспечено всевозможными удобствами и безопасностью. Ни о какой серьезной дисциплине не было и речи. Эти отряды, вылезая из вагонов, непосредственно и смело вступали в бой, но слабая дисциплина и невыдержанность делали то, что при малейшей неудаче или даже при одном случае эти отряды бросались в эшелоны и сплошной эшелонной “кишкой” удирали иногда по несколько сот верст (например, от Сызрани до Пензы). Ни о какой отчетности или внутреннем порядке не было и речи. Были и такие части (особенно некоторые бронепоезда и бронеотряды), которые нашему командованию приходилось бояться чуть ли не так же, как и противника. Такова была та тяжелая обстановка, в которой пришлось работать весной и летом 1918 года»[245].

Один из первых приказов М.Н. Тухачевского на новом посту — об ужесточении дисциплины: «Все обязаны поддерживать связь с начальниками, о всех передвижениях и действиях состава в силе и расположении войск своих и противника обстоятельно доносить. Виновные в неисполнении будут мною безжалостно расстреляны. Солдаты и начальники, кажется, забыли, в каком положении находится республика. Объявляю, что я заставлю исполнять всех свой долг, и не остановлюсь перед расстрелом целых частей поголовно. Приказ прочитать во всех ротах, батареях, сотнях и эскадронах и отрядах. Командарм Тухачевский»[246].

В 1-ю армию должны были объединиться части в районе Инза — Сызрань — Симбирск — Самара. Комиссаром стал Валериан Куйбышев (он прибыл на Восточный фронт по решению ЦК РКП(б) для политического укрепления — в составе группы из 200 коммунистов).

Разрозненные отряды сводились в полки, бригады, дивизии. Уже к середине июля Тухачевскому удалось сформировать первые советские регулярные дивизии — Пензенскую, Инзенскую и Симбирскую (все они, особенно Симбирская — вошедшая в советскую историческую литературу как «Железная» под командованием Гая, — прославились на фронтах Гражданской войны своей стойкостью, боеспособностью и жестокостью).

«С момента организации регулярных батальонов и рот в полках начались систематические строевые, тактические и политические ежедневные занятия с красноармейцами», — вспоминает П.А. Шуватов, политический комиссар 2-го батальона 2-го полка Симбирской Железной дивизии. В воспоминаниях В.В. Куйбышева находим: М.Н. Тухачевский «на фоне партизанщины был… представителем нового периода в истории армии. Быть может, поэтому в Первой армии меньше, чем где бы то ни было, сказались отрицательные стороны партизанства»[247]. Да и в партийной литературе того периода весьма пафосно говорится об успехах: «Организация Первой армии прошла успешно благодаря энергии и организационному таланту молодого военного работника, уже в то время показавшего замечательные задатки пролетарского полководца и стратега, М.Н. Тухачевского»[248].

Новая власть культивировала антагонизм между царскими офицерами и одетой в шинели пролетарской массой. В 1918 году он дошел до открытой ненависти и превратился в своего рода бумеранг. «Между солдатом и офицером всегда лежит широкая пропасть. Солдат — мужик, крестьянин или рабочий, черная кость, мозолистая рука. Офицер — барин, чаще всего дворянин, голубая кровь, белоручка. Солдат может бояться офицера, он может уважать его… И все-таки они будут вечно чужие… Они вышли из разных классов»[249], — гласила одна из многочисленных пропагандистских листовок. Принудительно мобилизовав в свои ряды царских офицеров, Красная армия усилила ею же порожденную конфронтацию.

Офицеры, пришедшие на службу большевикам, оказались в тяжелейшей морально-нравственной ситуации. Люди их круга, недавние сослуживцы, считали их ренегатами, а мобилизовавшие военспецов им не доверяли. Офицерам не только не давали возможности органично врасти в новую армейскую среду — напротив, создавали условия для их психологической изоляции. Трудно представить, чтобы в этой обстановке Тухачевский чувствовал себя комфортно. Но он сделал выбор и следовал ему без сантиментов, тем более имея щит высокой должности. Понимая, без сомнения, психологическое состояние мобилизуемых и осознавая важность первого впечатления, 4 и 5 июля — в дни начала призыва — Тухачевский лично принимал в губвоенкомате бывших офицеров. «Он сидел в туго перехваченной ремнями гимнастерке со следами погон на плечах, в темно-синих, сильно поношенных брюках, в желтых ботинках с обмотками. Рядом на столе лежали своеобразный головной убор из люфы, имевший формы не то пожарной каски, не то шлема, и коричневые перчатки. Манеры Михаила Николаевича, его вежливость изобличали в нем хорошо воспитанного человека. У него не было ни фанфаронства, ни высокомерия, ни надменности. Держал себя со всеми ровно, но без панибратства, с чувством собственного достоинства»[250], — вспоминал один из призванных под красные знамена, приятель Тухачевского еще по пензенской гимназии Н.И. Корицкий, ставший его адъютантом в 1-й армии. Мобилизованные офицеры были приятно удивлены, видя в командарме человека из своей среды. Это, несомненно, явилось важным психологическим фактором.

Воспитанная дворянской средой потребность всегда хорошо выглядеть — одна из основных черт Тухачевского на протяжении всей жизни. (Об этом вспоминали и его сослуживцы-офицеры, и товарищи по плену, и — позже — советское окружение.) Во время Гражданской многие его коллеги, бывшие царские офицеры, служившие в Красной армии, стремились «слиться с фоном», стать своими среди солдат — рабочих и крестьян. Небритые лица, папиросы-самокрутки, нечищеная обувь и — уж конечно — заскорузлые ладони подтверждали статус «своего». Это — не про Тухачевского, не только обладавшего аристократической внешностью, но остававшегося верным дореволюционным привычкам. Так, один из сослуживцев командарма вспоминал, что он «всегда был в воротничке, в белоснежных манжетах и руки имел выхоленные с отточенными ногтями»[251].

«Уликами» стали подтянутость и опрятность командарма, его холеные ногти и привычка надевать перчатки, садясь на лошадь, — метки презиравшегося революцией аристократизма. Плюс высокомерие и безапелляционность, подкрепленные неоспоримой успешностью. Все это раздражало, порождало зависть, более того — ненависть. Тухачевский на некоторых сослуживцев производил «впечатление человека бесконечно самовлюбленного, не считающегося ни с чем, чтобы только дойти до своей цели, достигнуть славы и власти, не считаясь с тем, через чьи трупы она его приведет, не заботясь ни о ком, кроме себя»[252]. Особый отдел не испытывал недостатка в такого рода компромате на Тухачевского. И все же пока компромат ложился в стол — Тухачевскому «было позволено» вести себя именно так. «Классово чуждые» вольности он с лихвой компенсировал военно-революционными услугами режиму.

16 июля Тухачевский прибыл в Пензу для организации мобилизационной работы. «Проведенная в Пензенской губернии мобилизация дала Красной Армии 1065 офицеров разных родов войск. Из них 465 человек отправились в 1-ю армию, 510 — в Пензенскую пехотную дивизию. 14 августа в результате дополнительной мобилизации в Красную Армию было призвано 588 офицеров-артиллеристов и военных инженеров»[253]. Примерно такие же цифры наблюдались и в других регионах. (Параллельно на территории Восточного фронта повсеместно проводилась и всеобщая мобилизация. Так, 31 июля Тухачевский опубликовал в пензенской газете «Молот» приказ о призыве артиллеристов и кавалеристов, служивших в царской армии.)

Позже, 11 февраля 1919 года, командарм, назначенный помощником командующего Южным фронтом, писал Варейкису, оценивая совместную работу: «Правда, нам не удалось отстоять в июле Симбирск, но за это короткое время Вы дали возможность заложить фундамент 1-й армии, которая благодаря этому через полтора месяца выросла в стройное здание, и отвоевать себе блестяще Симбирск. То, на что мы решились в начале июля, т. е. использование бывших офицеров и общая мобилизация, то же самое было проведено центром лишь в ноябре»[254]. К концу 1918 года симбирский опыт распространили на всю армию Советской России.

Первый декрет о призыве офицеров, военных врачей и военных чиновников издан 29 июля 1918 года. К 1920 году среди командного состава РККА бывшие царские офицеры составляли 92,3% командующих фронтами, 100% начальников штабов фронтов, 91,3% командующих армиями, 97,4% начальников штабов армий, 88,9% начальников дивизий и 97% начальников штабов дивизий[255]. В рядах Красной армии числилось 526 офицеров царского Генштаба, из них 160 — бывшие генералы[256]. Всего же с 12 июля 1918 года по 15 августа 1920-го, по сведениям Мобилизационного управления Всеросглавштаба, призвано 48 с половиной тысяч бывших офицеров, более 10 тысяч военных чиновников, почти 14 тысяч военврачей.

В советской историографии (за немногими исключениями) роль бывших царских офицеров в РККА принято было всячески принижать, чтобы не возникло противоречия утверждениям о «ведущей роли партии», «красных командирах — выходцах из народа» и т. п. идеологическим постулатам. Эта коммунистическая «стерилизация» военно-политической истории тем более абсурдна, что предполагает цензурирование даже Ленина, признававшего необходимость привлечения офицерства: «Если бы мы не взяли их на службу и не заставили служить нам, мы не могли бы создать армию… И только при помощи их Красная Армия смогла одержать те победы, которые она одержала… Без них Красной Армии не было бы… Когда без них пробовали создать Красную Армию, то получалась партизанщина, разброд, получалось то, что мы имели 10–12 миллионов штыков, но ни одной дивизии, ни одной годной к войне дивизии не было, и мы не способны были миллионами штыков бороться с ничтожной регулярной армией белых»[257].

Подавляющее большинство призванных честно служило советской власти, что с горечью отмечалось в оппозиционной большевикам среде, лидеры которой понимали: пока у красных есть боеспособная армия, надежда вернуть Россию на круги своя эфемерна. Лидер кадетов П.Н. Милюков констатировал: «Вступив по той или другой причине в Красную Армию, военные специалисты, связанные привычной обстановкой строгой военной дисциплины, в большинстве служили Советской власти верно и лишь в редких случаях пользовались своей властью над солдатами для подготовки контрреволюционных выступлений»[258]. С апреля 1919 года начали работу особые комиссии по учету бывших офицеров, выявлявшие и отправлявшие в армию «уклонистов».

Военные специалисты были поставлены под жесткий контроль Политуправления РВС, комиссаров, особых отделов. Ленин признавался: «Бывшие офицеры в Красной Армии окружены такой обстановкой, таким громадным напором коммунистов, что большинство из них не в состоянии вырваться из этой сети коммунистической организации и пропаганды, которой мы их окружаем»[259]. Советская власть обязала служить ей тех, кого сама же считала заклятыми врагами и «опорой царизма». Причем происходило это на фоне недоверия к военспецам, переходящего в неприкрытую травлю. Проводить мобилизацию и нормализовать работу командных органов в таких условиях было невозможно. Массовый приток царских офицеров в РККА вызвал всплеск классовой ненависти к ним со стороны комиссаров, имевших де-факто неограниченные права. Это побудило Главнокомандующего всеми вооруженными силами Республики И.И. Вацетиса в апреле 1919 года обратиться с докладом непосредственно к председателю Совета обороны — Ленину: «Лица генерального штаба, являясь руководителями операций, исполняют свою работу в высшей степени добросовестно, честно и с гораздо большей затратой энергии, чем это делалось и требовалось условиями службы старой императорской армии. Эти лица генерального штаба исполняют свою тяжелую работу не ропща, не жалуясь, отказываясь даже от всякой личной жизни… Бестактность по отношению к лицам генштаба замечается со стороны тех комиссаров, которые к ним приставлены, на подбор которых не всегда обращается должное внимание. Среди комиссаров, к сожалению, мало встречается интеллигентных людей, способных понять ту среду, над которой им приходится нести контроль, и контролирование зачастую обращается в назойливое приставание»[260]. Вацетис не понаслышке знал, о чем писал: ему, выпускнику императорской Академии Генерального штаба, успешно командовавшему полком во время Первой мировой и перешедшему на сторону большевиков после Октябрьского переворота 1917 года, нередко приходилось чувствовать все эти «бестактности» на себе.

По приказу РВСР от 2 июля 1919 года об учете офицеров на территории, находившейся «под Советами», на учет взяли более 29 тысяч человек, половину из них немедленно отправили на фронты Гражданской[261]. Колчак, Краснов, Деникин, Каппель, Кутепов, Врангель — все они были побеждены частями РККА под командованием бывших «золотопогонников».

«Делается много несправедливостей и оскорбительного… Каждый комиссар, назначенный контролировать деятельность какого-нибудь отдела в штабе, имеет своим затаенным желанием поймать в контрреволюционности и предательстве какое-нибудь лицо… Почему создалась такая наклонность политических комиссаров, является странным, т. к. таким замашкам [так в тексте. — Ю.К.] страдали жандармы старого режима, служебное повышение которых находилось в зависимости от того, сколько удастся раскрыть заговоров против самодержавного строя»[262], — эту прямоту оценок, и особенно разъярившее партруководство сравнение комиссаров с жандармами, Вацетису припомнили уже в июле 1919 года: его арестовали как предателя и пособника белогвардейцев. Правда, вскоре освободили, но в должности главкома уже не восстановили, да и вообще более руководящих постов ему не доверяли.

Доклад И.И. Вацетиса В.И. Ленину о положении в Красной армии. 18 апреля 1919.

[РГАСПИ]

В 1918 году «военспецы» составляли 75% комсостава, в 1919-м — 53%. Кстати, на службу в Красную армию было взято более 14 тысяч пленных белых офицеров. С них в обязательном порядке брали расписки, подтверждающие, что они уведомлены: в случае измены их семьи будут расстреляны. Всего на службе в РККА во время Гражданской войны состояло 68 тысяч царских офицеров (включая упомянутых белых).

Они служили советской власти, находясь не только под постоянным идеологическим прессингом, но и под угрозой бессудной физической расправы. В этом нетрудно убедиться, читая большевистскую прессу тех лет. Например, «Известия Тамбовского губернского совета» в статье «Революция и офицерство» писали: «Старое офицерство, вышедшее из среды дворян, буржуазии и буржуазной интеллигенции — групп… одинаково враждебных Советской республике, — не пожелало служить рабочим и крестьянству… Офицеры вступили с целью предательства в ряды советских войск в качестве инструкторов и военных специалистов… Офицерские места в нашей армии должны быть замещены представителями класса — хозяина в нашем социалистическом государстве»[263]. Откровенна и петроградская «Северная коммуна», в издевательской передовице предупреждавшая: «Мы говорим генералам и офицерам, пришедшим к нам на службу: “Гарантировать вам, что вас не расстреляют по ошибке красноармейцы, мы не можем. Но гарантировать вам, что мы вас расстреляем, если вы начнете изменять, можем. И даже обещаем”»[264]. Офицеры, мобилизованные тираническим государством для его строительства и становления, низводились до положения рабов-заложников. «До сих пор еще… удерживаются и в печати, и речах митинговых ораторов перед стечением народа фразы, оскорбительные по отношению лиц генерального штаба [так в тексте. — Ю.К.]. Упреки в продажности, упреки в контрреволюционности, упреки в саботаже сыплются со всех сторон… Работа специалистов по управлению и созданию армии может быть продуктивной и спокойной только тогда, когда каждый будет гарантирован в своей неприкосновенности и политическая атмосфера не будет давить его психологию»[265], — очевидные любому здравомыслящему человеку выводы Вацетиса пропали втуне.

