Ольга Михайловна Салтыкова. 1850-е

Неизвестный художник. Портрет отца писателя. 1830-е

Ф. Ушаков. Исторический очерк. 1914

Д. Афанасьев. Дом, где родился Михаил Евграфович (имение в селе Спас-Угол). 1900-е

Михаил Евграфович был шестым по счету ребенком в семье, причем первые пятеро были погодками. Его отцу Евграфу Васильевичу Салтыкову в тот момент уже исполнилось пятьдесят лет, матери было вдвое меньше. Ольга Михайловна Забелина вышла замуж, а вернее ее выдали, когда ей только исполнилось пятнадцать лет. В таком виде ее и запечатлел потом писатель. «Ходило в семье предание, что поначалу она была веселая и разбитная молодка, называла горничных подружками, любила играть с ними песни, побегать в горелки и ходить веселой гурьбой в лес по ягоды. Часто ездила в гости и к себе зазывала гостей и вообще не отказывала себе в удовольствиях», – напишет впоследствии сын, запечатлевший матушку как эталонный образец провинциальной помещицы-крепостницы, изнурявшей подневольных людей работой и терроризировавшей собственных детей.

Но если внимательно присмотреться, то картина вырисовывается не слишком удивительная для тех времен, однако для наших современников совершенно пугающая. И в реальности, и в художественном повествовании, выполненном в форме мемуаров, но всё же не являющемся мемуарами автора. Юная женщина из Москвы попала в уже описанную выше калязинскую глушь среди болот, в дом мужа, который был ее на двадцать пять лет старше. У супругов не было ни романтической любви перед свадьбой, ни общих духовных и интеллектуальных интересов.

Тем более что ей пришлось жить под одной крышей с незамужними сестрами супруга, которых Салтыков-Щедрин потом опишет как, выражаясь по-современному, не слишком адекватных, но при этом глубоко несчастных женщин. Поначалу они попрекали и обижали молодую жену брата, обзывали ее купчихой и постоянно напоминали, что ее отец недодал обещанного приданого. И если внимательно читать «Пошехонскую старину», то видно, что через несколько лет она им всё припомнила без всякой жалости…

Хотя, строго говоря, перед свадьбой Ольга Михайловна была уже не купеческой, а дворянской дочкой – при этом сама дворянского звания не имела. Ее отец действительно был богатым московским купцом, но за щедрое пожертвование на нужды ополчения в 1812 году получил в награду потомственное дворянство. Такое дворянство можно было передать детям, родившимся после его получения. Конечно, потомки тех, кому удалось заметно раньше вписать себя в знатный род Салтыковых, считали ее неровней; забыв, что их собственная мать была такой же дочерью купца, даже без дворянства, могли считать себя лучше и статуснее.

Мать будущего сатирика изменилась очень быстро. «Радостная поэзия молодости быстро сменилась трезвой прозой повседневного «головлевского» существования, или, попросту говоря, безудержным стяжательством и порой совершенно бессмысленным накопительством во имя накопительства (при этом назойливо повторялся мотив заботы о будущем детей, которые тем временем мечтали о том, как бы наесться досыта). Низменный домашний быт и суровая крепостная практика, бесконтрольная помещичья власть без остатка поглотили недолгую молодость и направили незаурядную силу и, может быть, даже талант в ложную сторону» (Константин Тюнькин. Салтыков-Щедрин).

Экономия на собственном питании и пище для детей действительно была очень свойственна Ольге Михайловне. В «Пошехонской старине», которая по факту является автобиографией Салтыкова-Щедрина с заменой ряда реальных имен и названий на вымышленные, регулярно повторяется тема недоедания. Растягивать приготовленное на несколько дней, максимально урезая порции и выдавая под конец уже еду слегка «с душком», было обычным делом. Чаще всего у Салтыкова-Щедрина упоминаются гусиные полотки, то есть солено-сушеные для длительного хранения полутушки гуся без костей. Эту гусятину маменька выдавала к обеду не то что одну полутушку на всех взрослых за барским хозяйским столом и восьмерых (!) детей, но непременно старалась оставить часть на следующий день, а лучше еще и на третий.

