Джен, тридцать четыре года

Причина смерти: сердечная недостаточность

Причина жизни: Vitam vive, живи жизнь

Я увидел сердце Джен за шесть недель до нашего полного знакомства. Ее сердце хранилось в стеклянном контейнере в лондонском музее. Джен – единственная пациентка в этой книге, чье сердце не заработало снова после остановки. Ей понадобилось сердце другого человека, чтобы жить дальше.

Я повстречал Джен в солнечный зимний день. Она выглядела образцом здоровья – белоснежная улыбка, теплые щеки, мягкие локоны, спадающие на плечи, прикрытые уютным синим свитером. Солнце проникало через большие панорамные окна ее дома с видом на море на суровом южном побережье Англии.

«С чего начать, с чего начать, – сказала Джен. – Это была интересная жизнь».

«Интересная» – хорошее слово, но в этом случае лучше подходит «тяжелая». Джен не помнит времени, когда ее мама была здорова. Ее отец, ботаник, исследующий мир для Музея естественной истории, проводил много времени в разъездах, и ее детство было далеко не безоблачным. А потом, когда Джен было всего тринадцать, мама умерла. Ее мир рухнул, но позже она узнала, что унаследовала то же заболевание сердца и нуждается в пересадке – операции, убившей ее маму.

Мама Джен впервые почувствовала, что что-то не так, после того как потеряла сознание в школьном автобусе. Прошло несколько лет, она часто бывала в больнице, однако к двадцати пяти годам лечить ее сердечную недостаточность было уже практически бесполезно. Поженившись еще во время учебы в Кембриджском университете, родители Джен отчаянно пытались завести детей, несмотря на предупреждение врачей о том, что ее мама может погибнуть во время родов. Джен родилась на три месяца раньше срока, на грани жизни и смерти. Когда Джен исполнилось десять, ее мама уже не могла выходить из дома. Вместо воскресных семейных обедов с ростбифом Джен часто оставалась ночевать у друзей, так как мама проводила больше времени в больнице, чем дома.

Через несколько дней после того как Джен исполнилось тринадцать, им позвонили по телефону. Джен поняла, что это важный звонок, потому что ее отец, который был все время в разъездах, вернулся домой, отменив давно запланированную поездку к руинам майя. Разговоры шепотом, собранные чемоданы, сложенные в сумку таблетки. Девочке сказали обнять маму, и затем они уехали в больницу.

«Я почувствовала, что что-то не так. Я знала, что произошло что-то плохое, но никто не говорил мне, что именно». Три дня спустя, когда Джен и ее брат вернулись из школы, их отец и бабушка ждали их дома, сжимая в руках чашки с остывшим чаем.

«Мама умерла».

Мама Джен, Салли, скончалась на операционном столе во время пересадки сердца. Это была последняя попытка вылечить очень запущенную сердечную недостаточность, которая, как мы теперь знаем, была вызвана редким наследственным заболеванием, передающимся только по женской линии.

Салли была бесстрашной женщиной. Она любила жизнь, не позволяла себе никому указывать, что делать, и всегда ставила семью на первое место. Она не соглашалась на пересадку, пока ей не понадобился кислород и инвалидное кресло. Салли знала, насколько высоки риски, и понимала, что это может означать для ее двоих детей.

Несмотря на любовь Салли, после ее внезапной смерти жизнь для ее детей тоже остановилась. Больше никакого балета. Никакой верховой езды. Никаких поездок к родственникам или даже разговоров о маме. Джен вернулась в школу в понедельник после пятничных похорон. Было непросто. Хотя обучением занимались монахини, которые хорошо знали о боли утраты, никто не спрашивал Джен о ее маме. Никто не произносил ее имени. Старые друзья избегали Джен, потому что не знали, что сказать. Мама Джен словно умерла во второй раз. Ее отец возобновил свои поездки, дом опустел, бабушка старалась изо всех сил. Через полгода директор школы вызвала Джен в свой кабинет.

«Ты в порядке?» – спросила она.

