В Москве жил дедушка Михаила – Михаил Петрович Забелин, отец его матери Ольги Михайловны, в то время – уже пожилой небедный купец со странностями. Поначалу он обитал в Арбатской части, сначала в Хлебном, а потом в Большом Афанасьевском переулках, в своем собственном доме.

Михаил Петрович Забелин, которому ко времени приезда Михаила на учебу в Москву уже исполнился семьдесят один год, что тогда считалось старостью. Сам Михаил Петрович свой возраст не только скрывал (поскольку, как вспоминают очевидцы, очень боялся умереть), но и не терпел от родных, чтобы его называли «дедушкой», и поэтому в его доме было принято негласное, но обязательно исполняемое правило обращения: все многочисленные внуки и внучки величали его «папенькой» (как он того желал!), а поскольку всех их он заочно крестил, то был для них крестным отцом и, благодаря своим деньгам, – вполне уважаемым родственником, с капризами которого приходилось окружающим десятилетиями мириться. Так что память о нем осталась не слишком добрая…

Михаил Петрович Забелин в это время в московских официальных документах числился отставным чиновником, но уже более десятилетия он отошел от прежних своих торговых дел (ранее он торговал офицерскими палатками) и денежных операций, при этом бережно сохранив и не промотав свой прежний торговый капитал, на получение которого долгие годы рассчитывали все его дети, в том числе и мать Михаила Салтыкова. Но спустя годы огорченная Ольга Михайловна узнала, что отцовский капитал достался братцу-«кровопийцу» Сергею Михайловичу. Из-за того, что, постоянно суеверно страшась собственной смерти, Михаил Петрович так и не сделал никакого завещания в пользу своих дочерей и внуков, все перешло к его сыну.

Михаил Салтыков порой вспоминал о жизни в дедовском доме, не слишком прикрашивая былое. Да и прикрашивать там было особенно нечего. Там дни, кроме праздничных, были каждый похожи на друг на друга, скучные и однообразные, лишенные всякого жизненного смысла. Каждый день, с самого утра, Михаил Петрович Забелин неспеша вставал, обходил свое хозяйство и садился прочитывать полностью одну из трех тогдашних русских газет – «Московские ведомости», вслух комментируя понравившиеся и непонравившиеся статьи, часто высказывая в адрес авторов и редакции вполне нелестные мнения об их тупости и предвзятости. Потом Михаил Петрович усаживался у окна, от скуки разглядывая проходящих по улице и попутно торгуясь с подходящими к окну лотошниками – разносчиками съестной всякой всячины, долго торговался и переругивался, иногда что-то покупал и чаще всего был недоволен покупкой, вымещая свое недовольство на домашних, обзывая их лодырями и дармоедами и постоянно ведя с окружающими нудные разговоры – по словам внука, дед в своих рассуждениях, «как и все незанятые люди, любил кругом да около ходить».

Михаил Петрович тратил массу времени и усилий на то, чтобы бить мух кожаной хлопушкой, любил долгие беседы со своим «старым другом» – домашним ленивым и жирным котом Васькой, который ему не возражал и позволял себя гладить. Другим его времяпровождением было занятие простой и незатейливой карточной игрой, преимущественно в «дурачки». После смерти жены завел в доме молодую краснощекую простецкую девку Настасью, которую называл своей «кралей» и с которой он любил что-то обсуждать и переругиваться, не имея уже других отношений. Так, не спеша, шла жизнь обычного самодура-обывателя.

Но дед был интересен для Михаила Салтыкова своим прошлым, о котором он ему не раз с неизменной гордостью рассказывал, – ведь четверть века тому назад, еще до нашествия французов и большого московского пожара, Михаил Петрович Забелин, купец первой гильдии, был одним из не последних людей в городе, бывал на торжественных собраниях, слушал выступления великих князей (и даже одного российского императора), генерал-губернаторов и был одним из московских благотворителей.

В то время дед Михаила Салтыкова обладал богатством и приличной собственной усадьбой с каменным домом и садом, располагавшейся в Замоскворечье, на Полянке. Дом, как говорится, был полной чашей.

Михаил Петрович не раз рассказывал внуку, как московское население летом 1812 года охватил буквально взрыв всеобщего патриотического одушевления, когда тысячи людей готовились защищать город, несли последние сбережения на его оборону. Об этом писателю в его юности рассказывали его отец и мать, и эти события спустя десятилетия нашли отражение и в его текстах:

«…бывали исторические моменты, когда идея отечества вспыхивала очень ярко и, проникая в самые глубокие захолустья, заставляла биться сердца… Я еще застал людей, у которых в живой памяти были события 1812 года и которые рассказами своими глубоко волновали мое молодое чувство. То была година великого испытания, и только усилие всего русского народа могло принести и принесло спасение… Двенадцатый год – это народная эпопея, память о которой перейдет в века и не умрет, покуда будет жить русский народ».

Но во время обучения Михаила Салтыкова, в тридцатых годах позапрошлого века, неподалеку от дома Михаила Петровича Забелина, в том самом Большом Афанасьевском переулке, обитали Аксаковы, а также философ и поэт Николай Станкевич, у которого в гостях не раз бывал начинавший тогда молодой критик, будущий неистовый Виссарион Белинский. В те годы юный и еще примерный мальчик Михаил Салтыков не знал этих людей и даже наверняка не слышал эти фамилии, о которых он узнал спустя десятилетия.

В этом затхлом мещанском мирке дедушкиного дома Михаил Салтыков познакомился со своими многочисленными родственниками с материнской стороны. Самым замечательным из них был дядюшка Сергей Михайлович – бывший бравый военный, подполковник в отставке и кавалер орденов, как было опубликовано в 1839 году в «Книге адресов столицы Москвы». Жил дядюшка неподалеку, в Хлебном переулке. В семейную историю, как стало известно будущему писателю, Сергей Михайлович вошел как непосредственный участник дележа семейного имущества. Это действие выразилось в том, что дядюшка бесцеремонно, «по-родственному», прямо из рук «сударушки» своего умершего старшего брата, выкрал завещание, составленное в ее пользу, и обрек и ее, и ее сына (своего другого родного племянника) на нищенское существование и лишение жилья. Как позже отмечал сам писатель: «При самом поверхностном взгляде на этого человека невольно западало в голову, что это воистину стальная душа, ко всему безучастная». Но и у остальных московских родственников Михаила Салтыкова тоже было не слишком много достоинств и ума, чтобы поделиться полезными знаниями с юношей. Но зато некоторые из них спустя годы превратились в салтыковских персонажей. Но сами они вряд ли об этом узнали, да и родственник – вице-губернатор был им намного ближе, понятнее и приятнее, чем писатель со своими саркастическими текстами.