В «Пошехонской старине» красочно описано, как с утра пораньше барыня Анна Павловна раздает указания по поводу питания на день: «Барыня садится на ларь к столу, на котором разложены на блюдах остатки «вчерашнего», и между прочим в кастрюльке вчерашняя похлебка. Сбоку лежит немного свежей провизии: солонина, гусиный полоток, телячья головка, коровье масло, яйца, несколько кусков сахару, пшеничная мука и т. п. Барыня начинает приказывать.

– Супец-то у нас, кажется, уж третий день? – спрашивает она, заглядывая в кастрюлю.

– Да, уж третий денек-с. Прокис-с.

– Ну, так и быть, сегодня новый завари. Говядина-то есть ли?

– Говядину последнюю извели.

– …И куда такая пропасть выходит говядины? Покупаешь-покупаешь, а как ни спросишь – всё нет да нет… Делать нечего, курицу зарежь… Или лучше вот что: щец с солониной свари, а курица-то пускай походит… Да за говядиной в Мялово сегодня же пошлите, чтобы пуда два… Ты смотри у меня, старый хрыч… Говядинка-то нынче кусается… четыре рублика (ассигнациями) за пуд… Поберегай, не швыряй зря…»

Далее следует длительное выяснение, куда делись два куска печенки, поскольку барыня точно помнила, что они оставались на блюде, а теперь их нет. Повар сначала клянется, что не было, потом кается, мол, недосмотрел, собака утащила. Хозяйка и в собаку не верит, мол, знаю я тебя, полюбовницу угощал…

«Очередь доходит до жаркого. Перед барыней лежит на блюде баранья нога, до такой степени исскобленная, что даже намека на мякоть нет.

– Ну, на нет и суда нет. Вчера Андрюшка из Москалева зайца привез; видно, его придется изжарить…

– Позвольте, сударыня, вам посоветовать. На погребе уж пять дней жареная телячья нога, на случай приезда гостей, лежит, так вот ее бы сегодня подать. А заяц и повисеть может».

Опять начинается спор, повар указывает, что от телятины уже запашок есть, так пропадет, если немедленно не использовать. Барыня гневается:

«– Как, запашок! на льду стоит всего пятый день, и уж запашок! Льду, что ли, у тебя нет? – строго обращается барыня к ключнице.

– Лед есть, да сами изволите знать, какая на дворе жарынь, – оправдывается ключница.

– Жарынь да теплынь… только и слов от вас! Вот я тебя, старая псовка, за индейками ходить пошлю, так ты и будешь знать, как барское добро гноить! Ну, ин быть так: телячью ногу разогреть на сегодняшнее жаркое. Так оно и будет: посидим без соуса, зато телятинки побольше поедим. А на случай гостей, новую ногу зажарить. Ах, уж, эти мне гости! обопьют, объедят, да тебя же и обругают! Да еще хамов да хамок с собой навезут – всех-то напои, всех-то накорми! А что добра на лошадей ихних изойдет! Приедут шестериком… И сена-то им, и овса-то!»

Так и быть, раз никакого десерта не осталось, повару разрешается приготовить «бабу из клубники», тем паче что ягода в погребе все равно уже плесневеет. «Анна Павловна велит отрубить кусок солонины, отделяет два яйца, три куска сахару, проводит пальцем черту на комке масла и долго спорит из-за лишнего золотника, который выпрашивает повар».

В почти автобиографической «Пошехонской старине» Салтыков-Щедрин красочно описал, насколько чужими были друг другу его родители, пусть выведенные там под другими фамилиями: «Дед мой, гвардии сержант Порфирий Затрапезный, был одним из взысканных фортуною и владел значительными поместьями. Но так как от него родилось много детей – сын и девять дочерей, то отец мой Василий Порфирыч, за выделом сестер, вновь спустился на степень дворянина средней руки. Это заставило его подумать о выгодном браке, и, будучи уже сорока лет, он женился на пятнадцатилетней купеческой дочери, Анне Павловне Глуховой, в чаянии получить за нею богатое приданое.