С 1920-х годов военспецов стали вычищать из армии — поначалу относительно мягко, увольняя с работы. Потом — отправляя в ссылки и лагеря. А в начале 1930-х сотни их стали жертвами инициированного партийным руководством и организованного НКВД истребления бывших царских офицеров, вошедшего в историографию как дело «Весна». Уцелевших репрессировали в 1937-м — во время печально знаменитого «Дела военных» и последовавших за ним массовых чисток в армии. Не избежал этой участи и Вацетис, с 1920-х годов занимавшийся исключительно преподаванием: его арестовали в 1937-м. Заслуги перед советской властью — включая руководство подавлением судьбоносного левоэсеровского мятежа в Москве в 1918 году, успешное руководство РККА в должности главкома в самый тяжелый период Гражданской войны и командование армией Советской Латвии в 1919 году — не помогли. Вацетиса расстреляли в 1938 году. Реабилитировали двадцать лет спустя.

Создаваемой армии необходимы были четкая организационная система, прочные штабы, жесткая иерархия и дисциплина. Еще больше она нуждалась в профессиональных командирах — кадровых офицерах, имеющих специальное образование и практический опыт. «Поручик-командарм» принялся за дело. Одной из сложнейших проблем, с которой приходилось бороться в новой армии, стали ошеломляющие нарушения веками установившейся иерархии. Генералы царской армии могли оказаться — и оказывались — в подчинении у капитанов. Тухачевский, в 1918 году шагнувший из поручиков (лейтенантов) в командармы (должность генеральская), оценивал ситуацию безапелляционно, объясняя труднооспоримые успехи 1-й армии «счастливым подбором» командного состава: «На ответственные посты назначались лица не по своему прежнему стажу, а по способностям. У нас совершенно не стеснялись подчинять генералов подпоручикам»[266]. 25-летний «нестеснительный» командарм делал комплимент самому себе. Уже в 1921 году он без ложной скромности вспоминал о тогдашних своих успехах: «1-ая армия не только по номеру, но и на деле шла первой, как в области организационных успехов, так и в деле выявления и создания широкого и смелого маневра гражданской войны. Формирование Красной Армии, как известно, долгое время носило стихийный характер. Сотни и тысячи отрядов самой разнообразной численности, физиономии, дисциплины и боеспособности, вот внешний вид Красной Армии до осени 1918 года»[267]. В это время Тухачевский много теоретизировал, размышлял о методологии «обработки масс», применяя в армии весь набор (впрочем, весьма ограниченный) мер воздействия, уже обкатанных большевистскими идеологами. Сам Тухачевский идеологом большевизма ни в это время, ни позже не был, его интересовали результат, достижение цели. Он вводит армейские и дивизионные военно-революционные трибуналы. И констатирует: вместе с комиссарской работой, а значит, агитационной работой политотдела, учреждение трибуналов окончательно закрепило «утверждение дисциплины».

Одним из основных был в то время вопрос материального обеспечения войск всем необходимым для боя и жизни. Решая его, Тухачевский предложил создать в составе армейского управления не предусмотренный никакими положениями Отдел заготовок. При нем развернулись мастерские по ремонту обуви, обмундирования и пошиву белья[268]. Эта инициатива Тухачевского быстро получила всеобщее признание. Аналогичные отделы появились и в других армиях, а затем даже в центре учредили Управление заготовок. Это позволило в сложной экономической обстановке частично решать вопросы тылового обеспечения войск.

В 1918 году судьба страны решалась на Восточном фронте, проходившем в том числе по территории Симбирской губернии: «Чехословаки взяли Симбирск — один из опорных пунктов Советской власти, откуда рабоче-крестьянская Русь получала свой скудный хлеб насущный… Все рабочие, все крестьяне должны сделать все возможное, чтобы Симбирск был освобожден от чехословаков»[269].

Необходимо остановиться на истории формирования чехословацкого войска в России. Оно создавалось после революции из плененных во время Первой мировой войны солдат и офицеров Австро-Венгрии. По сути, вырвавшись из плена, они лишь искали возможность вернуться на родину. Во время освобождения Сибири от большевиков чехословацкое войско смотрело на ценное имущество освобождаемых ими местностей как на свою военную добычу. На путях Сибирской железной дороги стояли поезда, нагруженные мехами, бензином, деньгами, резиной, медью и т. п. Все это досталось чехам, заполонившим дороги на восток неисчислимым скарбом.

Поскольку прямой путь на родину был закрыт, они эшелонами потянулись к Тихому океану. В этот момент (к началу мая 1918 года) пронесся слух, будто по брестским договоренностям (речь идет о Брестском мире: подписанном 3 марта 1918 года на крайне невыгодных для Советской России условиях и аннулированном ею в ноябре мирном договоре между представителями Советской России и представителями Центральных держав, который ознаменовал выход России из Первой мировой войны) чехов собираются выдать австро-венграм[270].

Чехи восстали и из нейтральных превратились в «интервентов» на пространстве от Пензы до Владивостока. Причем подчинялись они собственному командованию и главе представительства Антанты в Сибири, генералу М. Жанену. Главная задача последнего заключалась в том, чтобы с минимальными потерями вывезти Чехословацкий корпус на франко-германский фронт в Европу. Весной 1918 года политическая обстановка в регионе обострилась до предела. Крупномасштабная Гражданская война началась 25 мая 1918 года — с мятежа Чехословацкого корпуса. Он насчитывал около 40 тысяч человек. После Октябрьской революции большевики решили вывести его из России через Владивосток. Отношения между командованием корпуса и красными стали накаляться: обе стороны не доверяли друг другу. Поводом к мятежу послужил секретный приказ большевистского наркома по военным и морским делам Л.Д. Троцкого о немедленном разоружении всех чехословацких частей, который чехи перехватили. Отдавать оружие они не собирались и теперь повернули его против большевиков. Именно по этой причине их в советское время принято было именовать белочехами, хотя к антибольшевистскому движению они примкнули ненадолго и отнюдь не из желания отстаивать российскую монархию.

Пока на Восточном фронте царила неразбериха, красные полки откатывались от Мелекесса, Симбирск заняли войска под командованием подполковника В.О. Каппеля — фигуры легендарной для белого движения. Совместно с Чехословацким корпусом Каппель занял на северном направлении Сенгилей, Мелекесс и Бугульму; наступая по Волге на юг, взял Николаевск. Нависла непосредственная угроза над Казанью, куда недавно эвакуировался из Симбирска штаб Восточного фронта во главе с Вацетисом.

К этому времени власть в Самаре была в руках Комуча — Комитета членов Учредительного собрания. В него сначала вошли пятеро таковых, позже он объединил около сотни приехавших в Самару их коллег. В первых приказах Комуча сообщалось о низложении большевистской власти и восстановлении городских дум и земств — Комуч считал себя продолжателем политики Временного правительства. Большевики не замедлили с ответом: решением ВЦИК правые эсеры и меньшевики изгонялись из Советов всех рангов.

В первый же день после организации Комуча были расстреляны сто захваченных в плен красноармейцев и красногвардейцев. «По подозрению в большевизме» тогда же арестовано 66 человек. В Самаре начались массовые самосуды над партийно-советскими работниками. Комуч призвал прекратить всякие самовольные расстрелы, «всех лиц, подозреваемых в участии в большевистском восстании, немедленно арестовывать и доставлять в штаб охраны»[271]. Расстрелы продолжались уже на «законном» основании. Через несколько дней Комуч дал указание начальнику самарской тюрьмы приготовить места на полторы тысячи человек. «Тюрьмы переполнялись, заключенных перевозили в близлежащие города, а тамошние тюрьмы старались “разгрузить”: у моста через реку каждую ночь в час или в два производились расстрелы. Вновь прибывающие арестованные переводились в концлагеря»[272]. В Самаре с сентября действовал «Чрезвычайный суд», собиравшийся по приказу Каппеля, — аналог большевистских революционных трибуналов, действовавший с неменьшей жестокостью.

На таком фоне вполне закономерно провалилась объявленная мобилизация в Народную армию. Не существовало общего плана боевых действий, фронтовые начальники проводили операции каждый сам по себе, в меру собственного разумения и способностей. Не было создано единого командования с чехами. Более того, уничтожались последние остатки белой воинской дисциплины: отменялись знаки различия («контрреволюционные» погоны), отдание чести, дисциплинарные взыскания, делались попытки ввести коллегиальное командование.

«Комитет действовал диктаторски, власть его была… жестокой и страшной. Взявши власть… мы должны были действовать, а не отступать перед кровью. И на нас много крови. Мы это глубоко сознаем. Мы не могли ее избежать в жестокой борьбе за демократию. Мы вынуждены были создать и ведомство охраны, на котором лежала охранная служба, та же “чрезвычайка”, едва ли не хуже», — был вынужден констатировать председатель самарского Комуча В.К. Вольский[273]. Признавая это, комучевцы, однако, не раскаивались и продолжали именовать себя борцами за демократию, полагая, что ее можно «обустроить» на крови.

Методы комучевцев мало чем отличались от большевистских. Когда открытая Комучем Самарская городская дума сделала запрос о причинах арестов, представители «учредилки» ответили категорично: «Власть будет арестовывать за убеждения, за те убеждения, которые ведут к преступлениям»[274]. Один из лидеров «учредилки» И.М. Майский писал: «Почему же эсеры так любят болтать о “большевистском” терроре, господствующем в Советской России? Какое они имеют на это право? Террор был в Самаре…»[275] Майский позже, в 1921 году, перешел к большевикам и сделал карьеру во внешнеполитическом ведомстве, став послом нашей страны в Лондоне.

Каппель сразу после занятия Самары войсками Чехословацкого корпуса, поднявшими мятеж в связи с уже упоминавшимся намерением советского правительства разоружить и интернировать их, оказался в формируемой Народной армии Комуча на должности помощника начальника Оперативного отдела Главного штаба. На этом посту он оставался менее суток. Численность первых добровольческих частей (пара рот пехоты, эскадрон кавалерии и конная батарея о двух орудиях) была ничтожна в сравнении с начинавшими нависать со всех сторон силами красных. По этой причине желающих командовать первыми самарскими добровольцами среди офицеров нашлось немного: все считали дело заранее обреченным на провал. Вызвался Каппель.

Его самарский объединенный отряд насчитывал всего 350 человек с небольшим. Это все, что смог дать город с населением более 100 тыс. человек. Добровольцы Каппеля действовали у Самары и к северу от нее. Уже через три дня этот крошечный отряд сумел молниеносным наступлением отбить у красных (превышавших его численностью почти на порядок) оставленную белочехами Сызрань. Потом Каппель одержал целую серию побед на Волге. Так называемый каппелевский фронт большевики считали самым опасным.

Имя Каппеля прогремело по всей Волге, Уралу и Сибири. Сызрань была взята внезапным ошеломляющим ударом: «Уже первые бои, проведенные В.О. Каппелем, показали, что офицер-генштабист, проведший всю Великую войну в штабах сначала кавалерийских дивизий, а затем в штабе Юго-Западного, способен блестяще применять полученные знания и опыт на практике. В основе его успешных действий лежал прежде всего точный расчет и учет специфики Гражданской войны, взвешенная оценка как собственных сил, так и сил противника. Он скрупулезно взвешивал степень допустимого риска непосредственно на поле боя, и именно поэтому его удары были столь сокрушительны»[276].

В скором времени Каппель стал одним из самых знаменитых белых полководцев на Восточном фронте. «Красная звезда» в 1918 году назвала его «маленьким Наполеоном». Большевистский штаб отдельным приказом назначил денежные премии за голову Каппеля (50 000 рублей), а также за командиров частей[277].

Каппель не примыкал ни к каким политическим партиям, не был он и радикальным монархистом, трезво отдавая себе отчет, какие необратимые изменения произошли в России: «Мы, военные, оказались врасплох застигнуты революцией и политически совершенно не подготовлены, и нам сейчас приходится учиться тяжелыми уроками. Гражданская война это не то, что война с внешним врагом. В гражданской войне много сложнее, в ней все население, активно или пассивно, участвует, и победит тот, на чьей стороне будут симпатии народа. Если мы честно любим родину, нужно забыть, кем мы были до революции и что мы из-за нее потеряли. Что революция совершилась — это факт. И мы все должны честно признать этот факт. Народ ждет от революции многого — большевики ему обещают золотые горы. Нам народу надо не только обещать, но и на самом деле дать ему то, что ему нужно, чтобы удовлетворить его справедливые надежды»[278].

Взгляды командующих обеих противоборствующих сторон теперь были обращены на Самару, где концентрировались главные силы белогвардейцев и материальная база для ведения войны. Командовал Восточным фронтом РККА М.А. Муравьев — подполковник царской армии, примкнувший в период Временного правительства к левым эсерам. В первые месяцы советской власти он оказал ей большие услуги в боях против отрядов Керенского и Краснова в Гатчине, с войсками Центральной рады в начале 1918 года. Протестуя против жесточайшего подавления 6–8 июля в Москве антибольшевистского выступления его товарищей по партии — левых эсеров, — Муравьев поднял мятеж.

Мятеж вспыхнул, когда заканчивалась подготовка к наступлению на Самару. Тухачевский получил сведения о том, что Муравьев выезжает в Симбирск для личного руководства самарской операцией. Последнее обстоятельство Тухачевского радовало мало, как сам он позднее писал: «Муравьев наглядно увидел бы, что его планы не были точно выполнены… он мог бы изменить уже законченные приготовления» — приготовления, сделанные фактически вопреки приказам командующего. Муравьев предлагал раздробить армию на семь колонн, которые одновременно пойдут в наступление на фронте. Реальные боевые действия при этом вела бы одна, все остальные — лишь «демонстрировали», предприняв обходной маневр. Тухачевский категорически не соглашался: «Я не мог проводить сознательно этот сумасшедший план в жизнь и, поневоле, должен был внести коррективы»[279]. Намерение Тухачевского заключалось в том, чтобы использовать Волгу как коммуникацию для продвижения войск от Симбирска до Самары; по берегам реки он намеревался пустить кавалерию и броневые автомашины, а на подводах — небольшие пехотные части.

Конфликт между Муравьевым и Тухачевским назревал и без того стремительно. Уверенный в себе командарм, к тому же окрыленный первыми эффектными победами, не терпел вмешательства в собственную деятельность. Осторожный, привыкший даже чрезмерно вникать в детали подготовки к операциям Муравьев стремился осадить слишком активного подчиненного, давая подробнейшие директивы. Тухачевский не выдержал после того, как вследствие руководящего вмешательства Муравьева красные оставили Сызрань, о занятии которой командарм еще несколько дней назад телеграфировал в столицу. Он направил командующему Восточным фронтом беспрецедентную по степени нарушения субординации телеграмму:

Главкому Муравьеву, Симбирск

Сызрань оставлена. Хотел еще вчера начать наступление всеми силами, но броневому дивизиону было Вами запрещено двигаться, а потому наше наступление на Усолье и Ставрополь велось лишь жидкими пехотными частями.

Совершенно невозможно так стеснять мою самостоятельность, как это делаете Вы. Мне лучше видно на месте, как надо дело делать. Давайте мне задачи, и они будут исполнены, но не давайте рецептов, это невыносимо. Неужели всемирная военная история еще недостаточно это показала?! Не сочтите этого заявления недисциплинированностью. Поверьте, что я ценю Ваш пыл и не меньше Вас предан общему делу. Ведь армии, согласно уставу, тактике и стратегии, получают только задачи и директивы самого общего характера. Даже приказания армиям избегают давать. Вы же командуете за меня и даже за моих начальников дивизий. Может быть, это было вызвано нераспорядительностью прежних начальников, но мне кажется, что до сих пор я не мог бы вызвать в этом отношении Вашего недовольства.

Я ничуть не считаю положение опасным. Я думаю, что нам необходимо свидеться. При первой возможности возвращусь. Немедленно перейду в наступление на Сызрань.

