Кай, тридцать восемь лет
Причина смерти: слишком много жизни
Причина жизни: понимание того, когда пора остановиться
Последний раз у Кая так сильно болела грудь, когда он несколько часов подряд проводил СЛР. Теперь же СЛР делали ему. Кай – врач интенсивной терапии, как и я, ему за сорок. Но в отличие от меня, он ненадолго умер, когда остановился в деревенском домике на выходные, чтобы встретиться со старыми друзьями. Кай выжил благодаря своей жене, которая провела ему СЛР на глазах у их маленьких детей. Я надеюсь, что после прочтения этой главы вы тоже сможете спасти чью-то жизнь.
Кай вырос в 80-х годах недалеко от Кембриджа, и в его выборе медицинской профессии не было ничего удивительного. Его мама работала медсестрой, отец – ведущим ветеринаром, специалистом по лошадям, а старшая сестра – врачом. Их семья из шести человек, включая Кая и его трех старших сестер, жила в небольшом городке под называнием Ньюмаркет. Кай был смышленым ребенком, увлекался легкой атлетикой и регби, но все же ему приходилось усердно трудиться, чтобы получить оценки, необходимые для поступления в медицинский институт. В университете он действительно нашел себя, увлекся наукой и завел друзей на всю жизнь – именно их встреча спустя десятилетия в коттедже Old Flour Mill в Пик-Дистрикте положила начало его второму акту.
На второй год своей врачебной практики Кай пережил один случай, который побудил его посвятить свою карьеру интенсивной терапии. Это была его первая смена в реанимации и начало долгого периода ночных дежурств. Через несколько минут после прибытия на вечернюю смену зазвучал сигнал, оповещающий об остановке сердца. Следующие двенадцать часов он почти не умолкал. Это была очень тяжелая ночная смена: остановок сердца за нее произошло гораздо больше, чем обычно, однако конец уже близился. Ночные дежурства всегда когда-то заканчиваются, но последние двадцать минут в ожидании пересменки кажутся вечностью. И именно за двадцать минут до конца ночной смены Кая снова раздался сигнал остановки сердца.
Этой экстренной ситуации страшатся даже самые опытные врачи. После двадцати лет работы в медицине повысить мой пульс не так-то и просто, однако, когда по громкой связи объявляют: «Остановка сердца! Родильное отделение!» – он до сих пор подскакивает до небес. Кай понял, что в его руках окажется не одна, а сразу две жизни.
Это была тяжелая, эмоциональная и травматичная остановка сердца. Акушеры должны были сделать экстренное кесарево сечение, пока Кай продолжал реанимировать роженицу. В этой редкой ситуации спасение ребенка считается лучшим способом спасения матери. Через несколько минут, показавшихся часами, поверх гула аппаратов и голосов людей, вслух отсчитывающих ритм СЛР, раздался обнадеживающий плач новорожденного. Ребенок выжил. Мама скончалась. А Каю нужно было вернуться сюда на следующую ночь и в ночь после.
Он до сих пор помнит, что чувствовал в последующие дни. Этот случай не просто нанес ему эмоциональную травму – Кай был разбит физически. Его спина, грудь и руки болели следующей ночью так, словно он сражался не за чужую жизнь, а за свою. «Эти смены были очень изнурительными, тяжелыми и невероятными, – поведал он мне. – Когда ночные дежурства подошли к концу, я четко понял, что хочу работать в интенсивной терапии». Кай, как и я, принял это решение после трагической утраты.
В смерти есть нечто, подталкивающее нас стремиться делать больше, делать лучше. Идти навстречу трудностям – порой самый простой способ с ними справиться.
Признать это непросто. Я проводил СЛР сотни раз, и каждый раз надавливая на грудь человека, я не думаю о том, кто лежит передо мной, о его жизни или смерти. Я не думаю о его семье или о том, что я скажу потом, когда он выживет или умрет. Я даже не думаю о себе. Или о своей семье. Или о своей собаке. Вместо этого я думаю обо всем. Обо всех. О жизни.
Я врач уже двадцать лет. Уже двадцать лет я постоянно занят. У меня было мало времени, чтобы остановиться и подумать. Я вырос, у меня появились дети, дети покинули меня, я любил, был любим, плакал, смеялся и еще не умер. Сейчас я в том возрасте, который раньше считал старым, однако чувствую себя молодым. Чем старше я становлюсь, тем моложе становятся другие. И когда я давлю человеку на грудь, на меня давят эти мысли. Возможно, эти двухминутные циклы, посвященные непрямому массажу сердца – единственный период времени, когда я могу по-настоящему поразмыслить, быть здесь и сейчас.
К концу этих моих размышлений пройдут еще две минуты моей и вашей жизни, начнется новый цикл СЛР, меня подменит коллега, и, возможно, он тоже будет стоять там и задаваться теми же вопросами, что и я. Возможно, подобно мне, он в конце концов придет к выводу, что смысл жизни не в поиске ответов, а в том, чтобы задавать вопросы. Вместо того чтобы спрашивать: «В чем смысл жизни?», лучше спросить: «Как придать жизни смысл?» Потому что смысл не в том, чтобы чем-то себя занять или достичь всего, не в пустой папке «Входящие» или солидном банковском счете. Смысл кроется не только в грандиозных моментах вроде тех, когда я провожу СЛР, а в простых повседневных действиях, что мы все совершаем каждый день, и в вопросах, которыми мы задаемся.
Жизнь никогда не станет легче. Но вы можете научиться лучше с ней справляться. Работа в реанимации – это постоянное пребывание в состоянии кризиса. Внештатные ситуации становятся нормой, неожиданности – повседневностью. Структура дня навязывается хаосу, чтобы сдержать его в более управляемых рамках. Но она все равно может измениться в любой момент. Стабильный пациент может умереть в течение нескольких минут, а кто-то, находящийся в критическом состоянии на грани смерти, может быть за считанные секунды спасен иглой или скальпелем. Я никогда не могу расслабиться, сидя на стуле, не могу отдохнуть – все время приходится следить за тем, что происходит вокруг. Кроме того, каждый «обычный» рабочий день для меня – самый важный день в жизни кого-то другого. Немногие профессии требуют такого подхода. Возможно, священник, проводящий очередную свадьбу, испытывает похожее давление, однако его плохо выполненная работа не приведет к смерти.