Но расчет на богатое приданое не оправдался: по купеческому обыкновению, его обманули, а он, в свою очередь, выказал при этом непростительную слабость характера. Напрасно сестры уговаривали его не ехать в церковь для венчания, покуда не отдадут договоренной суммы полностью; он доверился льстивым обещаниям и обвенчался. Вышел так называемый неравный брак, который впоследствии сделался источником бесконечных укоров и семейных сцен самого грубого свойства.

Брак этот был неровен во всех отношениях. Отец был, по тогдашнему времени, порядочно образован; мать – круглая невежда: отец вовсе не имел практического смысла и любил разводить на бобах, мать, напротив того, необыкновенно цепко хваталась за деловую сторону жизни, никогда вслух не загадывала и действовала молча и наверняка; наконец, отец женился уже почти стариком и притом никогда не обладал хорошим здоровьем, тогда как мать долгое время сохраняла свежесть, силу и красоту. Понятно, какое должно было оказаться, при таких условиях, совместное житье».

Евграф Васильевич был в юности любимчиком своей матери и до двадцати пяти лет (абсолютно взрослые годы по тем временам) находился под полным ее присмотром. Образование он получил и правда неплохое, выучил три иностранных языка, освоил другие науки. Проявлял склонность к литературе, хотя всерьез ею так и не занялся, но иногда публиковал свои переводы с немецкого и французского.

«Новый, девятнадцатый век застает Евграфа Васильевича в Петербурге, в доме графа Дмитрия Ивановича Хвостова, известного тогда поэта, как раз в это время служившего обер-прокурором священного Синода (правительственного учреждения, управлявшего православной церковью). Это же были последние годы царствования императора Павла – великого магистра (!) Мальтийского рыцарского ордена иоаннитов, годы странного сочетания российского православия с масонским мистицизмом. Здесь-то мелкопоместный пошехонский дворянин Евграф Васильевич Салтыков каким-то странным образом приобщается к деятельности мальтийских рыцарей и даже становится кавалером ордена святого Иоанна Иерусалимского. Но все это не дает хлеба насущного, а хозяйство приносит весьма скудные плоды: приходится поступать на службу. Знание иностранных языков оказывается полезным, и более десяти лет служит Евграф Васильевич – сначала в Петербурге, а затем в Москве – в коллегии иностранных дел в качестве переводчика. Успехов значительных по службе он не имел, хотя и вышел в отставку в 1816 году с довольно солидным чином коллежского советника (чин VI класса по петровской табели о рангах, соответствовавший военному чину полковника)» (Константин Тюнькин. Салтыков-Щедрин).

Вот после этого он и женился на Анне Михайловне, с которой уехал в Спас-Угол. Практичность молодой жены проявилась достаточно быстро, она принялась налаживать расстроенное хозяйство и в этом преуспела. Окрестные помещики дружно пришли к выводу, что господину Салтыкову очень повезло с супругой. Да вам, Евграф Васильевич, просто клад достался, а не жена, говорили ему знакомые. Сам он даже и не предпринимал попыток заниматься делами, передав все в ее руки, как потом и воспитание детей. Благодарности за хлопоты он к ней, впрочем, не проявлял особо. «Вся бытовая и хозяйственная суета, все то, что лежало за пределами этих интересов, для него – сплошное невежество. В кабинете Евграфа Васильевича в Спас-Углу имеется библиотека, и он перечитывает полумистические и религиозные сочинения, популярные в годы его петербургской молодости: Брюсов календарь (со всякого рода предсказаниями и пророчествами), «Часы благотворения, или Беседы христианского семейства», «Ключ к таинствам природы» Карла Эккартсгаузена и другие подобные» (Константин Тюнькин. Салтыков-Щедрин).