«Да…» – ответила девочка, боясь, что если скажет правду, ее заберут от единственной оставшейся у нее семьи.

«Хорошо». Со смертью родителей мы остаемся совершенно одни. Джен потеряла не только маму. Она потеряла абсолютно все.

* * *

У меня две замечательные дочери. Эви – старшая, трудолюбивая, прилежная, но капризная, любительница хлопать дверьми. Она любит чтение, историю и получать хорошие оценки. Она вечно меня стыдится, и любое мое предложение или идея по умолчанию считаются неправильными. Вторая – Мими – на три года младше, рыжеволосая и сумасбродная. В детстве она часто выходила из себя из-за мелочей (например, однажды мы запретили ей есть хлопья на завтрак с помощью ложки для мороженого). С тех пор она не изменилась. Поэтому, когда Мими подружилась в школе с новой девочкой по имени Катрин, у которой тоже были рыжие волосы, мы осознали, что нам несдобровать.

Наши жизни в маленькой деревне уже пересекались с семьей Катрин. Я тренировался в одном спортзале с ее мамой, а моя жена ходила на занятия по фитнесу с ее отцом. У нас было много общих друзей, и наши жизни пересекались, но мы никогда не встречались. Мы также помнили, что мама Катрин, Шарлотта, умерла от опухоли мозга, когда Катрин было всего десять лет.

Несмотря на то что мои рабочие дни в отделении интенсивной терапии проходят в постоянном соприкосновении со смертью, я попал в ту же ловушку, что и друзья Джен, когда Катрин впервые пришла к нам домой. Мы избегали тем, связанных с «мамами», а на Рождество и дни рождения старались веселиться и не думать о ее потере. Но Катрин была умнее и смелее нас. Она пекла что-нибудь и приговаривала: «Мама любила печь такие» или «Мама тоже была рыжей, и мы называли ее львицей». И мы последовали ее примеру: начали просить показать нам фотографии Шарлотты и говорить о ней в День матери, ставили за нее свечку на церковной службе в память об умерших. Мы позволили ей остаться в нашей памяти такой, какой она была и как ее описывали муж Дафидд и старшая дочь Фрейя: «…вдохновляющей и непоколебимо смелой женщиной, доброй и бескорыстной, с вечной улыбкой». Но не все так мрачно. Во время речей на похоронах часто стараются не упоминать неудобные моменты, странности или изъяны. Но мы должны помнить, что, как сказал Леонард Коэн, «трещины пропускают свет». Поэтому, когда наша семья пошла на благотворительное спортивное мероприятие в спортзал по сбору средств в поддержку исследований опухолей головного мозга, друзья вспоминали, как на похоронах Шарлотты смеха было не меньше, чем слез.

Говорят, человек умирает дважды: первый раз, когда умирает его тело, а второй – когда про него забывают другие.

Во время мероприятия более ста человек, разбившись на пары, выполняли изнурительные упражнения под любимую музыку Шарлотты. Дафидд объединился с Фрейей, а Катрин встала в пару с моей дочерью Мими. И все это было во имя Шарлотты – в буквальном смысле, поскольку выделенные жирным шрифтом первые буквы каждого упражнения в последовательности составляли ее имя, чтобы никто его не забыл. Шарлотта умерла лишь однажды благодаря тем, кто любил ее и всегда будет любить, и никогда не перестанет произносить ее имя.

* * *

Словно трудностей в школе было недостаточно, у Джен появились первые симптомы болезни. Она всегда была спортивной, любила хоккей, теннис и сквош, но бег по пересеченной местности стал для Джен невозможным испытанием – она просто не могла пробежать такое расстояние. После того как учитель физкультуры отругал ее за то, что она остановилась во время урока, Джен заметила, что дорога домой из школы, пролегавшая через небольшой холм, стала даваться ей все тяжелее. С четырнадцати лет Джен, не желая говорить друзьям о том, что ей необходимо перевести дыхание, останавливалась на полпути и делала вид, что ей надо завязать шнурки.