Эта среда требует не только профессиональных знаний, но и глубокой стойкости и адаптивности, поскольку мы сталкиваемся с непрекращающимся потоком ситуаций, связанных с жизнью и смертью. В таких условиях, когда на карту поставлено так много, необходимы действенные стратегии для управления нескончаемым стрессом и обеспечения эффективного ухода за пациентами. Но эти тактики полезны не только в стерильном мире отделения интенсивной терапии. Я думаю, что они помогут и вам в вашей жизни.
Одним из используемых мной инструментов являются чек-листы. Это не просто административные бумажки, а жизненно важные средства, способные гарантировать, что в хаосе ничего не будет упущено. Чек-листы помогают следовать процедурам, подтверждают важные шаги и обеспечивают последовательность в уходе за пациентами. Они помогают снизить вероятность человеческих ошибок, создавая когнитивную «страховку», позволяющую персоналу сосредоточиться на нюансах ухода за пациентами, а не на механике рутинных задач. Этот систематический подход гарантирует, что даже под огромным давлением стандарты ухода останутся неизменными. Но я использую чек-листы не только когда ввожу пациентам трахеостомические трубки – я пользуюсь ими и когда уезжаю в отпуск. Это позволяет сделать последнюю минуту перед выходом из дома менее стрессовой и зачастую помогает не забыть выключить отопление или взять с собой в поездку переходник. Чек-листы помогают в жизни, а не только при трахеостомии.
Проактивное планирование и прогнозирование чрезвычайных ситуаций – еще один краеугольный камень отделения интенсивной терапии. В условиях, когда состояние пациента может резко ухудшиться в любой момент, заблаговременное планирование играет огромное значение. Мы не ждем, пока сломается аппарат ИВЛ или пока нам отключат электричество, чтобы придумать, что делать дальше. Протоколы действий в подобных предвиденных ситуациях тщательно разрабатываются, регулярно обновляются и отрабатываются. Мы проводим учебные симуляции остановки сердца, поступления пациентов с множественными травмами и других критических событий, чтобы наша команда всегда была готова действовать быстро и слаженно. Предвидя худшие сценарии и готовясь к ним, мы формируем культуру бдительности и проактивного вмешательства, превращая потенциальные кризисы в управляемые ситуации. В жизни тоже случаются предсказуемые бедствия. Однажды у вас проколется колесо, платеж по вашей единственной банковской карте не пройдет, ваши родители умрут. Подготовка к этим предсказуемым ситуациями, которые могут подстерегать вас в любой обычный вторник, пускай даже мысленная, может оказаться очень полезной.
Кроме того, эмоциональная устойчивость, приобретенная в отделении интенсивной терапии в результате постоянного пребывания в условиях высокого стресса, дает мне глубокое понимание человеческой хрупкости и силы. Эта работа помогает воспитывать эмпатию, терпение и глубокую признательность за мимолетные моменты жизни, учит ценить здоровье, отношения и отведенное нам время, так как я осознаю драгоценность каждого мгновения. Она учит меня, что все относительно. После ежедневного ухода за людьми, находящимися на грани смерти, спущенная шина уже не кажется такой уж серьезной проблемой. Когда я начинаю недовольно ворчать на дождь, начавшийся посреди моей пробежки, я вспоминаю пациентов с травмами позвоночника, которые отдали бы все, чтобы бежать вместе со мной даже в такую погоду.
Когда мысленно выходишь за рамки своей работы и жизни, начинаешь смотреть на мир другими глазами. Станьте волонтером и начните помогать людям, которым повезло в жизни меньше, чем вам. Читайте книги о том, каково жилось людям всего одно поколение назад. Вспоминайте свое прошлое, когда жизнь была особенно тяжелой, и думайте о том, как далеко вы продвинулись с тех пор. Как сказал Марк Твен: «Я уже стар и пережил в своей жизни множество трагедий, однако большинство из них так и не случилось».
Через десять лет после того тяжелого дня, в который Каю не удалось сохранить жизнь матери, но получилось спасти ребенка, он проходил последние недели стажировки, чтобы стать консультантом отделения реанимации. За его плечами остались тяжелые годы пандемии, сложные экзамены и исследовательские проекты, и при всем при этом Кай успевал еще быть отцом для троих маленьких детей. В конце этого долгого пути его ждала небольшая передышка. Когда его стажировка подходила к концу, Кай с нетерпением ждал встречи с друзьями, которую из-за пандемии приходилось уже несколько раз переносить.
Уже стемнело, когда Кай вместе с семьей добрался на машине до Пик-Дистрикта после своего финального ночного дежурства в качестве ординатора. Кофе и громкая музыка помогли ему преодолеть последние километры, а холодное пиво и друзья, с которыми он был знаком всю жизнь, встретили их у дверей коттеджа Old Flour Mill, где они все остановились.
Приятная беседа и обмен последними новостями отложили приготовление ужина, и, когда все наконец сели за стол, была уже почти полночь. Дети организовали детский уголок и развлекались сами – родители лишь изредка вмешивались, чтобы поменять подгузник. Когда самых маленьких уложили в кроватки, а посуду сложили в раковину, Кай с женой легли спать, оставив треккинговые ботинки у входной двери, чтобы утром отправиться в запланированный поход. Младший ребенок Кая, трехмесячный Дилан, проснулся в три с чем-то утра для кормления, однако вскоре снова заснул. Прижимая Дилана к груди, Кай почувствовал, что вспотел – ему стало настолько плохо, что он подумал, что умирает. Так и было.
Быстро передав ребенка жене, Кай рухнул на кровать, потерял сознание и ударился головой о деревянную прикроватную тумбочку. Благодаря тому, что дальше сделала его жена, Кай остался жив. А вы знаете, что делать в такой ситуации? Смогли бы вы спасти жизнь?