Муравьев прибыл на пароходе в Симбирск лично командовать операцией. Тухачевского, вызванного к нему для доклада, немедленно арестовали красноармейцы — по приказу главкома. Муравьев уехал на заседание Симбирского губисполкома, а красноармейцы — по установившейся в Гражданскую войну традиции самосудов — вознамерились тут же расстрелять арестованного. Кто-то из них, правда, к счастью, успел спросить: «За что арестован?» Спокойный ответ не растерявшегося командующего: «За то, что большевик», — ошарашил их. Тухачевского освободили. О дальнейших событиях можно судить лишь по воспоминаниям участников происшествия: самого Тухачевского, комиссара 1-й армии В.В. Куйбышева. «Муравьев прибыл в Симбирск без политического комиссара с 600 солдатами, заранее в Симбирске было сосредоточено около десятка броневиков. В 15 верстах от Симбирска Муравьев устроил на пароходе митинг и сообщил солдатам о цели поездки в Симбирск. Говорил туманно, солдаты ничего не поняли»[281], — телеграфировал Куйбышев в Совнарком 14 июля 1918 года. «Красноармейцы были взяты им наскоком. Он заговорил их, и они ничего не понимали и шли за Муравьевым, считая его старым “советским воякой”. Так же бессознательно перешел на сторону Муравьева и броневой дивизион, стоявший в Симбирске»[282], — вспоминал Тухачевский.

Муравьев в Симбирске расставил против почты и телеграфа пулеметы, окружил здание Совета броневиками и пулеметами и устроил митинг. Солдатам говорил об объявлении войны Германии, заключении мира с чехословаками, образовании Поволжской республики, в правительство которой войдут левые эсеры, максималисты, анархисты. Выкрикивал: «Да здравствует власть, долой гражданскую войну, с братьями чехословаками против Германии, да здравствует война с Германией!» Пока Муравьев дискутировал с секретарем Симбирского губисполкома И.И. Варейкисом о создании Поволжской республики, Куйбышев, собрав верные большевикам латышские отряды и Московский полк, захватил пароход «Межень». Так и не найдя общего языка с коммунистами, разъяренный Муравьев немедленно покинул губком. (Несколько часов спустя был расстрелян красноармейцами, по иным источникам — застрелился сам.)

«Известия ЦИК» экстренно опубликовали воззвание, подписанное Лениным и Троцким:

Всем, всем, всем!

Бывший главнокомандующий против чехословаков, левый эсер Муравьев, подкуплен англо-французскими империалистами. Муравьев сбежал из штаба Революционного Военного Совета в Симбирск и отдал по всем войскам приказ повернуть против немцев, которые, будто бы, взяли Оршу и наступают на нас. Приказ Муравьева имеет своей предательской целью открыть Петроград и Москву и всю Советскую Россию для наступления чехословаков и белогвардейцев. Измена Муравьева своевременно раскрыта Революционным Военным Советом, и все войска, действующие против чехословаков, верны Советской власти.

Сим объявляется по всем войскам, по Советам и всем гражданам Советской Республики:

1. Нигде немцы на нас не наступают, на немецком фронте все спокойно.

2. Всякие призывы к наступлению на немецком фронте являются провокацией и должны караться расстрелом на месте.

3. Бывший главнокомандующий на чехословацком фронте, левый эсер Муравьев, объявляется изменником и врагом народа. Всякий честный гражданин обязан его застрелить на месте.

4. Все приказы по войскам, действующим против чехословаков, будут впредь до нового распоряжения подписываться Мехоношиным и Благонравовым[283].

Временным исполняющим обязанности командующего Восточным фронтом был назначен Тухачевский. Он телеграфировал в Наркомат по военным делам: «Сейчас налаживаю дело наново и надеюсь, что без Муравьева дела пойдут иначе»[284]. Вскоре он сдал командование вновь назначенному комфронта — Вацетису.

17 июля ударный сводный русско-чешский отряд (2 батальона пехоты, конный эскадрон, казачья сотня, 3 батареи) под командованием подполковника Каппеля выступает на Симбирск и, совершив 150-километровый марш-бросок, берет город 21 июля 1918 года. Город оборонялся превосходящими силами красных (около 2000 человек и сильная артиллерия) под командованием советского военачальника Г.Д. Гая. На стороне оборонявшихся было преимущество в выборе позиции для защиты города. Однако Гай ничего не смог противопоставить внезапному фланговому маневру Каппеля, ранним утром 21 июля сбившего красную оборону Симбирска и, перерезав железную дорогу Симбирск — Инза, ворвавшегося в город с тыла. (24 августа 1918 года за победу под Симбирском приказом Комуча № 254 В.О. Каппель произведен в полковники.) 22 июля красным войскам пришлось оставить Симбирск. Первая попытка отбить его в августе не увенчалась успехом.

После взятия Симбирска Каппель впервые выступил с публичной речью. В его воззвании, прозвучавшем в переполненном городском театре, отсутствовал привычный для обывателя жестокий пафос: одетый в защитную гимнастерку, без знаков различия, командующий просто звал на борьбу за поруганную Россию. По сохранившимся мемуарным свидетельствам, «его речь была покрыта не овациями даже, а каким-то сплошным ревом и громом, от которого дрожало здание»[285].

«Сам по себе город не представлял большой ценности, но в стратегическом плане был весьма важен, так как здесь проходил железнодорожный мост через Волгу (ближайшие в Сызрани и Свияжске), а кроме того, Симбирск — это контроль над значительным участком волжского пути. Именно с этой точки зрения наш город рассматривался и большевиками, и комучевцами. […] В задачу 1-й армии входило воспрепятствование противнику пользоваться Волгой как рокадным путем, для чего она должна была в кратчайший срок овладеть Симбирском»[286]. Главком Восточного фронта И.И. Вацетис отдал 1-й армии приказ немедленно перейти в наступление и выбить белых из Симбирска. Но командарм Тухачевский критически оценивал состояние Симбирского гарнизона и доложил 23 июля 1918 года, что его части пока небоеспособны: «Единственным средством поправить этот недостаток является военная техника: […] хорошо организованная артиллерия, многочисленные броневики, эскадрильи аэропланов, инженерные части и многочисленный автомобильный транспорт»[287].

29 июля 1918 года большевики официально объявили Восточный фронт главным фронтом Советской республики. Через несколько дней сюда выехал наркомвоенмор, председатель РВС Л.Д. Троцкий. С запада и из центра России для защиты Казани экстренно двинулись курские, брянские, белорусские части, Московский полк, Особый, Мазовецкий и Латышский кавалерийские полки, отряды броневиков и аэропланов, бронепоезд «Свободная Россия», переправлялись настоящие военные корабли — миноносцы «Прыткий», «Прочный» и «Ретивый». Но Каппель упредил эту массу войск и по своей инициативе 6 августа стремительно атаковал Казань. Городские жители поддержали его восстанием.

Поздно вечером 6 августа после тяжелейшего боя (ознаменовавшегося в числе прочего изменой сербского батальона, перешедшего к Каппелю) командующий Восточным фронтом И.И. Вацетис с остатками рот латышских стрелков пешком покинул Казань. В руки белогвардейцев попала большая часть эвакуированного сюда российского золотого запаса — «слитки, монеты и ювелирные изделия на сумму свыше 600 млн рублей да ценных бумаг на 110 млн»[288]. «Трофеи не поддаются подсчету, захвачен золотой запас России в 650 миллионов»[289], — доложил верховному командованию по телеграфу Каппель. Он отдал приказ отправить ценности в Самару под особой охраной, в состав которой входили слушатели Академии Генштаба, — для передачи Комучу. Когда началось отступление, Каппель контролировал переправку сокровищ в Уфу, потом — в Омск, к Колчаку. Затем золотой запас попал в руки белочехов, и дальнейшая его судьба неизвестна.

Взятие Казани явилось наиболее значительной победой руководимого Каппелем отряда и частей Чехословацкого корпуса. Следует отметить, что столь успешную операцию Каппель провел при небольших потерях — его отряд лишился 25 человек. 7 августа 1918 года Казань была занята частями Народной армии Комуча и полком Чехословацкого корпуса. Красные отступили и смогли закрепиться в районе железнодорожного Романовского моста через Волгу. Пунктом сосредоточения их вооруженных сил (5-й армии и Волжской военной флотилии), военного и политического командования стала железнодорожная станция Свияжск, расположенная в 10–12 верстах от одноименного уездного города. К этому моменту в Волго-Уральском регионе сложилась критическая ситуация, многие города и территории попали в руки соединенных сил Народной армии и чехов.

Противостояние между Казанью и Свияжском приобрело особую остроту и значение для обеих сторон. Железная дорога, мост представляли собой стратегический рубеж — открывали белым возможность дальнейшего движения по Волге и на Москву. Свияжск находился в зоне контроля Красной армии, заходы белых в него были эпизодическими. Он оказался не только в ареале боевых действий, но и испытал военный террор. Красные расстреляли нескольких жителей, обвиненных в поддержке врага, настоятеля Успенского монастыря епископа Амвросия (Гудко), священника о. Константина Далматова; белые во время кратковременных захватов Свияжска также производили расстрелы. Часть населения покинула город.

Сразу после взятия Казани Каппель на собрании офицеров Генерального штаба настаивал на дальнейшем наступлении на Москву через Нижний Новгород, поскольку долговременная позиционная оборона в ситуации, сложившейся сразу после взятия Казани, не представлялась возможной. Но штаб, а также чехи, ссылаясь на отсутствие резервов для обороны Самары, Симбирска и Казани, категорически воспротивились плану полковника. Вместо наступления эсеры предпочли ограниченную оборону, что стало крупной стратегической ошибкой Комуча, ибо, несмотря на все призывы, приток добровольцев в Народную армию был слабым. Самара не дала дополнительных резервов, заявив, что Казань должна держаться своими силами. Решение эсеровского руководства «сначала закрепить завоеванное, а потом двигаться дальше» обернулось поражением. Каппелю же вместо похода на Москву уже через неделю после взятия Казани пришлось спешно возвращаться в Симбирск, где положение Народной армии резко осложнилось — на город наступали части 1-й армии Тухачевского.

Авантюрная «вспышка» под руководством Муравьева не только спровоцировала новый всплеск «красного террора» (следствие по муравьевскому делу и расправа с участниками восстания проводились со всей большевистской жестокостью), но и крайне негативно сказалась на ситуации в армии. Красноармейцам, получившим от Муравьева телеграммы о заключении мира с чехословаками и войне с Германией, сутки спустя пришло извещение об измене Муравьева, его расстреле и о необходимости немедленно продолжить борьбу с чехословаками. Солдаты не знали, кому верить. В среде красноармейцев Муравьев зарекомендовал себя удачливым военачальником, «отцом солдат», еще на Украине, в боях против Центральной рады. Войска охватила паника.

Тухачевский вынужден немедленно обратиться к наркому по военным делам Л.Д. Троцкому:

Срочно. Вне очереди. Военная. Лично.

Москва. Наркомвоен. Троцкому.

Ввиду крайне серьезного положения I армии, которая является в данное время единственной вполне боеспособной надежной группой, прошу самых точных, обширных сведений о создавшейся обстановке и планах на будущее. Армия после покушения бывшего главнокомандующего Муравьева, имевшего место в Симбирске… переживает серьезный момент… Необходимы срочные распоряжения и объяснения событий, намеренно скрываемых штабом главнокомандующего [речь идет о Муравьеве. — Ю.К.]… Это создает столь серьезные осложнения, которые без вашего срочного ответа неразрешимы.

Троцкий прибыл в Свияжск, куда из Казани переместился штаб фронта. Вот как наркомвоенмор вспоминал об этом: «Из Москвы я выехал 7 августа, еще не зная, что накануне пала Казань. С этой грозной вестью я столкнулся в пути. Наспех сколоченные красные части снялись без боя и обнажили Казань. Одна часть штаба состояла из заговорщиков, другая оказалась застигнута врасплох или скрывалась поодиночке под пулями. Где главнокомандующий и другие руководители армии, никто не знал. Мой поезд остановился в Свияжске, ближайшей крупной станции перед Казанью. В течение месяца здесь решалась заново судьба революции. Для меня этот месяц был великой школой. Армия под Свияжском состояла из отрядов, отступивших из-под Симбирска и Казани или прибывших на помощь с разных сторон. Каждый отряд жил своей жизнью. Общей всем им была только склонность к отступлению. Слишком велик был перевес организации и опыта у противника. Отдельные белые роты, состоявшие сплошь из офицеров, совершали чудеса. Сама почва была заражена паникой. Свежие красные отряды, приезжавшие в бодром настроении, немедленно же захватывались инерцией отступления. В крестьянстве пополз слух, что Советам не жить. Священники и купцы подняли головы. Революционные элементы деревни попрятались. Все осыпалось, не за что было зацепиться, положение казалось непоправимым»[291].

«Судьба революции трепыхалась между Свияжском и Казанью. Отступать было некуда, кроме как в Волгу», — констатировал наркомвоенмор[292]. Создатель Красной армии Троцкий, мобилизуя массы, обходился без эвфемизмов: «Нельзя строить армию без репрессий. Нельзя вести массы людей на смерть, не имея в арсенале командования смертной казни. До тех пор, пока, гордые своей техникой, злые бесхвостые обезьяны, именуемые людьми, будут строить армии и воевать, командование будет ставить солдат между возможной смертью впереди и неизбежной смертью позади»[293]. Хоть и не избегал идеологической ретуши: «Но армии все же не создаются страхом. Царская армия распалась не из-за недостатка репрессий. Пытаясь спасти ее восстановлением смертной казни, Керенский только добил ее. На пепелище великой войны большевики создали новую армию. Кто хоть немножко понимает язык истории, для того эти факты не нуждаются в пояснениях. Сильнейшим цементом новой армии были идеи Октябрьской революции»[294].

Он заявил: «Если какая-нибудь часть отступит самовольно, первым будет расстрелян комиссар части, вторым — командир. Трусы, шкурники и предатели не уйдут от пули. За это я ручаюсь перед лицом всей Красной Армии»[295]. После столь убедительных мер дисциплина в армии установилась железная, пути к отступлению были отрезаны.

Кабинет Л.Д. Троцкого в Музее Гражданской войны в Свияжске. Фотограф Ю.З. Кантор.

[Архив Ю.З. Кантор]

О том, что значил для большевиков Свияжск, в чеканно-эпической манере написала «валькирия революции» Лариса Рейснер: «Вот что никогда и нигде не забудется: это чувство величайшей ответственности за удержание Свияжска, объединявшее его защитников, всех от члена Реввоенсовета и до последнего красноармейца. Все понимали положение так: еще шаг назад откроет “им” дорогу до Нижнего и путь на Москву, дальнейшее отступление — это начало конца, смертный приговор Республике Советов. Было ли это верно со стратегической точки зрения — я не знаю. Может быть, армия, откатившись еще дальше, собралась бы в такой же кулак на одной из бесчисленных точек, испещряющих карту, и оттуда понесла бы к победе свои знамена, — но морально это было правильно. И поскольку отступление от Волги означало тогда полное крушение, — постольку же возможность держаться, устоять, прислонившись спиной к мосту и отбиваясь на все стороны, — давала право на реальную надежду. Революционная этика в двух словах обрисовала сложное положение: отступление — это значит чехи в Нижнем и Москве. Свияжск и мост не сдаются — это значит обратное взятие Казани Красной армией»[296].