По крайней мере, дома Джен всегда ждали, только не люди, а ее друзья-животные, которыми был заполнен дом: гекконы, жабы, крысы и ее старенький кот Сэм.

«Сэм был моим лучшим другом, моим доверенным лицом и опорой, – рассказала мне Джен. – Он составлял мне компанию во время папиных отъездов и всегда спал на моей кровати».

И поэтому, когда Сэм перестал пить, Джен отнесла его к ветеринару, повторив путь к больнице, где умерла ее мама. Через некоторое время она ушла оттуда с пустыми руками. Как и для ее мамы, для Сэма это был путь в один конец. Его смерть подтолкнула Джен к изучению ветеринарии в сельскохозяйственном колледже, а затем к поступлению в Аберистуитский университет.

После поступления главной проблемой для Джен стала не сложная учебная программа или валлийское произношение, а крутой холм, который вел к лекционному залу. Передышки в виде завязывания шнурков стало недостаточно, и Джен начала носить с собой цифровую камеру, останавливаясь, чтобы сделать фото во время подъема, от которого у нее перехватывало дыхание. Сначала она отдыхала на полпути, через месяц – уже на четверти, а к Рождеству – каждые пятьдесят метров. Дышать становилось все тяжелее, и в глубине души Джен понимала, что страдает от того же заболевания, что и ее мама. Она оставалась на вершине холма весь день, не возвращаясь в свою квартиру и не встречаясь с друзьями, чтобы избежать долгих прогулок домой. Так Джен снова осталась одна.

Семья не могла дать Джен необходимую опору – отца никогда не было рядом, и девушка фактически перешла под покровительство семьи ее парня – своих «ангелов», которые жили на ферме неподалеку. В девятнадцать лет, после того как она бросила университет из-за проблем со здоровьем, Джен поставили диагноз, который она подозревала все это время и в душе надеялась, что он не подтвердится – тяжелая сердечная недостаточность. Ей нужна была пересадка сердца, и Джен понимала, что, скорее всего, повторит судьбу своей мамы.

Невероятно, но осознание возможной смерти не определило и не изменило ее. Оно не сделало ее грустной, злой или другой. Джен ездила на квадроциклах по ферме, работала на открытом воздухе, каталась на лыжах на искусственных склонах. Она была медлительной, ей приходилось часто останавливаться, но она просто жила, стремясь ухватиться за каждую секунду жизни, чтобы жить ее сейчас, а не потом. Ей было тяжело, но теперь друзья знали, что она больна. И они понимали. Приспосабливались.

То, что Джейн знала о своей болезни, говорила о ней, но при этом не поддавалась ей, почти сделало ее нормальной, нет, сверхнормальной. Джен даже вернулась в университет.

«Я воспринимала это как очередное испытание, – сказала Джен. – Гораздо легче, когда это происходит с тобой, а не с кем-то близким. Ты практически не можешь ничего контролировать, так почему бы не плыть по течению? Жизнь есть жизнь. Все, что я хотела, – это жить, пока я жива. Остановиться означало бы умереть раньше положенного срока».

* * *

Как можно продолжать жить, когда все вокруг рушится?

Султан попросил Соломона придумать девиз для перстня-печатки, который бы подходил как для хороших, так и для плохих времен. Соломон ответил: «И это пройдет».

В то время как мир вокруг нас может казаться скрупулезно сочиненной симфонией, мы сами оказываемся посреди импровизированного джазового соло, изо всех сил пытаясь разобрать непредсказуемые ноты жизни. Так было с известной португальской пианисткой Марией Жоао Пирес, чья история в сравнении с обстоятельствами Джен может показаться крошечным фрагментом хаоса, но все же она демонстрирует стойкость, умение подстраиваться и ценность поддержки в самые тяжелые моменты нашей жизни. Подобно Джен, Марии просто нужно было рассматривать свою ошибку, как «нечто, через что нужно пройти», поскольку других вариантов не было.