Несмотря на существование современного оборудования и дорогих лекарств, самые эффективные инструменты для спасения жизни человека при остановке сердца находятся не у врачей и не в больнице. Они у вас. Вы можете спасти жизнь.
У каждого из нас на протяжении жизни сердце может сделать три миллиарда ударов. Каждый день мы многократно умираем в паузах между этими тремя миллиардами ударов. И каждый год в Великобритании тридцать тысяч человек внезапно падают на землю из-за остановки сердца: оно либо полностью останавливается, как это было с Каем, либо начинается фибрилляция (беспорядочные сокращения) со скоростью 200 раз в минуту, либо сердце оказывается не в состоянии перекачивать кровь, несмотря на нормальную работу его электрических цепей. Остановку переживут двое из десяти, и только у одного будет, как мы это называем, «благоприятный неврологический исход». Этот человек вернется на работу, будет жить нормальной жизнью со своими близкими, заниматься любимым делом. И это феноменально.
То, что никогда не перестает поражать меня в медицине, – это когда люди из мертвых возвращаются к полноценной жизни. Мне кажется, это настоящее волшебство.
Но эта статистика все равно удручает, ведь если бы люди на улице всегда проводили СЛР, можно было бы спасти тысячи жизней: тысячи мужей вернулись бы к своим женам, дочери – к отцам, друзья – к совместным чаепитиям. Если провести СЛР человеку с остановкой сердца, его шансы выжить и вернуться домой удваиваются. Так почему бы не сделать этого?
Конечно, большинство боится сделать что-то не так или причинить еще больше вреда. Только вот если человек уже мертв, вы не можете сделать хуже. При оперативном проведении СЛР шансы на выживание удваиваются, а так как порядка 80% всех случаев остановки сердца происходят дома или на работе, рядом всегда есть кто-то, способный помочь. Однажды этим человеком можете стать вы.
Проводить СЛР несложно, для этого не нужно быть врачом или медсестрой. Я горжусь тем, что моя 11-летняя дочь Мими научилась проводить СЛР в школе, потому что в Уэльсе это входит в программу обучения. Это действительно один из самых важных уроков, которые могут дать в школе. Наряду с системами уравнений.
Итак, сможете ли вы спасти жизнь? Да. Вам нужно решить, изменит ли эта книга не только ваше будущее, но и жизнь другого человека. Проведение СЛР вскоре после остановки сердца имеет решающее значение для благоприятного исхода. Даже самая быстрая скорая помощь не сможет добраться до пациента и начать СЛР быстрее, чем вы. Так давайте же приступим. Пожалуйста, переведите телефон в бесшумный режим, закройте дверь и отставьте кружку с чаем.
Первым делом поместите основание правой ладони по центру груди, между вашими сосками. Положите сверху вторую руку. А теперь начните петь. Надавливайте руками на грудь в такт песни Stayin' Alive группы Bee Gees 1977 года:
Ah, ha, ha, ha, stayin' alive, stayin' alive Ah, ha, ha, ha, stayin' alive.
На самом деле, подойдет любая песня с ритмом 100 ударов в минуту – I Will Survive Глории Гейнор, The Final Countdown группы Europe или даже You're Losing Me Тейлор Свифт.
Поздравляю! Вы только что провели первую СЛР с правильным положением рук и с нужной частотой. Если вы запишетесь на бесплатный курс по СЛР, то научитесь выполнять ее еще лучше, но с этого момента, если вы когда-нибудь увидите, что взрослый человек упал, не дышит и не подает признаков жизни, знайте: вы обладаете навыком, чтобы помочь ему. Убедившись, что вызвали скорую, просто опуститесь на колени и делайте то, чему только что научились. Вы не сможете причинить больше вреда, чем пользы, но сможете спасти этому человеку жизнь.
Бездействие принесет гораздо больше вреда – верную смерть. Если вы когда-либо спасете кому-то жизнь, прочитав эти строки, обязательно напишите мне об этом. Это будет лучшее письмо, которое я когда-либо получал.
Подробная инструкция:
Позовите на помощь
Если кто-то потерял сознание и не реагирует, первое, что нужно сделать, – это позвать на помощь.
Попытайтесь привести в чувство
Попробуйте осторожно потрясти человека за плечи и назовите его по имени, чтобы проверить признаки сознания.
Смотрите и слушайте
Проверьте признаки дыхания – грудь должна подниматься и опускаться с нормальной частотой. Стало ли дыхание поверхностным, нерегулярным или полностью прекратилось? Если ответ на любой из этих вопросов положительный, это чрезвычайная ситуация.
Вызовите скорую
Положите телефон и включите громкую связь. Диспетчер скорой узнает, есть ли поблизости автоматический внешний дефибриллятор (АВД). Если есть, пошлите кого-нибудь за ним. Диспетчер скорой поможет, дав четкие инструкции по его использованию и проведению непрямого массажа сердца.
Подготовьтесь к проведению непрямого массажа сердца
Положите одну руку на другую, сцепите пальцы для устойчивости. Затем поместите основа-
ние ладони посередине груди, между сосками. Начните ритмично надавливать, примерно два раза в секунду, в такт мелодии песни Stayin' Alive. Если вы не знаете эту песню, ничего страшного: даже если вы будете надавливать чуть быстрее или медленнее, это все равно лучше, чем ничего.
Не останавливайтесь
Надавливать нужно сильно. Не бойтесь причинить вред: правильная СЛР часто приводит к незначительным травмам или даже перелому ребер. Это лишь означает, что вы все делаете правильно. Выполнять СЛР правильно утомительно, так что по очереди меняйтесь с другими людьми, сводя паузы к минимуму, пока не появятся признаки жизни или не прибудет бригада скорой помощи. Не останавливайтесь.
Как долго нужно продолжать?
Если вкратце, то пока не появятся признаки жизни или не прибудут медики. Возобновление пульса мы называем «восстановлением спонтанного кровообращения». Чем больше времени прошло, тем ниже шансы на выживание, однако в стрессовых ситуациях даже врачам порой бывает трудно нащупать пульс. Секунды кажутся минутами, а минуты – часами.