Свияжск устоял, и красные вернули себе Казань. А с ней — и шанс на собственную победу в Гражданской войне на Волге. Об этой драматической эпопее без прикрас и умолчаний честно и увлекательно рассказывает самый молодой историкокраеведческий музей России — созданный в 2016 году Музей Гражданской войны. Он расположен в «доме с колоннами», где находился штаб Красной армии и где останавливался и выступал с балкона Троцкий. Именно это здание, при решении вопроса о его музеефикации, было выделено для создания Музея Гражданской войны. В Свияжске сохранился и памятник, посвященный событиям 1918 года, с фрагментом кирпичной стены, у которой, по преданию, расстреляли красноармейцев.

Симбирская операция РККА началась 25 августа 1918 года. Интересны следующие свидетельства С.М. Измайлова: «Командарм 1-й армии тов. Тухачевский принял решение использовать те удобства, какие дают извилины Волги. Волга выше Симбирска делает большой, верст до 25, поворот под прямым углом на восток. Высадка десанта в глубине этого поворота у пристани Старая Майна сразу создавала угрозу глубокому тылу белых, наступавших на Симбирск. Тухачевский решил эти природные условия использовать для разгрома белых, развернув план десантных операций на Волге. Решено было, помимо десанта у Старой Майны, произвести десант у села Красный Яр, в 10–12 верстах ниже Симбирского моста, с тем чтобы обоими этими десантами зажать в тиски рвущегося на Симбирск противника. Операция требовала дополнительных сил. Тухачевский потребовал от штаба Восточного фронта срочной присылки волжской флотилии из Казани»[297]. В начале сентября 1-я армия начала наступление на Симбирск. Оно стало первой масштабной операцией, детально разработанной, подготовленной и выполненной Тухачевским. 7 сентября командармом 1-й армии «для обеспечения успеха наступления на левом фланге 5-му Курскому отдельному полку после выгрузки на станции Чуфарово было приказано погрузиться на грузовые автомобили и совершить обходной маневр через деревни Криуши, Холмогорскую, Теньково, Маклауши. В селе Алгаши оставить заслон, а главным силам двинуться на село Нагаткино, войти в связь с частями дивизии, действующими южнее, и к вечеру 10 сентября занять деревню Лаишевка. Совместно с 5-м Курским отдельным полком действовал кавалерийский дивизион тов. Боревича — 130 сабель, который после разгрузки на станции Чуфарово совершил марш, к вечеру 9 сентября прибыл в деревню Нагаткино и, войдя в связь с 5-м Курским отдельным полком, занял 10 сентября деревню Шумовка, прервал телеграфное сообщение Симбирск — Казань»[298]. Тухачевский впервые использовал не железнодорожный транспорт, а автомобили для быстрой переброски войск на фланг во взаимодействии с кавалерийским дивизионом, что позволило обеспечить внезапность удара в обход фланга в глубину обороны противника, отрезав пути отступления на Казань и прервав с ней телеграфное сообщение войск противника, обороняющих Симбирск. Несколько лет спустя сам командарм вспоминал: «Приказом по армии за № 7 начало наступления было назначено на утро 9 сентября, и взятие Симбирска было рассчитано на третий день наступления… В основу этих расчетов было положено: во-первых, превосходство наших сил, во-вторых, выгодность обхода при намеченном концентрическом движении и, в-третьих, быстрота движения и внезапность. На линии расположения противника наши части уже достигали полного взаимодействия, широко обходили расположение противника и тем предрешали быстрое его поражение. Все эти расчеты полностью оправдались на деле»[299]. Разумеется, не утомленные долгим пешим переходом части оказались более боеспособны. Н.И. Корицкий, бывший начальник штаба 1-й Красной армии, позже советский генерал-майор, вспоминая о событиях 1918 года, отмечал: «Первой крупной операцией, разработанной Михаилом Николаевичем, была операция по освобождению Симбирска. Это был его экзамен на зрелость военачальника… Положив в основу идею концентрического наступления и окружения Симбирской группировки противника, М.Н. Тухачевский впервые применил переброску пехотного полка на автомашинах во фланг противника. Это был прообраз применения мотопехоты»[300]. За одержанную победу на первом чрезвычайном заседании Симбирского губисполкома 15 сентября 1918 года Тухачевскому объявлена благодарность[301].

11 сентября 1918 года Тухачевский издал приказ, где, в частности, говорилось:

1. При взятии г. Симбирска мы можем встретиться с уличным боем. Такой вид боя требует стойких и дисциплинированных войск, с твердым начальником во главе.

2. Поэтому командиры всех полков обязаны принять меры, чтобы их полки не ворвались в город в беспорядке. […] 5. При входе в город командир полка выставляет сильную заставу с пулеметами… Это единственный способ — не допускать в город мародеров и грабителей[302].

Потом были взяты Мелекесс, Сызрань, Самара… Давая 15 октября 1918 года интервью корреспонденту РОСТА, Михаил Николаевич отмечал: «Когда в конце июня я стал командующим 1-й армией, она была в разложенном состоянии. Теперь это дисциплинированная армия, которая может делать какие угодно переходы и маневры. Я убежден, что при хорошем управлении, хороших штабах и хороших политических силах мы сможем создать большую армию, способную на великие подвиги»[303].

Большую часть времени Тухачевский проводил не в Симбирске, а в Инзе. С этого крупного железнодорожного узла удобнее было осуществлять руководство Симбирской, Инзенской и Пензенской дивизиями. К тому же оттуда недалеко и до его родной Пензенской губернии. Младшая сестра Ольга вспоминала: «…Начались наши поездки к Михаилу. Мама ездила к нему в Инзу. Вернувшись, она рассказала нам об опасности расстрела, которая нависла над ним в момент измены Муравьева. Гордилась мужеством сына, восхищалась уважением, каким он пользуется у своих товарищей по службе. Мы слушали мать с замиранием сердца. Ведь это же был наш родной Миша. Потом Михаил Николаевич вызывал к себе по очереди и нас — сестер»[304].

Муравьевское восстание спровоцировало и очередной всплеск недоверия к «золотопогонникам». Комиссары и многие солдаты стали подозревать в предательстве чуть ли не всех бывших царских офицеров — своих нынешних командиров. Естественно, не избежал подозрений и Тухачевский. Подозрения вылились в директиву Реввоенсовета Восточного фронта о его аресте. К счастью, этому воспротивились Варейкис и Куйбышев[305].

Музей Гражданской войны в Свияжске расположен в доме, где в 1918 г. находился Штаб фронта. Фотограф Ю.З. Кантор.

[Архив Ю.З. Кантор]

По предложению Троцкого в Красной армии начали освобождать арестованных белогвардейских офицеров, согласных служить Советам, — в обмен на подписку, что их семьи станут заложниками в случае их измены. Тухачевский действовал в том же духе — он издал приказ по 1-й армии, запрещавший насилие и репрессии по отношению к перебежчикам и пленным:

Приказ Реввоенсовета I армии Восточного фронта

о запрещении расстрела перебежчиков из насильственно мобилизованных в белую армию рабочих и крестьян

24 августа 1918 г.

У меня имеются сведения о том, что наблюдались случаи расстрела перебежчиков из насильственно мобилизованных частей неприятеля.

Социалистическая революционная армия беспощадно сметает с лица земли контрреволюционеров, белогвардейцев, продавшихся буржуазии офицеров и т. д., но она должна щадить рабочих и крестьян, насильно втянутых в преступную авантюру.

Настоящим приказываю под личную ответственность командиров и политических комиссаров при них: никаких насилий и распоряжений над перебежчиками и пленными из мобилизованных белогвардейцами крестьян и рабочих не чинить, а доставлять в штаб дивизии. Политические комиссары сумеют расправиться с явными врагами революции и сохранить жизнь тем рабочим и крестьянам, которые, будучи мобилизованы чехословаками, не захотели идти против своих братьев-красноармейцев.

Тухачевский из насущного рационализма мобилизовал в свою армию и захваченных в плен белых солдат и офицеров. Тогда же, по инициативе Троцкого, были введены заградительные отряды. В Свияжске осуществлена и первая в Красной армии децимация — расстрел каждого десятого. (Заметим, что децимации к тому моменту уже практиковались и в белой армии.)

Тухачевскому было чем гордиться: помимо общего успеха его армия продемонстрировала редкостную пунктуальность — уходя в наступление, командарм телеграфировал командованию фронтом: «К утру город будет взят». Впрочем, победу еще следовало закрепить. И 13 сентября 1-ю армию начали активно теснить белые. Командарм решил предпринять «психическую атаку», констатировав то ли для самого себя, то ли для подчиненных: «В таких условиях приходится действовать смело». Он форсировал Волгу на глазах противника, по мосту, находившемуся под непрерывным пулеметным и артиллерийским огнем белых. Убитых не считают — для красивой и убедительной победы людской массы не жалко. На войне как на войне…

Командарм рассчитывал этой атакой сломить дух противника и воодушевить красные войска. «В первую голову был пропущен паровоз без машиниста, на полных парах, с открытым регулятором для испытания пути и разрушения бронепоезда противника, если бы таковой встретился, за этим паровозом двигался броневой поезд… За бронепоездом двигалась вторая бригада Симбирской дивизии… В голове шел второй Симбирский полк. Артиллерийской подготовкой руководил инспектор артиллерии тов. Гардер. Переправой руководил тов. Энгельгардт. Артиллерия пристрелялась еще днем и с начала наступления наших войск переносила постепенно огонь на тылы противника. Бешено несущийся паровоз и убийственный артиллерийский огонь сразу же произвели на белых сильное моральное впечатление. За паровозом выступил бронепоезд, и завязалась перестрелка»[307].

Упомянутый Тухачевским в процитированном отрывке «тов. Энгельгардт» позже перешел в стан белых. Уже осенью 1918 года бывший капитан лейб-гвардии Семеновского полка Б.В. Энгельгардт, близкий приятель-однополчанин и земляк командарма, информировал генерала Деникина о настроениях командования 1-й Революционной армии. Н.И. Корицкий, в свою очередь, вспоминал:

«Перед самым началом этой (Сызрано-Самарской) операции Тухачевский представил мне в своем салон-вагоне человека средних лет, небритого, в каком-то поношенном френче, небрежно развалившегося в кожаном кресле.

— Энгельгардт.

…Энгельгардт прибыл с предписанием Всеросглавштаба.

Свои клятвенные заверения честно служить Советской власти Энгельгардт подкреплял ссылкой на былые дружеские связи с командармом:

— Неужели, Миша, ты думаешь, что я могу быть подлецом и подвести тебя?!

И, однако же, подвел, оказался истинным подлецом. Во время Сызрано-Самарской операции Михаил Николаевич объединил в руках Энгельгардта командование Пензенской и Вольской дивизиями, а также двумя полками Самарской. Энгельгардт выехал в Кузнецк. В ходе операции он часто терял связь со штабом, его донесения противоречили донесениям из частей, и в конце концов мы вынуждены были связаться напрямую со штабами дивизий и осуществлять руководство ими, минуя Энгельгардта. А когда закончилась операция и штаб перебазировался в Сызрань, Энгельгардт незаметно исчез и объявился потом у Деникина»[308].

Сам он, арестованный в 1940 году в Таллине, так рассказывал об этом: «По прибытии в штаб белой армии я составил подробный отчет о своей деятельности в Москве и Петрограде, а также о штабе армии Тухачевского. Кроме того, я передал в штаб взятые с собой из штаба Красной Армии бланки с печатями и топографические карты»[309]. Собственно, и к красным Энгельгардт пришел, «желая уяснить обстановку и что из себя представляет Красная армия»[310].

Собственноручные показания Б.В. Энгельгардта. 21 ноября 1940.

[Архив УФСБ по СПб и ЛО]

Справка о неприведении в исполнение приговора в отношении Б.В. Энгельгардта. 27 февраля 1942.

[Архив УФСБ по СПб и ЛО]

30 августа 1918 года в редакциях московских и петроградских газет царила нервная обстановка. Утром в вестибюле Комиссариата внутренних дел Петроградской трудовой коммуны на Дворцовой набережной был застрелен председатель Петроградской ЧК М.С. Урицкий. Номера срочно переверстывались, из передовиц убирали заранее подготовленные тексты. А в 22.40, когда многие газеты уже ушли в печать, поступила радиограмма председателя ЦИК Я.М. Свердлова о выстрелах на заводе Михельсона: неизвестная стреляла в Ленина… «Вечерняя заря», выпускаемая самарской организацией меньшевиков, в последнем августовском номере 1918 года успела дать молнию: «Перехваченное только что в Самаре радио гласит, что на Ленина совершено покушение, он ранен двумя пулями»[311]. (Впоследствии было уточнено, что тремя.)

2 сентября 1918 года в Москве прошло заседание ЦИК. Впоследствии многие газеты опубликовали речь председателя Реввоенсовета Республики, народного комиссара по военным и морским делам Л.Д. Троцкого, в которой он ясно обозначил приоритеты: «…наряду с фронтами, которые у нас имеются, у нас создался еще один фронт — в грудной клетке Владимира Ильича, где сейчас жизнь борется со смертью и где, как мы надеемся, борьба будет закончена победой жизни. На наших военных фронтах победа чередуется с поражениями; есть много опасностей, но все товарищи, несомненно, признают, что этот фронт — кремлевский фронт — сейчас является самым тревожным»[312]. Речь Троцкого на заседании встретили овациями.

В городах вовсю шли стихийные митинги. Председатели местных Советов и рабочих комитетов успокаивали граждан как могли: Ильич будет жить. Эта новость, согласно публикациям[313], вызывала у трудящихся неизменную радость.

Высшие политические деятели старались смягчить сухие медицинские сводки. Например, 6 сентября по газетам разошлось сообщение тогдашнего управляющего делами Совета народных комиссаров В.Д. Бонч-Бруевича: «Самочувствие прекрасное. Сегодня утром Владимир Ильич попросил: “Давайте костюм, хочу вставать”»[314]. Также 6 сентября газеты пишут о Ленине: «Первый раз поднялся с постели. Воспользовавшись отсутствием врачей, он попросил дежурного санитара помочь ему встать. Владимир Ильич встал и прошелся по коридору. Температура от этого поднялась, но Владимир Ильич чувствует себя победителем»[315].

Заняв Симбирск, Тухачевский отослал Ленину телеграмму, занесенную в скрижали партийной истории: «Дорогой Владимир Ильич! Взятие вашего родного города — это ответ на одну вашу рану, за вторую будет Самара»[316]. И получил от Ленина не менее пафосный ответ: «Взятие Симбирска — моего родного города — есть самая целебная, самая лучшая повязка на мои раны. Я чувствую небывалый прилив бодрости и сил. Поздравляю красноармейцев с победой и от имени всех трудящихся благодарю за все их жертвы»[317].

Падение Симбирска имело важные стратегические результаты. Оно означало, что противник оттеснен с рубежа Средней Волги. «Уже 13 сентября противник очистил Вольск. В дальнейшем 1 красная армия перенесла центр тяжести приложения своих усилий на Самарское направление. В войсках противника… началось сильное разложение, ее части быстро очищали фронт»[318]. Впереди у армии Тухачевского — Самара.

14 сентября 1918 года главнокомандующий Восточным фронтом Вацетис телеграфирует командармам 1-й и 4-й армий:

«Ввиду взятия нашими войсками Симбирска и направления активных действий на Сызрань и Самару все части, действующие на правом и левом берегах Волги против Хвалынска, а также всю флотилию, действующую в этом районе, подчиняю командарму I Тухачевскому, под руководством которого приказываю в ближайшие дни взять Хвалынск и энергично двигаться далее на Сызрань. Командарму IV приказываю немедленно выделить достаточное количество войск для действия против Хвалынска и Сызрани по левому берегу Волги и передать их в распоряжение командарма первой, а остальными войсками организовать решительное наступление на Самару. Прошу помнить, что враг потрясен нашим могучим ударом и только быстрые и согласованные действия всех частей дадут нам окончательную победу. Надеюсь, что оба командарма найдут общий язык и в ближайшие же дни наша страна услышит о новых блестящих победах этих двух доблестных армий»[319].