В прохладный осенний вечер Мария сидела за роялем в центре оживленного Королевского концертного зала в Амстердаме. 2000 зрителей заняли свои места для открытой репетиции. Мария, считающаяся ведущей исполнительницей музыки XVIII века, оказалась идеальной заменой для исполнения Концерта для фортепиано с оркестром № 20 в ре миноре Моцарта, после того как предыдущий артист был вынужден отказаться. На видеозаписи мероприятия почти можно увидеть, как тяжесть ожидания давит на ее плечи, пока зрители ерзают на своих местах. Под пристальным взглядом 4000 глаз Мария провела пальцами по клавишам фортепиано, готовясь погрузиться в сложные пассажи концерта. Но как только первые ноты зазвучали в зале, мир Марии внезапно остановился.

За долю секунды тщательно разработанный план рухнул, ведь пианистка собиралась играть концерт K.466. Она быстро поняла, что накануне, во время телефонного разговора, она неправильно расслышала номер – ее просили подготовить концерт К.488[17]. Паника, острая и неумолимая, грозила поглотить ее. Однако в суматохе ободряющий взгляд дирижера, словно маяк в бурном море, дал ей проблеск надежды. Подобно приютившим Джен «ангелам», надежда была не только в ней самой, но и в других.

Сделав глубокий вдох, Мария закрыла глаза, стараясь притушить свое чувство паники. Дирижер беззвучно произносил слова поддержки. Она ответила ему: «Я сделаю все, что смогу». Мария отправилась в эмоциональное путешествие по произведению, которое не играла десять месяцев. Каждая нота была для нее шагом в темноте.

Во время первого исполнения концерта в 1785 году многие думали, что это большая ошибка. В то время музыка считалась чистым развлечением, поэтому новый концерт Моцарта в минорной тональности, пронизанный болезненной тревогой и дрожью страха, считался большим риском. Привередливая венская аристократия, от финансовой поддержки которой зависела жизнь композитора, могла бы его возненавидеть. Тем не менее, нарушив правила, Моцарт навсегда преобразил фортепианный концерт, превратив его из веселого развлечения в средство глубокого эмоционального самовыражения.

Так же было и с Марией. Она провела слушателей через неожиданный для себя концерт, и ее музыка вышла за рамки нот на листе. Она стала примером стойкости, мелодией мгновенной импровизации – гармоничным сплетением планов, ошибок и спонтанного восстановления. Концертный зал, некогда пугающая арена ожиданий, превратился в святилище общего человеческого опыта, наполненное теплом коллективной поддержки и понимания.

Овации, которыми публика встретила последнюю ноту Марии, были не только выражением восхищения ее музыкальным талантом, но и признанием ее удивительного пути от паники к самообладанию. Это было чествование ее способности выйти сухой из воды, превратить потенциально парализующую ошибку в энергичный незапланированный шедевр.

Жизнь, по сути, импровизация. Можно ориентироваться на заранее составленный план, однако именно наша способность адаптироваться, подкрепленная верой и поддержкой окружающих, формирует самые важные моменты нашей жизни.

Принимая свои слабости и встречая непредвиденные трудности, мы учимся превращать неудачи в возможности для роста и обучения. С каждым из нас может произойти все что угодно. Мы все переживаем ужасные и замечательные моменты.

Когда аплодисменты стихли, путешествие Марии по неизведанным водам концерта для фортепиано с оркестром № 20 закончилось, став свидетельством красоты ошибок и преобразующей силы поддержки. Этот случай служит ярким напоминанием о том, что в великом концерте жизни то, как мы играем неожиданные ноты, определяет наши самые запоминающиеся выступления.

Возможно, джазовый барабанщик Э. В. Уэйнрайт подытожил это лучше всего, сказав: «Самое прекраснейшее, что есть на свете, это ошибка. Лишь она способна привести тебя туда, где ты никогда не бывал. Я стараюсь совершать их как можно больше. Ошибаться – единственный способ расти».