Кроме этого, он усердно соблюдал церковные ритуалы, за что получил в округе репутацию человека крайне набожного. В церковь ходил, не пропуская ни единой службы, знал всё наизусть и при всяком случае подсказывал священнику дальнейший ход службы. При этом соседи часто воспринимали церковные слова на слух, не задумываясь об их смысле. «Так, например, я помню, в преображеньев день (наш престольный праздник), по поводу слов тропаря: Показавый учеником своим славу твою, яко же можаху, – спорили о том, что такое «жеможаха»? сияние, что ли, особенное? А однажды помещица-соседка, из самых почетных в уезде, интересовалась узнать: что это за «жезаны» такие? И когда отец заметил ей: «Как же вы, сударыня, богу молитесь, а не понимаете, что тут не одно, а три слова: же, за, ны… «за нас» то есть… – то она очень развязно отвечала: – Толкуй, троеслов! Еще неизвестно, чья молитва богу угоднее. Я вот и одним словом молюсь, а моя молитва доходит, а ты и тремя словами молишься, ан бог-то тебя не слышит, и проч., и проч.» (Михаил Салтыков-Щедрин. Пошехонская старина)

Впрочем, в доме царило относительное спокойствие, потому что отец семейства хоть и не интересовался хозяйственными вопросами, но и споров с женой не затевал. Когда он по каким-то делам уезжал в Москву, супруга писала ему вполне теплые письма. Это могло и не отражать в полной мере ее настроения, поскольку для писем, как и для поведения, тоже существовали определенные стандарты: послание жены к мужу просто обязано было основательно отдавать сентиментальностью. Тем не менее в сентябре 1827 года эти письма звучат так: «Миша так мил, что чудо. Всё говорит и хорошо. Беспрестанно со мной бывает и не отходит. Всё утешает меня в разлуке с тобой. Признаюсь, мой друг, я при нем покойнее и веселее, и все его целуют… Миша столько мил, что не могу описать. Вообрази, всё говорит, беспрестанно у меня, и поутру, как проснется, то в столовую идет меня искать, спрашивает: тятя где? маменька, чаю хочу. Идет в твой кабинет, мы там пьем чай, потом возвращается в мою спальню, где все радости свидания и поцелуи, берет за руку и ведет: дай чаю, маменька. Столько меня он утешает, что при нем немного забываю нашу разлуку».

Так что младший сын в этот период явно выглядит любимчиком матери. Впоследствии в семье Салтыковых на свет появятся еще два мальчика – Сергей и Илья.

Сам писатель много лет спустя вспоминал, что раннее его детство было достаточно счастливым. Но так же точно он говорил о том, что мать обращалась с детьми откровенно жестко и часто наказывала. Отец из Москвы писал матери, чтобы она была с детьми помягче и увещевала их словами, а не розгами: «Тебя же ради бога прошу детей не слишком много наказывать… а впредь остерегать их и подтверждать, чтобы смирны и прилежны были…»

Психолог Карина Сарсенова так характеризует влияние родителей на личность будущего писателя: «Мы все растем, развиваемся, становимся всё более или всё менее людьми в течение всей жизни. Особо значимый при этом этап – детство. Наши родители становятся для нас зеркалами, в которых мы видим себя и видим притом их же глазами. Родители Салтыкова-Щедрина были очень критикующими людьми. Педантично следуя своим правилам, они непрерывно высекали из нежной детской души своего сына ведомый лишь им одним идеал. Но любой идеал недостижим. И любой путь, предложенный нам родителями за единственную норму, неизбежно оказывается путем всей жизни повзрослевшего уже ребенка. Путь критика – это путь вечно недовольного собой человека. А что мы имеем, то и проецируем наружу. Недовольство собой часто компенсируется чувством превосходства над окружающими людьми. Однако это чувство ложное. Словно верхушка айсберга, оно скрывает под собой огромное подсознательное тело недовольства собственной персоной и жизнью в целом. Неукротимое желание улучшить себя выливается в стремление изменить весь мир. Преобразующая сила всех бунтарей и революционеров, реформаторов и борцов за справедливость берет свое начало именно в глубинном недовольстве собой. Желание изменить мир – это желание изменить себя. Желание власти над миром посредством его критики и изменения – это желание власти над… своими родителями! Как можно добиться власти над родителями? Заставив их полюбить себя, их ребенка! А как этого достичь? Делая то, что сознательно и подсознательно завещали делать родители! Михаил был отличным сыном. Он пронес заветы отца и матери через всю жизнь и более того, через тысячи жизней современных и последующих поколений. Острый ум, недюжинная творческая энергия и несклонимая сила воли позволили ему безошибочно находить несовершенные места обществ и структур, являть их народу и указывать направление нужного трансформационного движения. Верность в плане перенятых ценностей своей биологической семье выросла в верность интересам страны и народа. Сильная личность, чья миссия простирается за пределы выделенной ей современности, всегда чувствует свою избранность и даже некое превосхождение. И это правильно, если перемены, несомые ею, перспективны добром и светом».