Нужно ли делать искусственное дыхание?
Согласно последним данным, искусственное дыхание больше не рекомендовано для взрослых пациентов. Подавляющее большинство случаев остановки сердца происходит у взрослых в возрасте от 15 до 64 лет и связано с сердцем, поэтому стандартной рекомендацией является проведение только непрямого массажа сердца.
В 1800-х годах смерть не только не скрывали, но и использовали в качестве развлечения. Парижский морг называли «Театром смерти» – он специально располагался в центре города на берегу Сены, чтобы собирать людей для помощи с опознанием и устраивать представления благодаря большим смотровым окнам. Это место называли «единственным бесплатным театром Парижа». Хотя тела охлаждали капающей с потолка ледяной водой, без холодильников они сохранялись всего несколько дней. Так что вместо тела на всеобщее обозрение выставляли восковой слепок лица погибшего, что позволяло продолжать осмотр и опознание.
Однажды в Сене была найдена девушка около шестнадцати лет, которая, как полагали, покончила с собой. Через несколько дней, поскольку никто не забрал тело, ее удивительно спокойную улыбку запечатлели с помощью восковой маски. Тогда собралась настолько большая толпа, что в магазинах начали продавать сувениры под называнием L'In-connue de la Seine («Неизвестная из Сены»). Несмотря на популярность, молодую девушку так и не удалось опознать.
Перенесемся в 1940-е годы. Сын норвежского производителя игрушек Асмунда Лердала упал в озеро и чуть не утонул. Его спасли быстрые действия отца, которые впоследствии вдохновили его на создание манекенов в натуральную величину для обучения навыкам сердечно-легочной реанимации. Изготовить тело манекена было достаточно просто, но когда дело дошло до лица, Лердал вспомнил посмертную маску со спокойной улыбкой, которая висела на стене в доме его семьи. Это была та самая L'Inconnue de la Seine. С помощью нового, изобретенного после войны материала под названием пластик, неизвестная девушка из Сены стала Resusci Anne («Воскреси Энн») Лердала.
С 1960 года этот манекен использовался для обучения более полумиллиарда человек по всему миру, включая меня, Кая и его жену, врача общей практики. По оценкам компании Лердала, благодаря этой незнакомке было спасено более двух миллионов жизней, а также была написана песня Майкла Джексона Annie, are you okay? («Энн, ты в порядке?»).
Кай лежал мертвый на кровати в коттедже, пока жена пыталась спасти ему жизнь. Дилан был рядом с Каем, когда его жена надавливала ему на грудь. Как и в случае с остановкой сердца у матери, с которым Кай столкнулся в начале своей карьеры, будущая жизнь его семьи могла радикально измениться. Ему снова было больно в груди. Двое старших детей заглянули в дверной проем и спросили: «Мама, что ты делаешь?»
Жена Кая, Серен, проводила ему качественный непрямой массаж сердца. Она позвала на помощь, и вскоре в спальню прибежали друзья. Они отчаянно звонили в скорую, что оказалось непросто из-за слабого сигнала и длинного пароля от Wi-Fi. К моменту прибытия скорой помощи Кай чудом пришел в сознание. Он попытался сесть и даже пошутил: «Если я и правда умер, то могу вам теперь с уверенностью сказать, что там ничего нет!»
Никто не посмеялся, кроме Кая и его друга-хирурга. Подобно Каю, он много раз в день сталкивался с жизнью и смертью на работе, где зачастую только юмор помогал двигаться дальше. Но как только смех стих, Кай почувствовал, что снова умирает.
Его пульс продолжал падать, пока не достиг значения, характерного только для гигантских существ вроде 200-тонного кита. Да, шесть ударов в минуту для кита – это нормально, но только потому, что за раз сердце выбрасывает колоссальное количество крови. Человеческое сердце Кая при таком низком пульсе не могло обеспечить мозг достаточным количеством кислорода.
Хотя Кай, почувствовав сильную боль в груди, сразу понял, что его жена только что провела ему СЛР, он не боялся. Он рассказал мне, что самый большой страх в жизни испытал не в тот момент, а за десять лет до этого, когда работал врачом на верхнем этаже старого госпиталя в Крайстчерче, Новая Зеландия. Во вторник, 22 февраля 2011 года, в 12:51 Крайстчерч сильно пострадал от землетрясения магнитудой 6,3, в результате которого погибли 185 человек и несколько тысяч получили ранения. Эпицентр землетрясения находился всего в 6 милях к юго-востоку от главной больницы Крайстчерча. Толчки, которые Кай почувствовал на верхнем этаже того старого здания, вызвали в его душе первобытное чувство. «Я думал, что это конец». Между тем реальная встреча со смертью ощущалась им иначе. «Я был мертв, а потом снова ожил», – сказал он.
«На самом деле, все это произошло не со мной – это пережили моя семья и мои друзья. Быть мертвым – это не так уж и плохо».
Размышлять о смерти непросто. Подобно Каю, я не боюсь смерти, однако боюсь умирать. Все потому, что смерть – это безболезненное статичное состояние, которое никак не отличается от тех миллионов лет, что прошли до вашего рождения. Однако умирание – это продолжительный процесс, через который нам всем предстоит пройти.
В современном мире, одержимом долголетием, мы все меньше и меньше способны принять естественную смерть или понять, что действительно важно в последние дни нашей жизни. Вместо этого мы пробуждаем в себе Дилана Томаса – «Пылает гнев на то, как гаснет смертный мир!»[20] Отделение интенсивной терапии, где я работаю, – это настоящее чудо технического прогресса. У нас есть аппараты, способные временно заменить человеку легкие, сердце и почки. У нас есть мощные лекарства, которые подавляют работу иммунной системы, меняют кровяное давление и стирают воспоминания. И, что самое важное, у нас есть персонал, который умеет всем этим оборудованием пользоваться и готов оказывать людям необходимую помощь.
В конце концов, людей лечат не кровати, оборудование и лекарства, а другие люди.