* * *

Джен не знала, доживет ли до пересадки. В университете она повсюду носила с собой громоздкий пейджер. Во время выпускных экзаменов устройство мигало каждые несколько секунд, лежа на столе экзаменатора. Увлечение фотографией в итоге привело к тому, что летом она начала работать свадебным фотографом. Вскоре ее снимки дикой природы, сделанные в Нью-Форесте, висели на стенах выставочных залов и в художественных магазинах.

Жизнь изменилась, когда она отправилась на фотоохоту на диких оленей. Джен ехала на своем огненно-рыжем Land Rover, облаченная в резиновые сапоги и дождевик, а из открытых окон разносилась музыка из последнего альбома Джека Джонсона In Between Dreams. Мелодия его песни Sitting, Waiting, Wishing прервалась внезапным писком пейджера. Развернувшись на 180 градусов посреди проселочной дороги, Джен вернулась на ферму, где на стол уже ставили воскресный ростбиф. В спешке собрав сумку, она села в прибывшую машину скорой помощи, которая должна была отвезти ее в новую жизнь.

Джен была полна решимости использовать время по дороге в больницу с максимальной пользой. Эта поездка могла стать ее последней. «Если я умру, я хочу, чтобы люди запомнили меня такой», – сказала она фельдшерам, громко подпевая песням по радио с переднего сиденья скорой, мчавшейся с включенными синими маячками по трассе в течение полутора часов. Они подскакивали на обочине, раздвигая потоки машин, словно Красное море.

«Я была готова к тому, что умру, как моя мама», – сказала она мне.

Вас удивляет, что Джен была так счастлива, несмотря на свою болезнь? Может, все дело в ее храбрости? Вы бы подпевали на ее месте радио или бы замкнулись в себе? В современном мире, наполненном агрессией и манипуляциями, важно помнить, насколько удивительно стойкими могут быть люди. Помните, насколько вы сильны.

Представьте, что завтра вы выиграете в лотерею. В течение суток на ваш счет поступит 10 миллионов фунтов. Жизнь изменится в одночасье. Теперь сравните ваше новообретенное состояние с воображаемым несчастьем вашего соседа, которому в результате трагического несчастного случая ампутировали правую ногу. В течение суток его жизнь тоже изменилась. На первый взгляд, ваша удача и его несчастье находятся на противоположных концах шкалы счастья. И тем не менее, когда в 70-х годах исследователи более глубоко изучили эту тему в проекте «Победители лотереи и жертвы несчастных случаев: счастливы ли они?», их выводы опровергли общепринятые представления о счастье и удовлетворенности.

Первоначальная эйфория, которую вы испытаете, став долларовым миллионером, постепенно угаснет – это явление психологи называют «гедонистической беговой дорожкой». Ваше новое богатство принесет с собой стресс и сложности, которые разбавят ожидаемую чистую радость. Тем временем ваш сосед, столкнувшись с реальностью, которая легко может вызывать отчаяние, скорее всего, встанет на путь адаптации. Он может обнаружить в себе глубокий источник стойкости и удовлетворенности, способный превзойти все ожидания. Он сильнее, чем думает. Мы все сильнее, чем думаем.

Самый важный урок, извлеченный из многолетних подробных исследований, заключается в способности человека к адаптации. Уровень счастья, как и наша способность справляться со стрессом, удивительно пластичен. Мы обнаруживаем, что внешние обстоятельства, удачные или катастрофические, лишь частично определяют ощущение благополучия.

Исследование показало, что счастье существует вне многих объективных жизненных обстоятельств. Отношение и точка зрения влияют на опыт не меньше, чем сами события. Эти так называемые эффекты контраста означают, что события редко имеют фиксированную оценку – 1 балл за плохое или 10 баллов за хорошее. Человек всегда сравнивает одно событие с другим. Как результат, выигрыш в лотерею может принести столько радости, что другие приятные вещи в жизни померкнут на его фоне. Кроме того, люди быстро ко всему привыкают. Со временем одна нога уже не кажется такой уж большой проблемой, а десять миллионов – таким уж большим состоянием.