Командующие двух армий нашли общий язык: 17 сентября Хвалынск был освобожден.

26 сентября войска 1-й и 4-й армий получили новый боевой приказ, где говорилось о необходимости перейти к скорейшему овладению Сызранью общими силами двух армий, а затем всеми соединенными силами тех же армий атаковать Самару. 3 октября части 1-й армии вступили в Сызрань. 8 октября красные войска заняли Самару.

Последние дни пребывания Тухачевского в 1-й армии Восточного фронта омрачились конфликтом с ее комиссарами. Он, как и подавляющее большинство военспецов, не слишком жаловал комиссаров, считая, что в армии недопустимо двуначалие. Командующий полагал, что члены Реввоенсовета не должны вмешиваться в конкретные стратегические решения и в повседневную жизнь боевых и тыловых частей. А при наличии командира-коммуниста армии не нужен укрепляющий ее комиссар-большевик. Комиссары, разумеется, придерживались противоположной точки зрения, борясь за умы и штыки.

Уже имея на руках предписание вступить в должность помощника командующего Южным фронтом, в конце декабря 1918 года Тухачевский добился отзыва из армии комиссара С.П. Медведева. На сторону комиссара немедленно встали политработники, направившие командованию череду рапортов-доносов. В них говорилось о том, что Тухачевский ездит «в салон-вагоне с женой и многочисленной прислугой», что «с развитием армии сильно разбухает штаб и все ее управление, но по количеству, а не по качеству». Комиссары информировали ВЦИК: «Из высших должностных лиц вокруг командарма образовалась китайская стена, отгородившая его от контроля и влияния политических командиров». Командарм–1, телеграфировал в Реввоенсовет Республики комиссар 1-й армии О.Ю. Калнин, не может мириться с тем, что к нему на равных приставлены политкомы. Калнин же не мог мириться с комиссарским «неравноправием», рассматривая вышеупомянутый шаг Тухачевского как дискредитацию власти политкомов и попытку установить единоличное управление армией. Калнин даже намеревался арестовать командарма, но «из Москвы пришла телеграмма, охладившая его»[320].

Кстати, о салон-вагоне командарма, так возмутившем комиссара. Вагон командующего принадлежал до революции какому-то крупному железнодорожному чиновнику: соответствующие интерьеры, письменный стол, кресла красного дерева, кожаный диван и круглый чайный столик. На письменном столе, как вспоминал Н.И. Корицкий, рядом с картами и планами лежали «Походы Густава-Адольфа», «Прикладная тактика» Безрукова, «Стратегия» Михневича и раскрытый на истории Пугачевского бунта томик Пушкина.

На Южный фронт Тухачевский прибыл в начале января 1919 года. Короткое время оставался помощником командующего фронтом В.М. Гиттиса, затем возглавил 8-ю армию. Ему предстояло закончить разгром атамана Краснова, уже отступавшего после знаменитой неудачи под Царицыном. Казачьи полки, поверив большевистским обещаниям, что Советы их трогать не будут, расходились по домам. Однако занимавшие территорию Донской области войска Красной армии и отряды ЧК немедленно начали выполнять санкционированную Лениным 24 января 1919 года жесточайшую директиву о расказачивании. Этот бесчеловечный документ предусматривал физическое истребление всего казачьего сословия. Троцкий писал о казаках: «Это своего рода зоологическая среда, и не более того. Стомиллионный русский пролетариат даже с точки зрения нравственности не имеет здесь права на какое-то великодушие. Очистительное пламя должно пройти по всему Дону и на всех них навести страх и почти религиозный ужас. Старое казачество должно быть сожжено в пламени социальной революции… Пусть последние их остатки, словно евангельские свиньи, будут сброшены в Черное море…»[321]

Член Реввоенсовета 8-й армии И.Э. Якир в развитие ленинской директивы издал приказ, предусматривающий расстрел на месте всех имеющих оружие, — большевики знали, что практически каждый казак вооружен. Тухачевский, как и в бытность свою на Восточном фронте, смягчил репрессивные меры, мотивируя это прагматическими соображениями. Осложняющие и без того непростую ситуацию массовые восстания казаков, с детства умеющих воевать и протестующих против легализованных коммунистических грабежей, победоносной Красной армии были не нужны. В частности, Тухачевский своею властью разрешил не конфисковывать у казаков лошадей и повозки, уменьшил объем хлебных реквизиций и — главное — ограничил расстрелы. Чем немедленно заслужил от вышестоящего командования упрек в «мягкотелости». Естественно, власти Тухачевского как командующего армией для существенного изменения большевистской политики на Дону недоставало.

До прихода большевиков казаки обращались с населением, тем более с той его частью, которая не признала их власти, не менее жестоко. «Все плохо, а хуже нет казацкой плети. Она никого не щадит — ни старого, ни малого. Казаки не дали нам никакого продовольствия, а отнимали одежду, мало того, что грабили, но приходилось самому отнести, без одной копейки (оплаты), если не отнесешь, то к полевому суду. Много расстреляно мирных жителей, не только мужчин, но и женщин, а также ребятишек. Отрезали ноги, руки, выкалывали глаза»[322].

8-я армия Тухачевского наступала вдоль Дона, части Краснова уже оказывали лишь слабое сопротивление. Казаки тысячами сдавались в плен. С конца января 1919 года в Донецкий бассейн прорвались войска деникинской Добровольческой армии, и победоносное шествие красных по Южному фронту несколько замедлилось. В середине февраля Краснов ушел в отставку, и атаманом стал деникинец генерал А.П. Богаевский — приток частей Добровольческой армии на Дон резко возрос. (Год спустя Тухачевский, уже командующий Кавказским фронтом, вновь столкнулся с армией Деникина — и одержал красивую победу под Новороссийском, после чего эта армия фактически перестала существовать.) Гиттис направил 8-ю армию на юго-восток вглубь Донской области. Но командарм, не подчинившись приказу, повернул войска на Ростов — чтобы по кратчайшему пути, через Донбасс, нанести удар по добровольческим дивизиям. Он небезосновательно полагал, что пролетарское шахтерское население угольного бассейна больше сочувствует Красной армии, чем казаки, и оказался прав.

Тухачевский снова пошел на субординационный конфликт. Как, впрочем, и сам Гиттис, до того нарушивший директиву главкома Вацетиса, приказавшего перегруппировать силы в направлении Донбасса. Его армия к марту смогла оттеснить добровольческие войска к Ростову. Но тем временем начался ледоход, и дальнейшее наступление оказалось невозможным. Кроме того, больших усилий красных потребовало подавление крупного казачьего восстания на Верхнем Дону. Таким образом, к концу марта 1919 года полностью занять Область Войска Донского и Донбасс большевикам не удалось. Возмущенный неудачей и считая комфронта Гиттиса главным ее виновником, Тухачевский апеллировал к главкому Вацетису. И нашел понимание: снова получил назначение на Восточный фронт, где опять сложилась критическая обстановка.

Центр Восточного фронта к апрелю 1919 года был прорван. Требовалось срочно переломить ситуацию. Командующий Восточным фронтом С.С. Каменев сделал основную ставку на 5-ю армию во главе с Тухачевским. 5-я армия находилась во временном подчинении у командующего войсками Южной группы М.В. Фрунзе. (Знакомство Тухачевского с Фрунзе в дальнейшем переросло в дружбу.)

О том, насколько шатким было положение красных войск на Восточном фронте и насколько динамично развивалась ситуация, можно судить не только по сохранившимся сводкам перемещений военных частей с обеих сторон, но и по переговорам командного состава. В Самарском областном государственном архиве социально-политической истории хранятся расшифровки переговоров по прямому проводу командующего Южной группой М.В. Фрунзе с командующим 5-й армией М.Н. Тухачевским:

«Фрунзе. Самое большое, что от нас сейчас требуется, это прикрытие со стороны Оренбурга и Стерлитамака нашей намечающейся операции. Общего плана фронта в его деталях не знаю, подкрепление нам обещано в виде одной дивизии из вновь формирующихся. Район сосредоточения для нее наметил Симбирск, с тем чтобы потом бросить ее на Бугульму… В случае благополучного исхода для нас… вы должны будете перебраться на Бугульминку.

Тухачевский. Мне кажется, что фронт или Республика слишком мало делают подготовки на случай плохого исхода нашей операции… Операцию проведу с крайним напряжением и надеюсь на успех, только считаю, что вряд ли этот успех превратится в общее поражение противника, если на Восточный фронт не ассигнуют большего числа войск.

Фрунзе. Буду указывать Востфронту на необходимость сосредоточения дальнейших резервов. Только что сегодня просил товарища Каменева о скорейшей помощи»[323].

Днем позже Тухачевский и Фрунзе вновь «сверяют часы» перед готовящимся наступлением Южной группы:

«Тухачевский. Силы 5-й армии сейчас не более шести тысяч. На Бугульминском и Бугурусланском это бы ничего, но главная беда, что 26-я дивизия разбита и потеряла всякую устойчивость. После больших усилий удалось добиться установления связи, более-менее планомерного отхода. Все же время от времени часть обращается в бегство даже от коротких нажимов белых… Не думаю, чтобы удалось удержать Бугуруслан, но благодаря половодью и массой параллельных рек между Самарой, Златоустовской и Бугульминской железной дорогой я смогу подтянуть… кое-что из центра армии, если, кроме того, вы дадите мне две-три тысячи штыков, то решительным контрударом смогу выиграть назад Бугуруслан. Полагаю, что моих сил на это не хватит, но если ничего не дадите, то проделаю контрудар с тем, что есть»[324].

Рвущийся в наступление, но осознающий шаткость положения собственной армии, Тухачевский более чем настойчив, он почти требует подкрепления. И добивается своего. Фрунзе обещает в течение семи дней прислать 5-й армии запрашиваемые штыки.

За пять дней до решающего наступления Южной группы, 23 апреля 1919 года, командование вынуждено усмирять комдива Чапаева, получившего приказ выехать в 5-ю армию. Чапаев, недолюбливавший «мальчишку командарма» Тухачевского, приказ проигнорировал. Заместитель командующего Южной группой Новицкий пытался вразумить Чапая. Еще один документ:

«Чапаев. Мое положение слишком затруднительно, сколько я ни стараюсь, дело не выходит… Разрешите приехать на объяснения в Самару, а так я работать не могу. Люди воюют, а я буду кататься от одной армии к другой.

Новицкий. По условиям чрезвычайно сложной боевой обстановки пришлось помимо желания передать две бригады вашей дивизии в 5-ю армию… Для выполнения такой боевой задачи и для объединения действий ваших двух бригад в составе 5-й армии нет и соответствующего командного аппарата, и естественно было объединить командование этими бригадами в Вашем лице как начальника дивизии, долженствующего находиться там, где находится большая часть подчиненных Вам частей, то есть в данном случае в 5-й армии. Приезд Ваш в 5-ю армию после переговоров с командармом–5 решен окончательно, и вчера послано Вам приказание… немедленно выехать на фронт 5-й армии, заехав предварительно на станцию Кротовка к командарму Тухачевскому за получением указаний. Время не терпит ни одной минуты проволоки, и тов. Фрунзе, узнав, что Вы до сего времени, то есть спустя более суток после отдания приказа, все еще не выехали, будет, вероятно, очень огорчен… Тов. Чапаев, от имени командующего группой я взываю к Вашему чувству долга и удивляюсь, что Вы, будучи военным человеком до мозга костей, считаете возможным после получения боевого приказа не только обсуждать этот приказ, критиковать его, но и складывать с себя обязанности… Думаю, что Вы измените свое решение, возьмете свои слова назад и не заставите меня докладывать столь неприятные вещи тов. Фрунзе, который, повторяю, Вашу командировку в 5-ю армию обсуждал со всех сторон»[325].

В конце апреля Южная группа Восточного фронта перешла в наступление против белой Западной армии. 5-я армия атаковала противника в направлении Бугуруслан — Бугульма. Западная армия генерала Ханжина, еще в марте, до приезда Тухачевского на Восточный фронт, успешно атаковавшая 5-ю Красную армию, была остановлена на Волге.

Генерал С.Н. Войцеховский, принявший командование ударной, наступавшей к Волге группировкой, начал пятиться от Самары и разворачиваться, чтобы нанести прорвавшимся красным фланговый контрудар. В то же время Тухачевский, которому подчинялись все вошедшие в прорыв части, загорелся идеей окружить дивизии Войцеховского и поворачивал для этого свои войска. Но Войцеховского на старом месте уже не было, он сам пытался обойти Тухачевского. Массы войск кружили наугад, нацеливаясь на слабые места друг друга. Победа осталась за Тухачевским. Опрокинув и Волжский корпус Каппеля, красные под руководством Тухачевского в середине мая заняли Бугульму, перерезав последние пути сообщения Западной армии белых. Войска Ханжина, хоть и избежавшие окружения, понесли тяжелейшие потери. Среди них началась паника. Мобилизованные каппелевцами сибирские крестьяне сотнями сдавались красным.

Телеграмма Реввоенсовета 5-й армии:

Кротовка. 9 мая.

V армия на своих плечах вынесла все удары полчищ Колчака и теперь, оправившись, разбила их и безостановочно гонит, стремясь уничтожить их поголовно.

Единственным препятствием к этому является недостаток в средствах связи как технических, так и в конных ординарцах. Чтобы иметь возможность не только защитить Волгу, но и перенести боевой фронт за Урал, ревсовет V армии обращается к красной Самаре с просьбой поддержать V армию в решительный момент и выслать ей 70 велосипедов, реквизировав их в городе.

Реввоенсовет V уверен, что красная Самара поддержит армию и даст ей победу. Ответ ожидаем срочно.

На телеграмме — резолюция Н.М. Шверника, тогдашнего председателя горисполкома:

Поручить отд[елу] упр[авления] через нач[альника] район[ной] городской милиции срочно принять на учет и реквизировать все велосипеды, выдав владельцам квитанции, и отправить таковые в Ревсовет V 10 мая.

В этой переписке — трагикомичный синтез и революционной патетики, и революционной же повседневности: в царство светлого будущего на велосипедах — сюжет для Гашека. Тем более что сам он в это время уже на стороне большевиков, уйдя от земляков-«белочехов», агитирует за советскую власть. В Самарском областном государственном архиве сохранился его автограф:

«Чешский военный отдел для формирования чешско-словацких отрядов при Красной армии. Самара.

Требование

Прошу отпустить аванс в сумме 3500 рублей для нужд чешского военного отдела для формирования чешско-словацких отрядов. Член военного отдела Ярослав Гашек»[327].

Тем временем в командовании советского Восточного фронта произошли перемены. Вместо бывшего царского полковника С.С. Каменева командующим был назначен бывший царский генерал А.А. Самойло, откомандированный на Восточный фронт вследствие интриг в московских верхах. Каменева же назначили на должность главкома Вооруженных сил вместо Вацетиса, арестованного по не подтвердившемуся впоследствии обвинению. (Тогда Вацетису повезло, его сняли с должности, но оставили на свободе и разрешили работать в Реввоенсовете Республики до конца Гражданской войны.)

Сам Самойло в мемуарах признавался, что считал новое назначение нелепым: он совсем не знал ситуации в войсках Восточного фронта. За короткое время командования Самойло — с 11 по 19 мая 1919 года — 5-я армия Тухачевского получила целый ряд взаимоисключающих указаний.