Приобретение большого села Заозерье (в «Пошехонской старине» оно названо Заболотье) повлекло за собой постоянные поездки матери туда. Заозерье относилось к Угличскому уезду Ярославской губернии. «Ольга Михайловна очень любила во всех подробностях, всегда ее волновавших, рассказывать о том, как она, тогда еще совсем молодая женщина (дело происходило в 1829 году), явилась в Московский опекунский совет на Солянке и, имея на руках всего лишь тридцать тысяч рублей (ее приданое), решилась приобрести за эти деньги (почти даром!) богатое имение с тремя тысячами крепостных крестьян – именно это село Заозерье и несколько приписанных к нему деревень. С приобретения Заозерья началось созидание Ольгой Михайловной ее огромного состояния и в то же время какая-то лихорадочная эпопея скопидомства и стяжательства, закончившаяся в конце концов крахом семьи и полным распадом семейных связей» (Константин Тюнькин. Салтыков-Щедрин).

Любимого сына Мишу она часто брала с собой, возможно, надеясь, что именно он станет основным продолжателем ее дела. Но мальчику Заозерье не нравилось. Привычное село Спас-Угол, барщинное село, жило неторопливой жизнью, повинуясь ежегодному кругу сельскохозяйственных работ. Там пахали землю и сеяли хлеб, там был сад и большой хозяйственный двор. Мише всё это очень было по душе, он любил наблюдать, как что делается, и при возможности расспрашивать крестьян. В Заозерье крестьяне не работали на барщине, а платили оброк, при этом зарабатывать деньги для себя и для уплаты помещику они могли как угодно. Многие уходили в Москву и работали там ремесленниками (портными, сапожниками, даже парикмахерами), а самые удачливые занимались торговлей. С такими мужиками помещица Салтыкова и сама вела дела.

Время от времени богатые мужики приглашали ее на чай, причем стол со всей деревенской торжественностью накрывался только для гостьи, а вся семья хозяина дома, где это происходило, чинно стояла напротив. Помещице к чаю подавали множество покупных сладостей, как свидетельство особого уважения и одновременно благополучия этого дома (все эти «заедки» стоили недешево по деревенским меркам).

От Спас-Угла до Заозерья было сорок с лишним верст. По пути находилось имение одной из сестер Евграфа Васильевича – Елизаветы Васильевны. У нее была репутация злобной скандалистки, поэтому Ольга Михайловна не стремилась с ней общаться, но однажды решила не тратить деньги на постоялый двор и заехать к родственнице. В «Пошехонской старине» аккуратно зафиксирован размер этой экономии: «Обыкновенно, мы делали привал на постоялом дворе, стоявшем на берегу реки Вопли, наискосок от Овсецова; но матушка, с своей обычной расчетливостью, решила, что чем изъяниться на постоялом дворе, выгоднее будет часа два-три посидеть у сестрицы, которая, конечно, будет рада возобновлению родственных отношений и постарается удоволить дорогую гостью». (О том, как велик был этот изъян, можно судить по следующему расчету: пуд сена лошадям (овес был свой) – 20 коп.; завтрак кучеру и лакею – 30 коп.)самовар и кринка молока – 30 коп. Господа кушали свое, домашнее, и я как сейчас вижу синюю бумагу, в которой была завязана жареная курица, несколько пшеничных колобушек с запеченными яйцами и половина ситного хлеба. Горничная питалась остатками от барской трапезы. За «постоялое» платилось только в ненастье (около 20 коп.); в вёдро же матушка располагалась отдохнуть в огороде. Итого, восемьдесят копеек, и в крайнем случае рубль на ассигнации…».