Этот мысленный эксперимент подчеркивает важную роль внутренних ресурсов – упорства, благодарности, правильного взгляда на вещи – в преодолении жизненных перипетий. Наше благополучие определяет не отсутствие стресса, а наша реакция на него. Понимание сложного взаимодействия между удачей, выбором и устойчивостью открывает для нас больше возможностей для достижения счастья.

В конце концов, счастье или смысл жизни в меньшей степени зависят от того, что с нами происходит, а в большей степени – от того, как мы интерпретируем эти события и реагируем на них. К счастью нас приближает не выигрыш в лотерею, а стойкость, адаптивность и правильный взгляд на вещи, когда оказывается, что мы проиграли.

Джен ожидала, что умрет, поэтому, проснувшись после пересадки, сказала простые слова: «Я сделала это. Я жива!». Она подняла оба больших пальца и станцевала небольшой радостный танец. После шестнадцати дней в реанимации Джен вернулась домой, оставив свое сердце в больнице.

* * *

Каждая операция по пересадке сердца – это удивительное событие, однако та, свидетелем которой я стал, была просто чем-то феноменальным. Шараре Ахмад-заде, 28-летняя учительница, за семь лет объездила весь мир. В Хорватии, последней стране перед возвращением домой в Австралию, Шараре почувствовала недомогание и одышку, которые списала на обычную простуду. Она вернулась домой, и через несколько недель ей диагностировали кардиомиопатию, или сердечную недостаточность. В отличие от наследственного заболевания Джен, проблема с сердцем Шараре, скорее всего, была вызвана вирусом. Через три недели после перенесенной «простуды» Шараре включили в список пациентов, нуждающихся в срочной пересадке сердца.

Несмотря на замечательных людей, прекрасные условия и потрясающую систему здравоохранения в Западной Австралии, где жила Шараре, была одна небольшая проблема – по-настоящему большая. Западная Австралия по площади в десять раз больше Великобритании, однако по населению ближе к Уэльсу. Это и делает ее невероятным регионом для жизни и путешествий, но не самым удачным местом для человека, нуждающегося в пересадке сердца.

Срок хранения любого органа после извлечения из тела ограничен, даже несмотря на то что его помещают в лед. Сердце особенно чувствительно к извлечению из своего первоначального владельца, и его транспортировка откуда-либо дальше, чем Аделаида (три с половиной часа полета), была попросту невозможна. Таким образом, вероятность найти подходящее сердце для Шараре в столь сжатые временные и географические рамки была крайне мала. И здесь на сцену выходит коробка – не просто картонная, а система TransMedics Organ Care System стоимостью 500 000 долларов. Эта технология позволяет пациентам в Перте, таким как Шараре, получать здоровые сердца из таких далеких мест, как Сидней или даже Новая Зеландия.

Вид блестящего красного сердца, сокращающегося, сжимающегося и бьющегося без человека, был одним из самых ярких моментов моей работы в передовом отделении трансплантологии в Перте.

После того как сердце аккуратно извлекается из тела донора, его помещают в стерильную камеру TransMedics и подключают к сложной перфузионной системе. Она снабжает сердце теплым, обогащенным кислородом и питательными веществами раствором, поддерживая схожие условия с настоящим человеческим телом. Функционирование и жизнеспособность сердца постоянно контролируются в режиме реального времени с помощью данных о таких параметрах, как температура, давление и сердечный выброс. В отличие от традиционного холодного хранения, которое ограничивает время транспортировки несколькими часами, система TransMedics может поддерживать жизнеспособность сердца до восьми часов. Это позволяет транспортировать органы на более дальние расстояния без потери их функциональности, что повышает долю успешных операций по пересадке и значительно расширяет круг потенциальных доноров.

После восьмичасовой операции Шараре стала первым человеком в Южном полушарии, которому помогла эта новая технология, впервые примененная на местном уровне хирургом доктором Робертом Ларбалестье. С тех пор Шараре вернулась к тому, что любит – работе учителем, путешествиям и даже участию в благотворительном забеге City to Surf на 7,5 миль от центра Перта до побережья чернильно-синего моря.