«11 мая Самойло предусматривал нацеливание ее прямо на север для действий по тылам группы противника, ведущей борьбу за рубеж р. Вятки, затем 14 мая сворачивает ее на Белебей, 17 мая вновь ворочает прямо на север, а 19 мая уклоняет на северо-восток. Такие методы управления вызвали горячий протест ее командующего М.Н. Тухачевского. Вместе с тем в том назначении, которое Самойло давал 5-й армии, можно усмотреть отказ его от самостоятельной операции Северной группой армий, которую Каменев мыслил осуществить ударом 2-й армии в направлении Сарапуль — Воткинск и ударом 3-й армии в охват правого фланга противника», — писали Н.Е. Какурин и И.И. Вацетис в книге «Гражданская война, 1918–1921»[328].

«Горячий протест» Тухачевского вылился в телеграмму, констатирующую, что отмены приказов измотали дивизию, части совершенно перепутались, связь нарушилась. В заключение 26-летний «поручик-командарм» саркастически требовал от генерала-командвоста помнить о наличии статьи 19 Полевого устава: «Прежде чем отдать приказ — подумайте».

В ответ на возмущенную эскападу Тухачевского Самойло подал рапорт главкому. «Положение усложнилось резким конфликтом между мной и командующим 5-й армией Тухачевским из-за неправильных его донесений о действиях своих дивизий… — вспоминал он позже. — На мое обжалование главкому [С.С. Каменеву. — Ю.К.] я получил разрешение отстранить командарма–5 от командования армией. Однако осуществить это разрешение я, конечно, не счел возможным по условиям оперативной обстановки, в силу тех же соображений, по которым я сам отказывался от назначения на Восточный фронт. Наши общие разногласия дошли до Ленина и заставили центр пересмотреть все положение»[329].

Затем была победоносная Златоустовская операция, проложившая Красной армии дорогу через Уральский хребет. В советских учебниках по военному искусству ее принято называть образцовой: от Златоуста, занятого войсками Тухачевского 13 июля 1919 года, открывался путь в Западную Сибирь. Белые были деморализованы. При отходе их из Челябинска там вспыхнуло восстание рабочих, которое сильно помогло уже уставшим частям 5-й армии. Тухачевский пополнил свою армию не только за счет местного пролетариата, но и за счет каппелевских солдат, отказавшихся идти в наступление. Челябинская операция закончилась катастрофой для белых. Не считая раненых и убитых, они потеряли 15 000 человек пленными. Кроме того, 5-я армия захватила около 4 тысяч груженых вагонов и 100 паровозов.

Слава и вместе с ней популярность Тухачевского начали особенно быстро и широко распространяться в ходе успешных боевых действий 5-й армии, воевавшей под его командованием на Восточном фронте против войск адмирала Колчака. Не только «красная», что вполне естественно, но и «белая» сторона тогда признали полководческий талант Тухачевского в этой боевой операции и пришли к выводу, что «Урал был потерян Белой армией, и в этом отношении цель красных была достигнута»[330] и что «результатом [операции] было — занятие г. Златоуста, огромные трофеи, выход в Сибирские равнины и переход всего Урала в… руки» большевиков[331]. Под Златоустом и Челябинском 5-я армия Тухачевского нанесла войскам адмирала Колчака настолько тяжкие поражения, что воспользоваться неудачей советского военачальника на р. Тобол и развить свой наступательный успех белые оказались уже не в состоянии. Поэтому в октябре 1919 года наступление Тухачевского возобновилось и завершилось блестящей и очень быстрой Омской операцией — одной из самых знаковых и фатальных в истории Гражданской войны[332].

Победа красных, помимо практических, имела не менее значительные моральные последствия. Это признавали и отнюдь не апологетически настроенные по отношению к Советам западные военные историки — современники тех событий: «Фронты огромного протяжения занимались войсками, находившимися в состоянии полного разложения. Население в тылу этих войск было готово к немедленному восстанию. Бои имели место чрезвычайно редко. Чаще всего дело сводилось к партизанским стычкам. Вместо применения оружия обе стороны прибегали к братанию»[333].

Вперед, на защиту Урала! Плакат. Худ. А. Апсит. 1919.

[ГИАОО]

7 августа 1919 года за взятие Челябинска командующего 5-й армией наградили орденом Красного Знамени[334]. В приказе Реввоенсовета маневры армии, задуманные и выполненные Тухачевским, названы «смелыми, полными риска», а успех, достигнутый ею, расценен как результат «талантливо созданного тов. Тухачевским плана операции, твердо проведенного им в жизнь». Реввоенсовет Восточного фронта не менее пафосно поздравил 5-ю армию и с годовщиной ее боевой жизни: «Революционный Военный совет фронта уверен, что красные орлы 5-й армии под руководством героя-командарма тов. Тухачевского покроют свое оружие новой славой и вернут Трудовую Сибирь Рабоче-Крестьянской России. Командующий армиями Восточного фронта М. Фрунзе»[335]. Белые армии откатывались в Западную Сибирь, армии красных стремились ею овладеть.

Тотальный террор и повсеместные поиски внутреннего врага, разумеется, не могли не коснуться и победоносной 5-й армии. Для ВЧК и Особого отдела Восточного фронта, занимавшихся раскрытием всевозможных «шпионских организаций» и поиском «белоподкладочников» — сочувствующих антибольшевистским силам, — исключений из общего правила быть не могло. Тем более что в военной неразберихе, при перманентной смене власти население действительно металось от одного враждующего лагеря к другому. Уже тогда получившая с санкции высшего руководства страны неограниченную и бесконтрольную власть ВЧК демонстрировала полное пренебрежение любыми юридическими нормами, руководствуясь лишь «революционной целесообразностью».

Тухачевский направил свою армию на Омск. Адмирал Колчак, блестящий ученый-полярник и опытный военачальник, уже год как объявлен Верховным правителем России.

Эту должность Колчак считал «своим крестом, который нес во имя России». Однако и он, в постсоветской исторической литературе в основном изображаемый как исключительный гуманист, прошел по проторенному и красными, и белыми пути террора. Значительная часть местного населения Сибири ненавидела Колчака больше, чем большевики. Здесь не знали крепостного права, крестьянство было по среднероссийским меркам зажиточным. А «верховный правитель» требовал от своих исполнителей «самых жестоких мер» не только против повстанцев, но и «сочувствующего» им населения. Массовые репрессии — сожжение целых деревень, захват заложников, поборы и грабежи — вконец ожесточили крестьянство. Крестьянские партизанские отряды объединились в «крестьянскую» армию.

Адмирал А.В. Колчак.

[ЦА ФСБ РФ]

Белые и красные действовали одними и теми же методами. Слабый приток добровольцев в белые войска вынудил власти прибегнуть к мобилизациям. Это позволило к весне 1919 года с большим трудом сформировать в Сибири 300-тысячную Белую армию, но одновременно вызвало острое недовольство населения, не желавшего участвовать в Гражданской войне. «Год тому назад население видело в нас избавителей от тяжкого комиссарского плена, а ныне оно нас ненавидит так же, как ненавидело комиссаров, если не больше; и, что еще хуже ненависти, оно нам уже не верит, от нас не ждет ничего доброго… Мальчики думают, что если они убили и замучили несколько сотен и тысяч большевиков и замордовали некоторое количество комиссаров, то сделали этим великое дело, нанесли большевизму решительный удар и приблизили восстановление старого порядка вещей… Мальчики не понимают, что если они без разбора и удержа насильничают, порют, грабят, мучают и убивают, то этим они насаждают такую ненависть к представляемой ими власти, что большевики могут только радоваться наличию столь старательных, ценных и благодетельных для них сотрудников», — писал барон А.П. Будберг, колчаковский военный министр[336].

Обыденность убийства в Гражданской войне описана многими историками, но лишь единицы сделали это по горячим следам, осознав гибельность «обесчеловечивания». Это смог сделать Роман Гуль, категорически и навсегда не признавший красных и быстро понявший тупиковость белого пути. В описанных им эпизодах российской Гражданской войны, участником которой был он сам, явное неприятие военной повседневности самосудов: «…ведут человек 50–60 пестро одетых людей, многие в защитном, без шапок, без поясов, головы и руки у всех опущены. Пленные… я понял: расстрел вот этих 50–60 человек с опущенными головами и руками… Сухой треск выстрелов, крики, стоны… Люди падали друг на друга, а шагов с десяти, плотно вжавшись в винтовку и расставив ноги, по ним стреляли… Смолкли выстрелы. Некоторые расстреливавшие отходили. Некоторые добивали прикладами и штыками еще живых… Вот она, подлинная гражданская война… Около меня — кадровый офицер… “Ну, если так будем, на нас все встанут”, — тихо бормочет он»[337]. Именно невозможность существования в системе «террора среды» заставила Гуля, служившего в «рядовых», покинуть ряды Белой армии. Командарм Тухачевский в Гражданскую видел смерть в основном в сводках потерь с обеих сторон. Эта статистика для него — неизбежное обрамление успеха…

18 ноября 1918 года жители Омска увидели расклеенные по всему городу листовки — «Обращение к населению России», сообщавшее о свержении Всероссийского временного правительства (Директории) и о том, что верховным правителем с «диктаторскими полномочиями» стал Александр Колчак. Во время Гражданской войны в Сибири действовало несколько «белых» правительств. Крупнейшее из них, омское, длительное время вело переговоры с самарским Комучем. Их цель — объединение. В результате в сентябре 1918 года в Уфе сформировалось Всероссийское временное правительство — Директория. В связи с наступлением Красной армии месяц спустя Директория переехала в Омск. Однако в результате переворота 17–18 ноября 1918 года, организованного недовольными «разгулом либерализма» политиками и военными, Директория была свергнута, а Колчак провозглашен верховным правителем России с неограниченными — диктаторскими — полномочиями. Победившим в перевороте борцам с «мягкотелыми либералами-провокаторами» казалось, что они смогли направить историю в нужное им русло. В этих иллюзиях они пребывали около года — пока их самих не свергли еще более жесткие и убежденные сторонники «диктаторских мер» — большевики.

Центр изучения истории Гражданской войны в Сибири (дом купца К.А. Батюшкова), где в 1919 г. размещалась резиденция А.В. Колчака. Омск. Фотограф Е.А. Степанова.

[Архив Е.А. Степановой]

Колчак возглавил правительство, которое функционировало более года на обширной территории России, захватило половину золотого запаса страны и создало реальную угрозу власти большевиков. Верховному правителю России присягнули другие белые силы (хотя далеко не все они эту присягу выполнили — движение осталось раздробленным). Разогнав остатки Учредительного собрания и проэсеровскую Директорию, Колчак лишил белое движение «демократических гирь», чем разрушил антибольшевистскую коалицию. В ответ эсеры повернули оружие против него, предпочтя сблизиться с большевиками и меньшевиками. Сделав ставку на военную диктатуру, Колчак и все белое движение обрекли себя на поражение.

Программа верховного правителя предусматривала: уничтожение большевизма, «восстановление законности и правопорядка»; воссоздание русской армии; созыв нового Учредительного собрания для решения вопроса о государственном строе России; продолжение столыпинской аграрной реформы без сохранения помещичьего землевладения, денационализацию промышленности, банков и транспорта, сохранение демократического рабочего законодательства, всемерное развитие производительных сил России; сохранение территориальной целостности и суверенитета России. Однако в условиях Гражданской войны эта программа осталась лишь благим пожеланием.

Колчак допустил стратегический просчет, сделав ставку на западную помощь. Союзники были вовсе не заинтересованы в независимости России и тем более в ее единстве и неделимости. Самым трудным для верховного правителя оказался национальный вопрос: отстаивая идею единой и неделимой России, Колчак оттолкнул от себя всех лидеров государств, образовавшихся после распада империи. Западные же союзники поддержали этот «парад суверенитетов».

Свои политические убеждения адмирал формулировал внятно: «Будем называть вещи своими именами, как это ни тяжело для нашего отечества: ведь в основе гуманности, пасифизма, братства рас лежит простейшая животная трусость…» Еще одна оценка: «Что такое демократия? Это развращенная народная масса, желающая власти. Власть не может принадлежать массам в силу закона глупости числа: каждый практический политический деятель, если он не шарлатан, знает, что решение двух людей всегда хуже одного…»[338] Это сказано в 1919-м.

В ноябре 1918 года Каппель признал власть верховного правителя адмирала Колчака. В декабре 1918 года он был произведен в генерал-майоры. С ноября 1919 года — генерал-лейтенант. В середине ноября 1919 года Каппе ля назначили командующим 3-й белой армией. Верховный правитель собирался присвоить В.О. Каппелю за выдающиеся заслуги перед Родиной звание полного генерала, но не успел этого сделать.

Красные наступали стремительно и неотвратимо. Их 5-я армия под командованием 2 6-летнего Тухачевского с боями приближалась к Омску. Тухачевский, склонный к внешним эффектам, въехал в город на белом коне. Улица, по которой красноармейцы шли по замершему городу, с тех пор и доныне называется «Красный путь». К моменту омского наступления за плечами Тухачевского был уже несокрушимый успех. «Русская революция дала своих красных маршалов — Ворошилов, Каменев, Егоров, Блюхер, Буденный, Котовский, Гай, но самым талантливым красным полководцем, не знавшим поражений в гражданской войне… оказался Михаил Николаевич Тухачевский. Тухачевский победил белых под Симбирском, спасши Советы в момент смертельной катастрофы, когда в палатах древнего Кремля лежал тяжело раненный Ленин. На Урале он выиграл “советскую Марну” и, отчаянно форсировав Уральский хребет, разбил белые армии адмирала Колчака и чехов на равнинах Сибири», — такую оценку Тухачевскому дал отнюдь не друг, а убежденный антибольшевик, эмигрантский историк белого движения Роман Гуль[339].

В августе 1919 года в Сибирь вступила Красная армия. К этому времени весь регион охватило партизанское анти-колчаковское движение. В нем участвовало более 100 тыс. человек — крестьяне, рабочие, интеллигенция. «Десятки тысяч расстрелянных и изувеченных красноречиво говорят нам о прелестях колчаковского строя. Красная армия видела на своем пути, что делалось во имя “спасения” России. Миллионы пудов сожженного хлеба, разрушения водокачек и железнодорожных мостов, а также сжигание целых деревень за непокорность…»[340] — это отнюдь не пропагандистский вымысел, но правда.

К осени 1919 года партизаны фактически дезорганизовали весь тыл Белой армии и во многом способствовали краху белого движения в Сибири. Вскоре в Западной Сибири развернулось решающее сражение между красными и белыми, получившее название Тобольско-Петропавловского. Оно продолжалось более двух месяцев. И было кровопролитным для обеих сторон. «Сражение началось 20 августа, когда красные войска Восточного фронта под командованием бывшего генерала царской армии В.А. Ольдерогге (около 70 тыс. человек) перешли в наступление от Кургана на Петропавловск и через 10 дней подошли к последнему. В ответ белые войска под командованием генерала М.К. Дитерихса (около 58 тыс. человек) 1 сентября перешли в контрнаступление, оттеснили красных за реку Тобол и вернули Тобольск. Красные войска (около 75 тыс. человек) 14 октября начали новое наступление, в результате которого белые войска (около 56 тыс. человек) потерпели поражение и 29 октября оставили Петропавловск. Во время этих боев белые войска потеряли около 5 тыс. убитыми и 8 тыс. пленными и во многом утратили боеспособность»[341].

Тобольско-Петропавловская операция, надо заметить, хоть и оказалась вполне успешной, но ознаменовалась серьезнейшим скандалом между командующим Восточным фронтом В.А. Ольдерогге и командармом–5 М.Н. Тухачевским. Ольдерогге настаивал на концентрации всех сил армии в направлении железной дороги, где собрались основные силы белых. Кроме того, он учитывал, что тракт проходил через казачьи районы и, следовательно, был особенно уязвим для красных. Тухачевский же, фактически проигнорировав распоряжение Ольдерогге, бросил основные группировки армии по двум направлениям: по железной дороге Курган — Петропавловск и вдоль тракта Звериноголовская — Петропавловск, где наносился главный удар по колчаковским войскам. И только после «крепкой телеграфной перепалки» и напоминаний о необходимости соблюдать субординацию Тухачевский все-таки решил подчиниться приказу.