Для тех же, кто на момент поступления в больницу уже находится на пороге смерти, интенсивная терапия обходится очень дорого – как в прямом, так и в переносном смысле. В этот тяжелый момент, когда связь с другими людьми имеет первостепенное значение, мы слишком часто отдаем предпочтение современным технологиям, а не человеческому контакту. Стремясь помочь, медицина забирает людей от любимых, из их домов и привычной для них обстановки. Когда умирающих следовало бы освободить от ненужного бремени, вместо этого мы вставляем в них больше трубок, чем в волынке. Благодаря этому благонамеренному «медицинскому насилию», мы можем говорить, что «боролись до последнего», чтобы никто не обвинил нас в том, что мы «опустили руки». То, что люди получают в самом конце, сильно отличается от того, каким бы они хотели свой конец видеть, и мы не должны с этим мириться.
Когда речь заходит о смерти, постановка диагноза – это эмоционально изматывающий процесс, однако на протяжении веков он был центральной частью работы врача. Удивительно, но британское законодательство не дает официального определения смерти. Вместо этого мы полагаемся на различные руководящие принципы, в том числе на документ Академии королевских медицинских колледжей, в котором говорится:
«Смерть влечет за собой необратимую утрату тех существенных характеристик, которые необходимы для существования живого человека, и, таким образом, определение смерти следует рассматривать как необратимую утрату способности к сознанию в сочетании с необратимой утратой способности дышать».
Когда меня вызывают для подтверждения смерти, я каждый раз выполняю один и тот же ритуал. Сначала я говорю с умершим. В отделении интенсивной терапии у пациентов часто закрыты глаза – либо из-за седативных препаратов, либо из-за болезни. Но я все равно говорю с ними, объясняя свои действия. Мы часто удивляемся, когда выздоравливающие пациенты вспоминают фрагменты из периода времени, когда они были без сознания. Поэтому для меня общение остается крайне важным даже после смерти, даже когда я не жду никакого ответа.
Первым делом я здороваюсь и представляюсь. «Я проверю ваш пульс», – говорю я. Положив указательный и средний пальцы на шею, я пытаюсь нащупать характерную пульсацию сонной артерии. Одновременно я прикладываю к груди пациента стетоскоп, пытаясь услышать сердцебиение. Затем я жду – долгие, тихие, медленные пять минут. Я прислушиваюсь к тишине, ощущая присутствие отсутствия. Никаких звуков не слышно, пульс не прощупывается. Это подтверждение может быть леденящим. Разум дурачит меня, так как я чувствую свой собственный пульс и слышу собственное сердцебиение.
Затем я открываю глаза пациента и свечу фонариком ему в зрачки. У каждого из нас в глазах есть эта щель, через которую в них проникает свет. У живого человека от яркого света зрачки сужаются до крошечной черной точки, однако после смерти они так и остаются большими и черными, словно окна, из которых больше никто не смотрит наружу. Наконец, я с силой надавливаю на надбровную дугу и тихо говорю: «Простите». Ничего не происходит, значит, пациент мертв.
Говорить о смерти гораздо труднее, чем подтверждать ее. Каждый год я провожу около 200 тяжелых разговоров, сообщая людям, что их муж, жена, брат, мать, отец, сестра, друг или любимый умерли и их жизнь никогда не будет прежней. Каждый такой разговор, каждые произнесенные «Мне очень жаль», каждый взгляд на плачущих людей, полных надежды и страха, отнимают у меня маленький кусочек души. И при этом я полностью отдаю себе отчет, что однажды это случится и со мной. Мы не можем выбирать момент своей смерти, и порой она происходит в самое неподходящее время. Мне доводилось подтверждать смерть людей в день их рождения, в день их свадьбы, в день, когда их первенцу исполнялся один год. В день, когда они должны были пойти на концерт любимой группы, отправиться в большое путешествие, сделать предложение любимому человеку.
Реакция родных на эти плохие новости так же разнообразна, как и сама трагедия. Люди плачут, кричат, смеются, убегают, благодарят нас, понимают, бьются об стену, бьют других. Они умоляют, чтобы мы ошибались, отрицают, что смерть вообще возможна, и даже атеисты порой начинают молить Бога о чуде. Здесь не может быть правильных или неправильных реакций – все они лишь часть нашего человеческого горя и той жертвы, без которой была бы невозможна любовь.
Современную медицину справедливо можно считать настоящим чудом, но она может быть и проклятием, особенно для слабых, пожилых людей, и в особенности для тех, кто страдает неизлечимыми заболеваниями. Откровенный и осторожный разговор помогает всем понять, что конец уже близок и, скорее всего, неизбежен. Я имею дело с людьми на пороге смерти и часто сталкиваюсь с тем, что их родным что-то недоговаривали. Общение с людьми всегда было самой важной медицинской процедурой. Я отказался от эвфемизмов и вместо этого выбираю сострадательную откровенность. Говорить нужно максимально доходчиво. Я позаимствовал одну фразу у врача паллиативной помощи доктора Кэтрин Манникс и теперь часто просто говорю: «Он достаточно сильно болен, чтобы умереть».
Слова важно подбирать не только когда человек находится на пороге смерти, но и когда пациент все-таки умирает. Переживая горе, люди интерпретируют услышанные слова так, чтобы они вызывали как можно меньше боли. Фразы «Боюсь, что мы потеряли вашу маму», «Ваш отец больше не с нами» или «Ваш сын ушел в лучший мир» будут восприняты буквально. «Куда он ушел?» – спросят в ответ. Поэтому я говорю: «Мне очень жаль, но он умер».
Мало того что слишком много пациентов не получают того, что заслуживают, смерть настигает их не там, где им хотелось бы. В былые времена люди умирали дома, в окружении семьи, друзей, соседей и домашних животных. Как объясняет гробовщик Кейтлин Доути, «дом был местом смерти». Все соседи собирались и проводили время вместе – будь то часы, дни или недели – чтобы осознать случившееся, найти в себе силы, научить и научиться жить дальше. Люди держались за руки, пили чай, пекли пирожные и гладили собак. Сегодня же смерть скрывается у всех на виду. Она спрятана за мониторами и латинскими словами. В больницах чай, пирожные и домашние животные обычно запрещены, а посещения родственников строго контролируются. Я как врач отлично разбираюсь в таблетках и аппаратах, но когда речь заходит о том, чтобы помочь семьям осознать и осмыслить случившееся, я с удовольствием признаю свой любительский статус. Общество должно приходить на помощь умирающему и его близким, но данный процесс оказался захвачен «большой медициной» или «большой смертью».