«Сердце в коробке» – это больше, чем просто устройство; это символ надежды и прогресса. Благодаря ему расстояние перестало быть препятствием для спасительных трансплантаций. Оно позволило расширить моральный круг, в котором сочувствие и этическая ответственность должны распространяться на всех людей (и многих животных), независимо от их местонахождения. Сердце в коробке подкрепляет видение философа Питера Сингера о более взаимосвязанном и сострадательном мире. Возможность делиться органами на больших расстояниях подчеркивает глобальное сотрудничество и взаимопомощь, демонстрируя, как современные инновации могут приблизить нас к созданию всеобъемлющего альтруистического общества.

* * *

Прошло восемь лет новой насыщенной жизни Джен. Каждый день она говорила «да», будь то восхождение на самую высокую гору Уэльса, Yr Wyddfa, вместе с ее собакой Брамли, или поиск работы, которая придется ей по нраву – помогать подросткам, исключенным из школы, учиться на природе. Затем она влюбилась. Первые свидания никогда не даются легко, однако татуировка Джен на левом запястье с изображением сердца в банке служила отличным способом начать диалог. Когда Джен рассказывала, что она обозначает, второго свидания обычно не случалось. Люди часто боятся влюбиться в человека, у которого были сложности со здоровьем. Однако Том, инженер-программист в сфере здравоохранения, просто сказал, что это круто.

Восемь лет спустя Джен прочитала письмо, изменившее жизнь двух семей. Во время планового осмотра в больнице кардиолог вручил ей белый конверт, внутри которого было написанное от руки письмо от семьи человека, чья смерть подарила Джен жизнь. Теперь в ее груди бьется их сердце. В отличие от других героев этой книги, Джен никогда не сможет поблагодарить человека, спасшего ей жизнь.

Она помнит о нем каждый день благодаря своей татуировке. Просыпаясь рядом со своим мужем Томом, Джен каждое утро открывает глаза и видит перед собой надпись vitam vive, или «живи жизнь». Простые слова, но мы постоянно о них забываем. Мы всегда живем на грани неизвестного, несовершенного. Если ждать полной безопасности, прежде чем отправиться на поиски знаний, красоты или приключений, можно прождать целую вечность.

Я спросил Джен, какой совет она может дать людям, читающим эту книгу, людям, которые знают лишь жизнь, но не знают смерти. Она подняла глаза и улыбнулась. Она вспомнила, как однажды, когда она переживала один из самых тяжелых периодов в своей жизни, кто-то накричал на нее за то, что она припарковалась на месте для инвалидов. Будучи молодой, с виду она казалась здоровой.

«Будьте добры. Будьте любезны. Вы никогда не знаете, что переживают люди. Но также живите жизнь. Сегодня. Используйте тарелки, которые вы храните для особого случая. Наденьте особое платье, надежно спрятанное в шкафу. Ваш особый день может никогда не наступить».

Восемь лет спустя Джен стояла посреди стеклянного, освещенного белым светом лондонского музея. В детстве она днями напролет рассматривала экспонаты в витринах, поскольку ее отец собирал образцы со всего мира. Но этот экспонат был другим. Он казался знакомым, хотя Джен никогда раньше его не видела. Он одновременно и подарил ей жизнь, и лишил ее. Узкий луч света падал на небольшую стеклянную коробку. Весь цвет комнаты был сосредоточен в этой розово-пурпурной композиции – старом сердце Джен, плавающем в прозрачной жидкости.

Разве есть лучший способ поразмыслить о жизни, чем посмотреть на то, что дало тебе эту жизнь? Для этого необязательно проводить пересадку. Просто посмотрите на своих родителей или на звезды на небе.

«Даже когда меня не станет, когда я умру, это сердце продолжит рассказывать мою историю другим. Возможно, это подтолкнет их немного иначе взглянуть на свою собственную жизнь».