Пополненная за счет мобилизации рабочих Челябинска и других уральских городов и вновь сформированной кавалерийской дивизии 5-я армия перешла в наступление и 29 октября овладела Петропавловском. Противник стремительно откатывался к Омску. И снова — конфликт между Ольдерогге и Тухачевским: «В то время как 5-я армия двигала кавалерийскую дивизию в Омском направлении, не считая свой фланг со стороны Кокчетава необеспеченным и надеясь при этом нанести противнику в районе Омска серьезное поражение… командование Восточного фронта [т. е. Ольдерогге. — Ю.К.] считало правый фланг армии… необеспеченным и потребовало кавалерийскую дивизию повернуть с полпути до Омска назад. Несмотря на самые энергичные протесты, приказ был категорически подтвержден. Кавалерийская дивизия была снята с Омского направления и не смогла оказать здесь той помощи, которая с ее стороны впоследствии была так необходима»[342].

Белогвардейская листовка «Отстоим Омск».

[ГИАОО]

Раздражение на Ольдерогге не прошло у Тухачевского и полтора десятилетия спустя. В статье «На Восточном фронте» он назвал бывшего комвоста человеком «никому не известным, в лучшем случае бездарным, сделавшим все зависящее, чтобы неотступное преследование Колчака сорвалось»[343]. Тухачевский здесь, как минимум, преувеличивает: «неотступное преследование» не сорвалось, разве что несколько замедлилось и, не исключено, дало возможность красным формированиям не захлебнуться в наступательном порыве. Кроме того, бывший командарм–5 счел нужным забыть, что Ольдерогге фактически спас «пятоармейцев» от разгрома, подкрепив их дивизией из фронтового резерва и бросив против белых соединение еще одной подведомственной ему армии — 3-й, благодаря чему 5-я армия смогла удержать плацдарм без больших потерь. Ольдерогге ответить Тухачевскому уже не мог: его расстреляли в начале 1930-х как врага народа по делу «Весна», во время массовой кампании против бывших царских офицеров, служивших советской власти. Тухачевского тогда не тронули, и его выпад против Ольдерогге — скорее очередной реверанс власти, а не искренняя убежденность.

После окончания Тобольско-Петропавловского сражения началось безостановочное наступление Красной армии вглубь Сибири.

12 ноября 1919 года верховный правитель и его министры покинули Омск и двинулись в Иркутск, ставший — весьма ненадолго — очередной «столицей Белой России». Колчаковский Совет министров прибыл в Иркутск 18 ноября.

14 ноября красные заняли колчаковскую столицу Омск. «Известия Омского революционного комитета» опубликовали обращение командарма–5, выдержанное в пафосно-эпических тонах:

15 ноября 1919 г.

Товарищи Красноармейцы и Красные Командиры!

Омск взят. Колчаку нанесена смертельная рана. Спасая свою презренную жизнь, бежит предатель Рабоче-Крестьянской России под защиту японских штыков.

Вместе с ним спасаются помещики и буржуи — угнетатели трудящихся.

Они бегут, унося с собой награбленное народное богатство.

Они уничтожают, сжигают то, чего не могут, не успевают вывезти.

А навстречу им встают рабочие и крестьяне истерзанной Колчаком, залитой кровью Сибири. И нет спасения Колчаку от гнева и мести восставшего народа.

Близок день гибели врагов рабочего класса и крестьян.

Этот день торжества трудящихся Вы, товарищи, приблизили своими трудами и победами. В тридцать дней прошли Вы с боями 600 верст, перейдя три великие сибирские реки: Тобол, Ишим и Иртыш.

Плохо одетые, плохо снабженные, Вы разбили наголову врага, которому помогали пушками, снарядами, патронами и обмундированием иностранные капиталисты.

Товарищи, Вами освобожден Урал и половина Сибири, взята столица буржуазии и ее царство разрушено, армия Колчака рассеивается.

Ценою Ваших великих трудов и жертв сделано главное дело. Осталось преследовать раненого зверя, не давать ему остановиться, зализать раны, собраться с силами.

Наша задача — покончить с Колчаком, навсегда, чтобы можно было вернуться нам к своим станкам и полям, к мирному труду, к строительству нашего Рабоче-Крестьянского Государства, в котором нет места тунеядцам и угнетателям.

Великий Ваш подвиг прославил нашу армию на всю Советскую Россию. Все трудящиеся и угнетенные с надеждой и радостью смотрят на Вас. Сделаем последнее усилие. Пусть сибирский снег будет саваном погибающей буржуазии.

Добьем Колчака!!!

Большевистские публицисты создавали безусловно канонический образ своей победы. И действительно, сокрушительная мощь красных подразделений, ведомых профессиональными военными, получившими отличное образование до революции (тем более пикантно звучит свирепая риторика в адрес ненавистной «золотопогонной своры»[345], рефреном встречающаяся в пропагандистских материалах красных), мощнейшая энергетика, железная дисциплина (не последнюю роль в установлении которой сыграли репрессии) и доходчивая агитация сделали успехи РККА фатальными для белых.

Здание в Омске, где в ноябре – декабре 1919 г. размещался штаб 5-й армии красных.

Фотограф М.М. Стельмак. [Архив М.М. Стельмака]

А.В. Колчак принимает парад в Омске. 1918.

[ГИАОО]

Обращение политотдела 5-й армии к трудящимся о победе над армией Колчака и с призывом помочь больным красноармейцам. Листовка. Январь 1920.

[ГИАОО]

Нижеследующий текст, опубликованный в «Известиях Омского революционного комитета», — не просто агитка, но первый анализ успехов красных войск на просторах Урала и Сибири. Процитируем его подробно:

Разгром

Омск взят. Армия Колчака разгромлена. В последней операции разбитые белогвардейские войска оставили в наших руках свыше сорока тысяч пленных, много генералов, сотни офицеров и такое колоссальное количество артиллерии и прочего военного имущества, что не представляется возможным учесть всего в короткий срок. Это уже не поражение — это разгром. А вместе с армией Колчака рухнет и его монархия, поддерживаемая штыками, кнутами и виселицами.

Итак, Колчак, порождение и ставленник империалистической Антанты, выброшен из своего трона и в панике уносится в экстренном поезде на восток, поближе к своим покровителям.

Сибирь со стремительной скоростью покрывается советами и органами советской власти.

Чем же объяснить эти полуволшебные успехи Красной Армии?

В январе этого года, при ближайшей помощи Антанты, Колчак громадными силами обрушился на Красные Армии и оттеснил их почти до берегов Волги. Контрреволюция уже провозглашала себя победительницей, но дружное напряжение сил Советской России нанесло решительное поражение Колчаку, не рассчитавшему вопроса тылов и истощившему на них свою армию.

Стратегия рабочих победила стратегию генералов. После этого поражения армия Колчака, неотступно преследуемая нашими войсками, не могла оправиться. Напрасны были ее усилия на реках Белой, Каме, на подступах к Златоусту и у Челябинска. Только между Курганом и Петропавловском и на подступах к Ишиму белая гвардия, получив подкрепления, временно принудила Красную Армию к отступлению. Но последняя, отойдя частью за р. Тобол, очень быстро оправилась, пополнилась сибиряками, поднявшимися против угнетателя-Колчака, и, перейдя в решительное наступление, наголову разбила временно торжествовавшего врага.

Белые попытались сделать последнее усилие. Подтянув большие силы, они атаковали Петропавловск и ворвались в город. Целый день длились кровопролитные бои, но, наконец, белые были разбиты и, оставив нам 10 орудий и тысячи пленных, обратились в бегство.

С этого момента начинается неотступное преследование нашими красными отступающих белых. Ни форсирование двух больших рек Тобола и Ишима, ни непрерывные бои не ослабили энергии большевистских армий, и в 10 дней с боями они прошли пространство от Ишима до Иртыша.

Под Омском армия Колчака потерпела окончательное поражение. Можно смело сказать, что армии его сейчас не существует. Есть лишь панически бегущая к Томску, ободранная и недисциплинированная толпа, а также загнанные в степи на юг оторвавшиеся от них части, гонимые и забираемые нами в плен.

Непрочность тылов белогвардейских армий, революционная дисциплина и смелость красных войск и неминуемая дезорганизация белых войск, смелость и энергия наших революционных начальников и бездарность одряхлевших генералов делают нашу борьбу с белыми заранее победоносной для нас.

Мы не остановимся ни на минуту, мы будем гнать врага, пока не заберем в плен всю армию и не утопим адмирала Колчака в Японском море.

Вперед!

Да здравствует Красная Армия!

Отчеты о военных трофеях также будоражат воображение: «В Омском районе наши доблестные части гонят на восток отступающие в полном беспорядке колчаковские банды. Нами заняты по Сибирской железной дороге раз. 776 вер., Скоробогатово и Некрасове. При взятии разъезда 776 вер. нами захвачено 11 орудий, 1 050 000 снарядов, санитарный поезд и другая добыча. При взятии Омска захвачено 10 генералов, 100 офицеров, 80 паровозов, из них 40 непорченых, 3000 вагонов»[347].

По просьбе Ленина Тухачевский составил доклад о подготовке комсостава 5-й армии. В ней в 1919 году, перед зимней кампанией, была создана школа красных офицеров. Она дала 50 батальонных и ротных командиров. Это первый опыт подготовки «краскомов» на местах, а 5-я армия стала первой «кузницей кадров» непосредственно на фронте, в зоне боевых действий. 19 декабря 1919 года Тухачевский представил заместителю председателя РВС Республики Э.М. Склянскому доклад, посвященный разработке положения о комсоставе 5-й армии. Этот документ, написанный в декабре 1919-го, появился в открытой печати лишь 45 лет спустя — в 1964-м.

Доклад насквозь пронизан горделивой радостью от собственных успехов на фронтах Гражданской и сознанием их закономерности. Но отнюдь не только ими: Тухачевский готовит идеологический плацдарм против своих оппонентов, как в военном деле, так и в вопросах политического управления армией. Он подчеркнуто негативно характеризует дореволюционный царский корпус и как антитезу поднимает на щит заслуги бывших царских офицеров, уже вступивших в партию. «У нас принято считать, что генералы и офицеры старой армии являются в полном смысле слова не только специалистами, но и знатоками военного дела… На самом деле русский офицерский корпус старой армии никогда не обладал ни тем, ни другим качеством. В своей большей части он состоял из лиц, получивших ограниченное военное образование, совершенно забитых и лишенных всякой инициативы»[348].

Столь уничижительной преамбулой овеянный славой и обласканный руководством страны командарм предваряет главный удар: «Хорошо подготовленный командный состав, знакомый основательно с современной военной наукой и проникнутый духом смелого ведения войны, имеется лишь среди молодого офицерства… Среди военкомов и младшего комсостава есть много достойных быть командирами на ответственных постах. Надо только дать широкий простор для продвижения… на командные должности… Все военкомы из бывших офицеров или унтер-офицеров должны быть сразу обращены в командный состав. Нужно только бросить лозунг о переходе к коммунистическому командному составу… Эта мера создаст легкий путь для перехода к единоначалию»[349].

Этим ударом верящий в свой авторитет среди военного и политического руководства страны Тухачевский пытается достичь двух целей: во-первых, «поставить на место» служащих в Красной армии царских генералов и полковников и, во-вторых, избавиться в армии от влияния комиссаров. Тухачевский подводит и мощную идеологическую базу: «Для того, чтобы понимать характер и форму гражданской войны, необходимо сознавать причины и сущность этой войны. Наше старое офицерство, совершенно не знакомое с основами марксизма, никак не может и не хочет понять классовой борьбы и необходимости и неизбежности диктатуры пролетариата. Многие генералы и офицеры честно служат Советской Республике, но руководствуются в данном отношении идеей национальной, а не своей солидарностью с рабочим классом»[350].

Итак, командарм считает себя знатоком марксизма — если не теории, то практики, проверенной в бою. (Троцкий, уже в эмиграции, вспоминал: «Мне приходилось… подвергать критике попытки Тухачевского создать “новую военную доктрину” при помощи наспех усвоенных элементарных форм марксизма»[351].) Тухачевский демонстрирует «заказчику» — Ленину — классовую солидарность с пролетариатом.

В декабре 1919 года так называемая демократическая оппозиция (включающая в себя широкий спектр политических сил — эсеров, меньшевиков, сибирских кооператоров, городские и земские самоуправления и др.) создала в Иркутске «Политический центр». Ключевыми задачами «центра» были провозглашены две: свержение режима верховного правителя России и проведение переговоров с большевиками о прекращении Гражданской войны и создании в Восточной Сибири «буферного» демократического государства. Политцентр при «благоприятном нейтралитете» союзников (государств Антанты) 24 декабря начал восстание в Иркутске.

3 января 1920 года Колчак получил телеграмму, суть которой такова: повстанцы гарантируют «свободный выход» из города ему самому, его правительству и войскам только в том случае, если он передаст верховную власть генералу А.И. Деникину. 4 января адмирал ответил согласием, но с оговоркой — власть будет передана только после того, как правительство и он сам доберутся до Верхнеудинска. Одновременно Колчак издал свой последний указ, гласивший, что вся военная и гражданская власть на территории «Российской Восточной окраины, объединенной Российской Верховной властью», предоставляется атаману Григорию Семенову — главнокомандующему вооруженными силами Дальнего Востока и Иркутского военного округа.

Генерал М. Жанен (в центре) и А.В. Колчак (крайний справа) в Омске. 1919.

[ГИАОО]

5 января власть в Иркутске перешла к Политцентру, арестовавшему министров колчаковского правительства. В тот же день представители Антанты выдали письменную инструкцию командующему союзными войсками генералу М. Жанену провезти Колчака под охраной чешских войск на Дальний Восток, в то место, куда он сам укажет. Жанен предложил Колчаку с теми, кого он хочет взять с собой, перейти в один вагон, прицепленный к поезду 8-го Чехословацкого полка. На вагоне были подняты флаги: английский, французский, американский, японский и чешский, — символизировавшие, что адмирал находится под защитой этих государств. Колчак взял с собой 80 человек.

Состав, следовавший в Иркутск, где адмирала предстояло передать Высшему союзному командованию, прибыл на станцию Иннокентьевскую и дальше не двигался. Жанен с командующим чехословацкими легионами Яном Сыровым к тому моменту решили передать Колчака Политцентру. В обмен на это чешские эшелоны были беспрепятственно пропущены от Иркутска далее — к Владивостоку[352].

15 января чехи выдали адмирала Колчака эсеро-меньшевистскому Политцентру, захватившему Иркутск[353]. Узнав об этом, Каппель вызвал на дуэль командующего чехами и словаками в Сибири Яна Сырового, однако не получил ответа на вызов. В ходе отступления под Красноярском в начале января 1920 года армия Каппеля была окружена в результате мятежа генерала Зиневича, потребовавшего от Каппеля сдачи в плен. После ожесточенных боев каппелевцы смогли обойти город и вырваться из окружения.