Изменения были неизбежны. В 1950 году один из родоначальников интенсивной терапии предупреждал: «На заре существования отделений интенсивной терапии нашей главной проблемой является поддержание жизни пациентов, однако со временем проблемой станет позволить им умереть».
Потребовалось огромное мужество, чтобы превратить интенсивную терапию в специальность, которая спасла бесчисленное количество жизней, но потребуется не меньше искренности, чтобы превратить ее в специальность, которая спасет столько же смертей.
С другой стороны, важно понимать, что мы институционализировали смерть, потому что ее наступление дома зачастую приносит еще большую психологическую травму. Именно поэтому следует выделять больше ресурсов на оказание паллиативной помощи, чтобы люди могли оставаться рядом со своими близкими и друзьями. И несмотря на свои первоначальные протесты, даже Дилан Томас пришел к этому пониманию. В своем стихотворении «Не уходи смиренно в сумрак вечной тьмы» смерть отца, которую он ранее отказывался принимать, вызывает у него «гнев» лишь вначале, но в конечном счете он признает, что «мудрецы твердят, что прав лишь тьмы покой». Проблема в том, что мудрецы могут оказаться не теми, кто проводит реанимацию, а теми, кого вынуждают ее принять.
Работая врачом общей практики, ухаживая за пожилыми, слабыми людьми в домах престарелых, Серен регулярно вела разговоры о сердечно-легочной реанимации. После того как мы узнали о замечательных способах спасения человеческой жизни, можно задаться вопросом, почему врачи не должны пытаться спасти каждую жизнь? Как распоряжение об отказе от реанимации может быть моральным выбором?
Существует два различных сценария, при которых происходит остановка сердца. Первый – это когда у пациента возникает первичная проблема с сердцем или другими органами, приводящая к неожиданной остановке сердца. Она может быть вызвана внезапным сердечным приступом, тромбом в легких или серьезной травмой. В таких случаях мы делаем все возможное, чтобы «исправить» основную проблему, одновременно проводя сердечно-легочную реанимацию, чтобы выиграть время. Мы можем пойти на все, вплоть до проведения операции на открытом сердце на обочине дороги, как это сделал в 2017 году один из моих бывших сокурсников, работающий в службе воздушной скорой помощи Уэльса.
Второй сценарий – это когда остановка сердца происходит у пациента с тяжелым заболеванием, достигшим терминальной стадии. Смерть пациентов с хроническими заболеваниями сердца, легких или раком в терминальной стадии всегда сопровождается остановкой сердца (при этом основной причиной смерти все равно является изначальное заболевание). В конце концов, все мы умираем одинаково: наше сердце останавливается. В таких обстоятельствах остановка сердца сигнализирует о том, что основное заболевание неизлечимо. Пытаясь реанимировать такого пациента, сдавливая ему грудную клетку, мы в лучшем случае лишь продлим его страдания, но никак не жизнь.
Вряд ли кто-то будет настаивать на проведении СЛР в этой ситуации. Большинство людей, если их об этом спросить, скажут, что это им не нужно. Проблема в том, что этот разговор редко проходит до наступления критического момента. И именно поэтому мы, специалисты интенсивной терапии, должны взять дело в свои руки и открыто спросить человека о том, что он думает по этому поводу. Две недели в интенсивной терапии, проведенные в тщетных попытках спасти жизнь, не заменят один откровенный разговор с пациентом, который имеет право выразить свои пожелания по поводу своей жизни и смерти. Возможно, если бы мы больше говорили о смерти, конец нашей жизни проходил бы немного легче.
Вернемся к Серен: сердца ее подопечных – слабых, пожилых обитателей дома престарелых – переставали биться не из-за легко решаемых проблем, а в результате естественной цепочки предсказуемых событий. Причиной смерти являлась долгая жизнь. В таких случаях сердечно-легочная реанимация только оттягивает смерть. Серен была блестящим специалистом, обитатели дома престарелых обожали ее.
В случае с Каем же все было иначе. Кай был не одним из хрупких мудрых стариков из стихотворения Дилана Томаса, а молодым человеком с крепким здоровьем. По крайней мере, до остановки сердца. В его случае СЛР была совершенно оправдана.
Когда скорая доставила его в больницу, врачи провели сотни тестов, чтобы выяснить, что именно случилось с Каем. Кровоснабжение его сердца было в норме – инфаркта не произошло. Электрические цепи, передающие импульсы, также работали нормально. В легких не было тромбов, в мозге – кровоизлияний. Причиной смерти Кая так же стала жизнь – насыщенная жизнь, проведенная в постоянных попытках сделать все для всех. Он приехал в коттедж Old Flour Mill после напряженной ночной смены, пил много кофе, чтобы побороть сонливость, мало ел, мало пил воды, играл с детьми, таскал чемоданы, болтал с друзьями. Даже в предшествовавшие недели Кай все время был при деле: занимался бесконечными проектами на работе, навещал родителей, делал в доме ремонт. В месяцы до этого была пандемия – работа, снова работа и насыщенная семейная жизнь. Подобно многим врачам, особенно врачам интенсивной терапии, Кай был перфекционистом. Не ради себя, а ради других. Он не хотел подводить людей, брал на себя больше, чем мог удержать в руках, и, когда что-то ронял, находил в себе силы это поднять и положить обратно.
Неудивительно, что Кай в конце концов сломался.
Хороший совет может прийти из неожиданного места. Когда бывшая первая ракетка мира Роджер Федерер вышел на сцену Дартмутского колледжа в Нью-Гэмпшире, сидевшие в зале выпускники университета из «Лиги плюща» не знали, чего ожидать. Бросивший школу в шестнадцать, Федерер всего второй раз в жизни побывал в студгородке, однако сумел дать первоклассный совет. Сказанные им слова – это именно то, что нужно было услышать Каю.
