Ученик отвечает урок. Гравюра. 1800-е
Учитель с учениками. Гравюра. 1800-е
Панорама Москвы. 1860-е
Московский дворянский институт. 1830-е
И вот в 1836 году юноша вступил во взрослую жизнь. В августе Михаил Салтыков в сопровождении матери отправился из родных мест в Москву, проделав путь от Спас-Угла через Троице-Сергиевский посад. Началась учеба, которая длилась долгое и непростое десятилетие в Москве, а потом – уже в том самом Царском Селе и Санкт-Петербурге.
Впрочем, надо отметить, что это не был первый приезд Михаила Салтыкова в Москву – в далеких воспоминаниях родных и близких, которыми интересовался писатель, упоминается, что впервые в Москву его привезли в пятилетнем возрасте и тогда он засмотрелся на прежде не виданные в родных местах высокие красивые строения с массивными колоннами, бульвары и узорчатые ворота особняков местной знати.
Все эти годы юный Михаил Салтыков, регулярно возвращаясь на летние каникулы в родной Спас-Угол, ездил по той самой дороге, которая, как он сам вспоминал, в осеннее ненастное дождливое время превращалась в «почти непроездимую трясину», по которой сновали как экипажи, так вереницы пешеходов со своими котомками. Дорога была не лучшей, и вовсе не образцовой, но для тех мест – единственной, причем она шла через Москву дальше, через Ростов, Ярославль, Вологду, до самого Архангельска.
Михаилу тогда исполнилось десять лет, и ему предстояло поступить и учиться в Дворянском институте, где ранее учились его старшие братья – Дмитрий и Николай. Но дальновидная и практичная мама, Ольга Михайловна, возлагала особые надежды на Михаила, считая его даровитым и вполне годным к государственной службе, где ему предстояло сделать карьеру. В какой-то степени ее надежды оправдались, а пока для карьерного начала нужен был диплом привилегированного сословного заведения, и Михаил Салтыков, как он сам позже с аккуратной иронией писал, отправился по пути «государственного младенца».
Именно изгнание из Москвы остатков Великой армии Наполеона, московский пожар и строительство новых улиц стали на несколько десятилетий одной из главных тем московской патриотической поэзии, как сбор и фиксирование множества воспоминаний о тех бурных месяцах. Неслучайно в московском Дворянском институте его администрация приглашала на свои торжественные мероприятия не только действующих чиновников, но и ветеранов, участвовавших в войне 1812 года и видевших своими глазами, как французские солдаты и офицеры использовали московские храмы как конюшни, грабили дома мирных жителей, пытаясь вывезти с собой все, что считали ценным. Но московские старожилы, в том числе те, с кем удалось пообщаться юному Михаилу Салтыкову, помнили еще о той славной Москве, с множеством старинных деревянных строений и закоулков, которые были до лета 1812 года и Бородинского сражения, листовок московского генерал-губернатора Растопчина, грозившего Наполеону, попыток запустить в московских окрестностях большой воздушный шар (который с интересом осматривал сам император Александр I), из привязанной к которому корзины российские воины собирались обстреливать подходившую французскую армию.
Для Салтыкова-Щедрина именно Москва стала одним из самых любимых отечественных мест, помимо малой Родины, куда он неизменно возвращался и откуда «родом» была часть героев его литературных произведений. Как он сам вспоминал (через четыре десятилетия) и тот вечер, и свое выступление, и те чувства, которые его тогда переполняли, при чтении этих поэтических строк: «Немногое, сказанное в этих стихах, исчерпывало почти все содержание моего отрочества. С самых ранних лет я тяготел к Москве, чувствовал себя сыном ее…»
Эти детские воспоминания праздника и первого года обучения в Дворянском институте стали началом очерка «Дети Москвы», который Салтыков-Щедрин написал уже на закате жизни, несмотря на почти постоянный сарказм уже пожилого писателя и ответственного чиновника, они сохранили лирические, возвышенные нотки, посвященные этому городу, а не строгому и фундаментально-казенному Санкт-Петербургу, помпезной столице империи, где саркастический Салтыков, несмотря на свои управленческие способности, так и не стал «своим». Чиновничий люд державы искоса смотрел на эту персону, справедливо полагая, что именно они стали прообразами большей части не самых приличных и положительных писательских образов.
Именно Москву Салтыков любил и знал с детства, причем даже не сам Кремль и присутственные парадные места, а Москву небогатого, но образованного дворянства, обитавшего в небольших деревянных или двухэтажных кирпичных особняках, воздвигнутых после пожара 1812 года.
На небольших узких улицах и площадях возвышались храмы и немногочисленные дворцы, по бульварам неторопливо сновала почтенная публика, среди которой было немало студентов. Кстати, можно вспомнить немало славных имен московских студентов, среди которых какое-то время был и Михаил Юрьевич Лермонтов, предпочитавший все же военную карьеру.
Тогдашняя Москва, которая была в десятки раз меньше современного города, – это была территория старого Арбата, Хамовников, Кузнецкого моста, еще не были построены спальные районы и не начали работать фабрики и заводы. Не было и привычного нам городского транспорта. Но при этом тогдашняя Москва все же неуловимо отличалась от провинциальных милых соседних городов, таких как Тверь, Ярославль, Владимир и Суздаль.