Дальнейший путь армии Каппеля проходил по руслу реки Кан. Этот участок пути оказался одним из самых тяжелых: во многих местах лед подтаивал из-за незамерзающих горячих источников. Во время перехода Каппель, который, как и все остальные всадники армии, вел коня в поводу, провалился в одну из таких полыней, однако никому об этом не сказал. Только через день в деревне Барга генерала осмотрел врач. Он констатировал обморожение ступней обеих ног и начавшуюся на почве обморожения гангрену. Несмотря на перенесенную операцию (ампутацию части правой ступни и пальцев левой ноги), Каппель продолжал руководить войсками. Отказался он и от предложенного чехами места в санитарном поезде. 26 января 1920 года на разъезде Утай, около станции Тулун близ города Нижнеудинска, Каппель умер от двустороннего воспаления легких.

Чехословацкий национальный комитет Сибири (орган руководства чехословацкими формированиями) выпустил меморандум, обращенный ко всем союзным правительствам, в котором заявил, что вследствие реакционности правительства адмирала Колчака чехословацкое войско прекращает оказывать ему поддержку и принимает меры к выезду из Сибири[354].

Чехи захватили весь подвижной состав, все паровозы и вагоны от Ново-Николаевска до Иркутска и таким образом лишили отступавших сибирских белогвардейцев единственной линии сообщения с тылом. Они также помешали Колчаку быстро продвигаться на восток, потребовав, чтобы его поезда не обгоняли чехословацкие эшелоны. Колчаковцы перемещались в пяти поездах — в одном верховный правитель и его штаб, в других охранная команда и золотой запас, который адмирал не хотел доверить никому, кроме своего конвоя: в общей сумятице он мог либо исчезнуть, либо стать причиной «междоусобиц». (После ареста Колчака золотой запас, как уже говорилось, бесследно пропал.)

Меморандум чехов, отказавшихся от союзничества с верховным правителем, напечатанный в газетах Сибири, явился ударом в спину колчаковцев. Когда отступавшие сибирские армии стали подходить к Ново-Николаевску, чехам следовало или принять участие в борьбе с большевиками, или уходить, они предпочли последнее. Им нужно было беспрепятственно проследовать на восток. В обмен на это красные потребовали выдачи Колчака, который формально находился под охраной белочехов и Антанты.

Положение Колчака стало безвыходным: он фактически являлся заложником. Лояльный союзник, английский генерал Альфред Нокс, уже покинул Сибирь, получив приказ своего правительства вернуться в Англию. Колчака доставили в вокзальную комендатуру. Здесь ему «предложили» сдать оружие. Фактически передача Верховного правителя эсероменьшевистскому Политцентру означала арест. На следующий день было опубликовано сообщение: «Уполномоченные Политического центра: член Центра М.С. Фельдман, помощник командующего Народно-революционной армии капитан Нестеров и Уполномоченный политического центра при штабе Народно-революционной армии В.Н. Мерхалев приняли от Чешского командования бывшего Верховного правителя адмирала Колчака и бывшего председателя Совета министров Пепеляева. По соблюдении необходимых формальностей они под усиленным конвоем доставлены в Иркутскую губернскую тюрьму, где и помещены в одиночные камеры. Охрана Колчака и Пепеляева поручена надежным частям Народно-революционной армии»[355].

После ареста «верховного правителя России» по красноармейским штабам и ревкомам была разослана телеграмма Сибирского ревкома и Реввоенсовета: «Именем революционной Советской России Сибирский революционный комитет и Реввоенсовет 5-й армии объявляют изменника и предателя рабоче-крестьянской России врагом народа и вне закона»[356].

20 января началось следствие. Собственно, формирование «следственного дела Колчака» началось еще 7 января 1920 года, когда Политцентр учредил Чрезвычайную следственную комиссию (ЧСК) для сбора обвинительных данных против арестованных членов колчаковского правительства[357]. А после передачи чехами Колчака и его премьер-министра В.Н. Пепеляева Политцентру он поручил ЧСК в недельный срок провести судебное расследование дел арестованных. В состав ЧСК входили меньшевики и эсеры. Адмирал на допросах держался спокойно, довольно уверенно, «как военнопленный командир проигравшей кампанию армии»[358]. Колчак подробно рассказал о своей жизни, научной и военной деятельности вплоть до 18 ноября 1918 года, когда был провозглашен Верховным правителем.

Допросы проводились с чрезвычайной корректностью: следствие вели дипломированные еще в царское время юристы. Но к концу января тон допросов ужесточился. К этому времени в Иркутске и вокруг него изменилась военно-политическая ситуация. Кроме того, председателем комиссии вместо меньшевика К.А. Попова стал большевик С.Г. Чудновский. Собственно, смена председателя комиссии и явилась следствием изменения обстановки. К Иркутску подходило несколько красных партизанских отрядов общей численностью 6 тысяч штыков и 800 сабель. 21 января Политцентр передал власть «временному совету Сибирского народного управления», а от него через несколько дней она перешла к Совету рабочих, солдатских и крестьянских депутатов. Войска чешского гарнизона по предложению коменданта были выведены из центральной части города. Одновременно все командные посты в Иркутске заняли большевики.

В начале февраля остатки сибирских армий Колчака под командой генерала С.Н. Войцеховского подходили к Иркутску. Войти в город им не дали чехи и красноармейские формирования. 5 февраля, во время боев за Иркутск, начались переговоры командования частей РККА с представителями Чехословацкого корпуса, результатом которых стало перемирие. Соглашение о перемирии содержало следующие ключевые пункты: «Советские власти содействуют продвижению чехословацких войск. Чехословацкие войска оставляют адмирала Колчака и его сторонников, арестованных Иркутским ревкомом, в распоряжении Советской власти, под охраной советских войск и не вмешиваются в распоряжения Советской власти в отношении арестованных». Теперь у красных оказались развязаны руки. Реввоенсовет большевистской 5-й армии выразился вполне конкретно: «Желательно Колчака сохранить и доставить в наше распоряжение, но, если обстановка сложится такая, что о сохранении Колчака нечего и думать, Реввоенсовет против расстрела не возражает». Намек был понят. Иркутский ревком решил, что «обстановка» именно такая, какая требуется для расстрела (но 6 февраля, вынося постановление о расстреле, все же сослался на цитированное выше распоряжение СНК, объявлявшего Колчака и его правительство вне закона). Колчака вместе с премьер-министром его правительства В.Н. Пепеляевым расстреляли здесь под обрывом 7 февраля 1920 года. Тела после расстрела погрузили на сани, увезли на Ушаковку и сбросили в прорубь. На берегу извилистой речки Ушаковки стоит деревянный поклонный крест — это памятник на месте расстрела Колчака и Пепеляева. Неподалеку — иркутская городская тюрьма, где адмирал провел последние дни. (Камере, где он содержался, в начале 2000-х вернули прежний номер — пятый — и поместили туда восковую фигуру верховного правителя, сделав ее таким образом мемориальной.)

После этого расстрела белое движение прошло точку невозврата, как и сама идея вырвать власть в России у большевиков.

В газете «Советская Сибирь» напечатаны воспоминания председателя Чрезвычайной следственной комиссии Самуила Чудновского: «В начале февраля 1920 года, когда Иркутску грозило наступление белогвардейцев… Рано утром 5-го февраля я поехал в тюрьму, чтобы привести в исполнение волю революционного комитета. Удостоверившись, что караул состоит из верных и надежных товарищей, я вошел в тюрьму и был проведен в камеру Колчака. Адмирал не спал и был одет в меховое пальто и шапку. Я прочитал ему решение революционного комитета и приказал моим людям надеть ему ручные кандалы»[359]. Когда за адмиралом пришли и объявили, что расстреляют, он спросил, кажется, вовсе не удивившись: «Вот так? Без суда?»

Суда не было, как не существовало и приговора. «Не распространяйте никаких вестей о Колчаке, не печатайте ровно ничего, а после занятия нами Иркутска [это произошло 5 марта 1920 года. — Ю.К.] пришлите строго официальную телеграмму с разъяснением, что местные власти до нашего прихода поступили так под влиянием… опасности белогвардейских заговоров в Иркутске. Ленин»[360] — такую телеграмму получили в ВРК 5-й армии. Она датирована 24 февраля, то есть написана 17-ю днями позже расстрела.

Мемориальная доска на здании Центра изучения истории Гражданской войны в Сибири (дом купца КА. Батюшкова), где в 1919 г. размещалась резиденция А.В. Колчака.

Фотограф Ю.З. Кантор. [Архив Ю.З. Кантор]

Перед расстрелом Колчак молиться отказался, стоял спокойно, скрестив руки на груди. Попросил передать благословение законной жене, Софье Федоровне, и сыну Ростиславу, за два года до того эмигрировавшим во Францию.

Постановление Военно-революционного комитета от 6 февраля 1920 года за № 27 приведено в исполнение 7 февраля в 5 часов утра в присутствии председателя Чрезвычайной следственной комиссии, коменданта города Иркутска и коменданта иркутской губернской тюрьмы, что и свидетельствуется нижеподписавшимися:

Официальное сообщение о расстреле Колчака срочной телеграммой было передано в Москву, а 8 февраля опубликовано в «Известиях Иркутского военно-революционного комитета».

А.В. Колчак не реабилитирован до сих пор. Мемориальная доска, установленная в постсоветское время на доме, где он жил в Санкт-Петербурге, демонтирована по решению суда. В Омске, в особняке купца Батюшкова, где в 1919 году размещалась резиденция Верховного правителя, создан Центр изучения Гражданской войны в Сибири, являющийся подразделением Государственного исторического архива Омской области. Здесь есть экспозиция, реконструирующая омские события столетней давности, воссозданы и фрагменты исторического интерьера. В фойе центра Колчак и Тухачевский смотрят со старых фото друг на друга…

14 декабря, ровно через месяц после Омска, подразделения Красной армии взяли Ново-Николаевск. После этого Восточный фронт был ликвидирован. За победу над Колчаком 5-ю армию наградили орденом Красного Знамени и Почетным Красным Знаменем ВЦИК, а ее командующий удостоился высшей в то время награды — Почетного революционного оружия: позолоченной шашки с вмонтированным в ножны орденом Красного Знамени. Портрет командарма в тот знаменательный день запечатлел в своих воспоминаниях боец 5-й армии Н.В. Краснопольский: «Это был красивый молодой человек в ладном барнаульском полушубке, валенках и белой сибирской заячьей шапке с длиннющими ушами, которыми при нужде можно было закрыть и шею»[361].

После завоевания Омска Тухачевский отозван в Москву — для участия в совещании политработников Красной армии и чтения лекций в Академии Генштаба. Он готовит ответственные, программные документы — и затевает розыгрыш. «Когда Тухачевский стал “персоной”, членом Реввоенсовета и командармом, им был составлен проект уничтожения христианства и восстановления древнего язычества, как натуральной религии. Докладная записка о том, чтобы в РСФСР объявить язычество государственной религией, была подана Тухачевским в Совнарком…»[362] В Совнаркоме эту записку едва не принялись всерьез обсуждать. «Тухачевскому только это и было нужно. Он был счастлив, как школьник, которому удалась шалость»[363]. Бежав с пятой попытки из немецкого плена во время Первой мировой, обладатель шести орденов поручик Тухачевский в Петрограде показывал однополчанам свои игрушки: вырезанные им из дерева в Ингольштадте фигурки идолов-солдатиков. Коктейль мужества и инфантильности тогда восхитил и озадачил его приятелей. Ставший старше, но не повзрослевший поручик-командарм снова играет с «идольчиками». И всерьез, огнем и мечом, не осознавая того, сам создает их в реальной политической жизни. Здесь сошлось много больше одного лишь мальчишества: и его — с детства — безверие, и своими глазами увиденная стихийная жестокость воюющих масс, не вписывающаяся в рамки христианства, и, возможно, главное: он мог снова почувствовать себя пленником — а бежать — из регламентированной рутины — невозможно.

Тухачевский сделал ответственнейший доклад в Академии Генштаба. Ему «высочайше доверено» Лениным и Троцким прочесть лекцию о национальной и классовой стратегии. Эта лекция — второй шаг на пути Тухачевского к созданию коммунистической военной теории, и шаг, вероятно, не менее важный, чем записка о коммунистическом комсоставе.

В лекции «Стратегия национальная и классовая» Тухачевский стремился применить марксистское учение к сфере военного искусства и к условиям ведения гражданской войны. Сделав оговорку о том, что не отрицает «вечных основ стратегии», он настаивал на принципиальных отличиях гражданской войны от национальной, межгосударственной. Он подчеркивал, что план гражданской войны не может быть составлен раньше ее начала, поскольку начало это спонтанно. И ее армии будут «продуктом импровизации». Тухачевский явно увлекается, убеждая: революционная энергия и смелость доминируют над всем остальным. К счастью для большевиков, в своей практике тех лет Тухачевский все-таки не позволил этим качествам превалировать над здравым смыслом. Чем и объяснялась его действительно фантастическая успешность как военачальника.

Тухачевский акцентировал внимание на политическом факторе гражданской войны и, памятуя о перманентных конфликтах с комиссарами, настаивал на полной независимости военных командиров от политиков в принятии стратегических решений: «Нет оснований считать, что в гражданской войне… политикам дозволено вмешиваться в способы достижения поставленной стратегии цели. Высказываемые некоторыми положения о праве вмешательства политики в стратегию в гражданской войне надо отвергнуть»[364].

Краскомы Гражданской войны: М.Н. Тухачевский, С.М. Буденный, П.Е. Дыбенко и другие. Не позднее 1921.

[Семейная коллекция Н.А. Тухачевского]

Он настаивал на необходимости учета классового состава населения территорий, на которых разворачиваются боевые действия, и считал, что на завоеванных внутри собственной же страны землях нужно установить жесткий, оккупационный режим: «Мы действительно небольшими армиями можем завоевать колоссальные пространства, и при этом имея тыл всегда обеспеченным. Это достигается с нашей стороны быстрым укреплением в занятых областях власти рабочих и крестьян. Военно-административные органы создают из родственных классов местные формирования»[365]. О методах обеспечения этими классовыми формированиями диктатуры пролетариата Тухачевский не упоминает — они и без того хорошо известны его слушателям, только что покинувшим окопы Гражданской.

В начале 1920 года Тухачевского вновь направили на юг, где он возглавил Кавказский фронт. В его задачи входило завершение разгрома Вооруженных сил Юга России под командованием генерала А.И. Деникина. На момент назначения Тухачевского силы Кавказского фронта провалили все боевые задачи, и отряды заняли исходные позиции для продолжения реализации Северо-Кавказской операции. На линии разграничения ситуация была крайне неоднозначна — белогвардейцы имели как численное, так и техническое преимущество. Командование приняло решение произвести так называемую Тихорецкую операцию. Она предполагала проведение последовательных атак с завершением в виде массированного удара. Затем миссия плавно перешла в Кубано-Новороссийскую операцию и окончилась захватом Екатеринодара, а также форсированием Кубани. 27 марта 1920 года силы фронта заняли Новороссийск и, как следствие, весь юг России[366].

После ликвидации сопротивления белых на Кавказе Тухачевский издал приказ 11-й армии, входившей в состав фронта, занять Азербайджан, что и было сделано[367].

Россия за четыре года Гражданской войны (1918–1922) потеряла 13 млн человек. Из них около 2 млн покинули страну, на полях сражений потери красных и белых составили примерно столько же. Жертвами террора стали 1,5 млн россиян, около 300 тысяч из них — евреи, убитые во время погромов, проводимых и белыми, и красными. Семь с половиной миллионов мирного населения погибли от болезней и голода[368].

«Кто жесточе — красные или белые? Вероятно, — одинаково… В России любят бить, — безразлично кого», — обреченно констатировал Максим Горький, позволивший себе «несвоевременные мысли», хоть и был на стороне красных[369]. А Максимилиан Волошин, революцию не принявший, по-своему рефлексировал в разгар Гражданской:

Непримиримый диалог ментальных потомков красных и белых продолжается вот уже сто лет.