Федерер выглядел идеально в солнечный зеленый день в Нью-Гэмпшире – с ярким белым воротником вокруг шеи и в бархатной черной мантии. Безупречная прическа, сияющая кожа, белоснежная улыбка. Между тем в своем послании Федерер сообщил, что совершенства не существует. Ничего идеального не бывает.
Опираясь не только на чувства, но и на статистику, Федерер объяснил, что он выиграл 80% матчей за свою 28-летнюю профессиональную карьеру, при этом проиграв 46% всех розыгрышей[21]. Но, что более важно, проигрывая, он продолжал бороться, не зацикливаясь на этом. Если профессиональные теннисисты будут переживать из-за каждого проигранного очка, они проиграют весь гейм, а затем и весь матч. Сталкиваясь с жизненными трудностями, выкладывайтесь по полной, чтобы их преодолеть, но помните: если партия закончена, не ворошите прошлое. Двигайтесь дальше. Выкладывайтесь по полной в следующий раз, а затем в следующем за ним.
«Во время розыгрыша для меня на свете нет ничего важнее, – объяснил он. – Но правда в том, что в какую бы игру вы ни играли в жизни, порой вы будете проигрывать. Розыгрыш, матч, сезон, работа – это постоянные американские горки со своими взлетами и падениями».
Эта речь широко освещалась мировыми СМИ, однако никто не обратил внимания на массивный рельефный пень, за которым стоял Федерер. Это был памятник «Одинокой сосне» – традиционному месту встреч выпускников Дартмута с 1829 года по 1895 год, пока молния не уничтожила исходное дерево. Пень, на который Федерер опирался руками, напоминает о том, что было здесь раньше. Этот пень крепкий и устойчивый, но у него нет корней. Сосну не удалось восстановить после удара молнии: сейчас она далека от совершенства, но для публичных выступлений подходит идеально. Пень удерживается на месте под тяжестью собственного веса. Подобно дереву, человек – это сад, требующий ухода, а не машина, которую нужно чинить.
Врачи установили несколько причин остановки сердца Кая. Жизнь редко бывает простой линией из точки А в точку Б. Недосып, переработки, обезвоживание, немного вина, много кофе, поздний ужин и пониженный пульс привели к тому, что могло стать для Кая концом, но стало новым началом.
Порой мы испытываем стресс не из-за перенапряжения, а потому, что слишком мало делаем того, что помогает нам чувствовать себя живыми.
Кай не мог водить машину в течение шести месяцев, что сильно повлияло на его жизнь и семью. Повседневные задачи – ездить за покупками, отвозить детей в школу, добираться до работы – стали для него серьезными проблемами, из-за которых ему пришлось полагаться на доброту друзей и коллег. Огромная поддержка со стороны семьи, друзей и даже незнакомых людей глубоко тронула Кая и его жену. Медсестры на работе даже собрали деньги, чтобы подарить его семье поездку на выходные – это подчеркнуло, насколько сильно случившееся повлияло на всех как в плане возникших трудностей, так и в плане проявленной доброты.
Кай изначально посоветовал мне поговорить с Серен, а не с ним. Он чувствовал себя чуть ли не самозванцем в истории собственной смерти. Ему казалось, что его историю не следует публиковать, потому что он не особо изменился. Но во время нашего разговора, думаю, до него дошло: «Мои родные и правда говорят, что я теперь другой».
Кай 2.0 больше не мчится со скоростью 120 миль в час, а останавливается на 100 миль в час, и это большая разница. Теперь он удерживает в руках меньше вещей, чем раньше, а когда что-то роняет, то часто оставляет это валяться на полу. За три месяца, которые понадобились Каю, чтобы вернуться на работу, он больше стал полагаться на окружающих. Друзья присылали ему еду и пожелания скорейшего выздоровления; он уделял больше времени себе, не испытывая при этом чувства вины. Его семья приняла несколько важных решений. Они собрали вещи и переехали из города на побережье, несмотря на то что новый дом находился более чем в двух часах езды от работы Кая. Тем не менее они все равно решили переехать и обустроить свою новую жизнь. А когда Кай вернулся в отделение интенсивной терапии, он отказался от некоторых обязанностей, чтобы освободить место для другого.
Сейчас Кай организует встречи медицинских работников – от старших консультантов до младших медсестер – чтобы они могли учиться на опыте пациентов, которые умерли или прошли через сложный период лечения. Мы называем эти встречи «собраниями по заболеваемости и смертности» (Morbidity and mortality, M&M), на которых каждый случай представляется в виде истории, и участники делятся своими мыслями и опытом. Помимо практических знаний, собрания M&M дают возможность пережить эмоции, способствуют формированию культуры постоянного совершенствования и прозрачности. Именно поэтому Кай начал называть их M&M&M – заболеваемость, смертность и заслуги (morbidity, mortality and merit) – последняя буква «M» означает признание того, что было сделано хорошо, будь то спасение жизни или помощь семье умирающего родственника. Даже когда непосредственные улучшения неочевидны, сам процесс обсуждения и рефлексии может оказывать терапевтический эффект. Это помогает специалистам справиться с эмоциональной нагрузкой своей работы, признать свою человеческую хрупкость и найти утешение в общих переживаниях. Таким образом, собрания M&M повышают безопасность пациентов и способствуют укреплению устойчивости и развитию медицинского персонала, сочетая практические улучшения с эмоциональной поддержкой. Сознательно или нет, Кай теперь возглавляет процесс, через который прошел сам, чтобы помочь другим.
Причем уроки, которые можно извлечь из собраний M&M, зачастую заключаются не в том, чтобы делать все больше и больше. Скорее, они учат делать меньше, но лучше. Я люблю говорить студентам, которые не знают, что делать со сложным пациентом: «Делайте что-то, будьте с ним!» Эдди Кантор, бродвейский артист, гуманист и основатель организации March of Dimes, которая помогла победить полиомиелит с помощью вакцинации, однажды сказал: «Сбавьте темп и наслаждайтесь жизнью. Идя слишком быстро, упускаешь не только пейзажи за окном, но и теряешь ощущение того, куда движешься и зачем». Речь не о том, чтобы иметь или делать меньше. Речь о том, чтобы освободить место для того, что действительно важно. Бросить – лучший способ добиться успеха. Или, как показал нам Федерер, победители – это просто люди, которые лучше умеют проигрывать.