Москва отличалась не только строениями, но и своей публикой. Здесь были театры, модные лавки и книжные магазины, в которых, как и в литературных салонах, собирались и обсуждали книжные новинки и идеи; в особняках устраивались балы и музыкальные вечера. Москва славилась и своей благотворительностью, причем, в отличие от столичной, организуемой не представителями императорской фамилии и высшего света, а местным дворянством и купечеством, при участии руководства местных учебных заведений.
За несколько месяцев до того, как Михаил Салтыков переехал в Москву на учебу, великий русский поэт, воспитанник Благородного пансиона, родившийся в Москве юнкер Лермонтов так описывал «Панораму Москвы», как она ему виделась с колокольни Ивана Великого: «Кто никогда не был на вершине Ивана Великого, кому никогда не случалось окинуть одним взглядом всю нашу древнюю столицу с конца в конец, кто ни разу не любовался этою величественной, почти необозримой панорамой, тот не имеет понятия о Москве, ибо Москва не есть обыкновенный большой город, каких тысяча; Москва не безмолвная громада камней холодных, составленных в симметрическом порядке… нет! У нее есть своя душа, своя жизнь… На север перед вами, в самом отдалении на краю синего небосклона, немного правее Петровского замка, чернеет романтическая Марьина роща, и пред нею лежит слой пестрых кровель, пересеченных кое-где пыльной зеленью булеваров, устроенных на древнем городском валу; на крутой горе, усыпанной низкими домиками, среди коих изредка лишь проглядывает широкая белая стена какого-нибудь боярского дома, возвышается четвероугольная, сизая, фантастическая громада – Сухарева башня. Она гордо взирает на окрестности, будто знает, что имя Петра начертано на ее мшистом челе! Ее мрачная физиономия, ее гигантские размеры, ее решительные формы, все хранит отпечаток другого века, отпечаток той грозной власти, которой ничто не могло противиться.
Ближе к центру города здания принимают вид более стройный, более европейский; проглядывают богатые колоннады, широкие дворы, обнесенные чугунными решетками, бесчисленные главы церквей, шпицы колоколен с ржавыми крестами и пестрыми раскрашенными карнизами.
Еще ближе, на широкой площади, возвышается Петровский театр, произведение новейшего искусства, огромное здание, сделанное по всем правилам вкуса, с плоской кровлей и величественным портиком…
На восток картина еще богаче и разнообразнее: за самой стеной, которая вправо спускается с горы и оканчивается круглой угловой башнею, покрытой, как чешуею, зелеными черепицами; немного левее этой башни являются бесчисленные куполы церкви Василия Блаженного…
Вправо от Василия Блаженного, под крутым скатом, течет мелкая, широкая, грязная Москва-река, изнемогая под множеством тяжких судов, нагруженных хлебом и дровами; их длинные мачты, увенчанные полосатыми флюгерами, встают из-за Москворецкого моста, их скрыпучие канаты, колеблемые ветром, как паутина, едва чернеют на голубом небосклоне. На левом берегу реки, глядясь в ее гладкие воды, белеет воспитательный дом, коего широкие голые стены, симметрически расположенные окна и трубы и вообще европейская осанка резко отделяются от прочих соседних зданий, одетых восточной роскошью или исполненных духом средних веков…
К югу, под горой, у самой подошвы стены кремлевской, против Тайницких ворот, протекает река, и за нею широкая долина, усыпанная домами и церквами, простирается до самой подошвы Поклонной горы, откуда Наполеон кинул первый взгляд на гибельный для него Кремль, откуда в первый раз он увидал его вещее пламя: этот грозный светоч, который озарил его торжество и его падение!
На западе… возвышаются арки Каменного моста, который дугою перегибается с одного берега на другой… Далее моста, по правую сторону реки, отделяются на небосклоне зубчатые силуэты Алексеевского монастыря; по левую, на равнине между кровлями купеческих домов, блещут верхи Донского монастыря… А там – за ним одеты голубым туманом, восходящим от студеных волн реки, начинаются Воробьевы горы, увенчанные густыми рощами, которые с крутых вершин глядятся в реку, извивающуюся у их подошвы подобно змее, покрытой серебристою чешуей…
Что сравнить с этим Кремлем, который, окружась зубчатыми стенами, красуясь золотыми главами соборов, возлежит на высокой горе, как державный венец на челе грозного владыки?..
Он алтарь России, на нем должны совершаться и уже совершались многие жертвы, достойные отечества… Давно ли, как баснословный феникс, он возродился из пылающего своего праха?!..
Нет, ни Кремля, ни его зубчатых стен, ни его темных переходов, ни пышных дворцов его описать невозможно… Надо видеть, видеть… надо чувствовать всё, что они говорят сердцу и воображению!..»
С детских лет Салтыков-Щедрин впитал любовь к этому замечательному городу, в котором обитали самые разные люди, в том числе – его родные по материнской линии, у которых он не раз бывал.