Воскресенья в нашем доме были тягостными. Они начинались с попыток уговорить дочь позаниматься на фортепиано, а когда угрозы лишить ее гаджетов не помогали, нам приходилось идти на подкуп. После нескольких минут фальшивой игры она неизбежно спрашивала: «Можно я брошу?» Учитывая время и деньги, уже вложенные в ее уроки и книги, я всегда решительно возражал, твердо веря, что ей нужно просто проявить больше настойчивости и упорства.
Выходя в понедельник на работу, я пробуждал в себе это упорство. Я продолжал заниматься проектами, которые откладывал, выполнял роли, из которых вырос. Многим не нравится их работа, но они не бросают ее, терпят. Потому что забросить карьеру – это позор. Мы думаем о том, сколько времени и сил уже было вложено, о достигнутом прогрессе и взятых на себя обязательствах.
В одно прекрасное воскресенье я сдался. «Хорошо, бросай!» – сказал я дочери, швырнув на пол ноты для фортепиано. Я ожидал, что она уступит, но она не уступила. Ей было виднее. Вместо этого она переключила свое внимание на то, что ей действительно нравилось и в чем она преуспевала – танцы. Теперь воскресенья наполнены радостью. Она любит танцевать, у нее это хорошо получается, и она чувствует себя естественнее. Девочка, которая заняла ее место в переполненном классе фортепиано, тоже стала счастливее. Иногда решение заключается не в упорстве, а в том, чтобы знать, когда бросить.
Как лидеров, нас часто учат, что сдаться – значит потерпеть неудачу. Однако настоящее лидерство заключается в том, чтобы помогать другим процветать. Хорошие лидеры должны знать, когда нужно руководить, а еще важнее – когда нужно замолчать и слушать. Те, кем мы руководим, нуждаются в возможностях для роста, в пространстве для самореализации. А что, если вы занимаете одно из этих мест? В подкасте Cautionary Tales Тим Харфорд исследует, почему у лауреатов Нобелевской премии, известных своим упорством, часто бывает более широкий круг поверхностных интересов, чем у их сверстников. Они переключаются с одного занятия на другое, чаще бросают начатое.
Конечно, упорству есть свое время и место. Порой оно жизненно необходимо. Главное – использовать его с умом. Сосредоточьтесь на том, что вы любите, в чем вы хороши или что делает вас собой. Если вы танцор, танцуйте, а не играйте на пианино. В то же время откажитесь от проектов, которые вы никогда не закончите. Бросьте роли, которые стали для вас скучными, и позвольте другим взяться за них с новыми силами.
Думайте о возможностях, упущенных из-за привязанности к ненужным вам вещам, а не о времени, уже потраченном на них. Радуйтесь упущенным возможностям, а не опасайтесь их.
В том, чтобы бросать, нет ничего плохого. Вы никогда не будете слишком стары, чтобы научиться играть на фортепиано, и в любом возрасте можете испытать радость, забросив то, что уже не приносит вам никакой пользы. Меньше упорствуйте, чаще бросайте.
Несмотря на все изменения в жизни Кая, тот злополучный вечер в коттедже Old Flour Mill в итоге больше отразился не на нем, а на других. Но и это тоже важный урок – осознать, какое влияние вы оказываете на других. Жить своей жизнью – это не только жить своей жизнью. Другие тоже живут через нас, и наши слова и поступки меняют их жизнь не меньше, чем нашу собственную.
Осознав влияние произошедших событий на свою семью и друзей, во время очередной поездки семья Кая заметила старую телефонную будку, преобразованную в станцию для хранения дефибриллятора благотворительной организацией Community HeartBeat Trust, занимающейся увеличением количества общедоступных дефибрилляторов в сельских районах Великобритании. Эти знаменитые красные телефонные будки были установлены в 1936 году в честь серебряного юбилея (25 лет на троне) короля Георга V. К 60-м годам по всей стране насчитывалось почти 70 000 таких будок. Благотворительная организация преобразует их в устройства, спасающие жизни. Превращение телефонных будок в место для дефибрилляторов – это мощная метафора того, как мы можем изменить и улучшить свою жизнь. Подобно тому как технологии развиваются для удовлетворения новых потребностей, мы тоже можем переосмыслить свои навыки, привычки и взгляды, чтобы сделать свою жизнь более полноценной и значимой. Принимая перемены, вместо того чтобы сопротивляться им, мы открываем новые возможности. Определите и используйте свои уникальные сильные стороны и опыт, даже если они вам кажутся устаревшими или неактуальными. Они могут стать основой для новых, инновационных путей развития, которые придадут вашей жизни смысл и направление, особенно если повлияют на жизни других людей. Но для этого нам всем нужно регулярно задумываться о своих навыках, привычках и опыте. Смерть – это самый крайний пример, и для этого вам не обязательно умирать. На самом деле, лучше вообще этого не делать.
Селфи всех членов семьи Кая на фоне преобразованной телефонной будки было отправлено всем, кто был в ту ночь в коттедже. Вернувшись домой через несколько дней, семья обнаружила на коврике у входной двери открытку. Она была адресована «Доктору Д. Фибу» с этим селфи в качестве основной фотографии и большими заглавными буквами, образующими слово CLEAR (чисто) на обратной стороне. Ее отправил тот самый хирург, который когда-то единственный рассмеялся над шуткой Кая: «Если я и правда умер, то могу вам теперь с уверенностью сказать, что там ничего нет!»
Кай ошибался, после смерти все-таки кое-что есть – люди, которых вы оставили и чьи корни вы помогали поливать. Жизнь после смерти – это жизнь в памяти тех, кто вас знал. Так что живите так, чтобы вас помнили, и оставьте после себя истории, которые невозможно забыть.