Дальнейшее Салтыков-Щедрин, по его словам, слегка приукрасил, в том смысле, что эта история случилась не у его тетушки, а у другой помещицы. Когда-то тетушку выдали замуж, а так как о ней ходили нехорошие слухи, мол, незаконного ребенка родила, то жених оказался так себе. Офицер, любитель выпить, а главное – поколотить жену. В итоге она терпела, поскольку деваться было некуда, но, услышав о смерти родственника, сумела получить после него наследство, то самое имение. А вот деньги, скопленные покойным, найти не удалось. И муж, желая выпытать, где они, у его крепостной сожительницы, забил до смерти несчастную. Подобный произвол в Российской империи был все же делом подсудным. В общем, чтобы уберечь барина от Сибири, барыня велела под его именем похоронить скончавшегося в это время крепостного. А мужу – жить под его именем, и уже не по-барски. Конечно, она не преминула отыграться на нем за все побои и обиды. И неустанно попрекала тем, что все вокруг всё знают, а поэтому каждый год чиновникам приходится взятки давать.

Одним из ярких впечатлений детства Миши была первая поездка в Москву к дедушке, который жил в собственном доме на Арбате, в Большом Афанасьевском переулке.

Сохранился календарь, в который по обычаю того времени глава семьи записывал все важные события. О той поездке в Москву в нем говорится: «Августа 21 дня, поутру, в 8-м часу, Ольга Михайловна Салтыкова с детьми своими Дмитрием и Михайлом Салтыковыми выехала из села Спасского, а приехала в Москву в дом батюшки ее Михаила Петровича Забелина августа 23 дни в 9 часов утра, а возвратилась в село Спасское октября 3 дня пополудни 10 часов».

Сам же мальчик Миша, став знаменитым писателем, так будет вспоминать о начале этого путешествия: «Когда меня разбудили, лошади уже были запряжены, и мы тотчас же выехали. Солнце еще не взошло, но в деревне царствовало суетливое движение, в котором преимущественно принимало участие женское население. Свежий, почти холодный воздух, насыщенный гарью и дымом от топящихся печей, насквозь прохватывал меня со сна. На деревенской улице стоял столб пыли от прогонявшегося стада» («Пошехонская старина»). 135 верст пути одолевали на лошадях за два с половиной дня с двумя ночевками. Останавливались на ночлег сначала на деревенском постоялом дворе, а потом при Лавре в Сергиевом Посаде. При этом именно паломнической цели поездка не имела, поскольку в семье не было принято уважение к монастырям и монахам. Матушка считала их бездельниками и, хотя брала с собой мешочек медных денег, старалась класть в качестве пожертвования самые мелкие монетки, да и милостыню особо не раздавать. Тем не менее на службу ходили и даже отдельный молебен в Лавре для себя заказывали.

Удивительно, но при сельском образе жизни в детстве Салтыкова-Щедрина практически не было общения с природой, о чем с такой теплотой вспоминали и писали в своих произведениях многие русские литераторы. Он так все в той же «Пошехонской старине» признавался в этом: «Мне было уже за тридцать лет, когда я прочитал «Детские годы Багрова-внука» и, признаюсь откровенно, прочитал почти с завистью. Правда, что природа, лелеявшая детство Багрова, была богаче и светом, и теплом, и разнообразием содержания, нежели бедная природа нашего серого захолустья, но ведь для того, чтоб и богатая природа осияла душу ребенка своим светом, необходимо, чтоб с самых ранних лет создалось то стихийное общение, которое, захватив человека в колыбели, наполняет все его существо и проходит потом через всю его жизнь… Что касается до нас, то мы знакомились с природой случайно и урывками – только во время переездов на долгих в Москву или из одного имения в другое. Остальное время все кругом нас было темно и безмолвно. Ни о какой охоте никто и понятия не имел, даже ружья, кажется, в целом доме не было. Раза два-три в год матушка позволяла себе нечто вроде partie de plaisir (прим. – пикника) и отправлялась всей семьей в лес по грибы или в соседнюю деревню, где был большой пруд, и происходила ловля карасей.

Караси были диковинные и по вкусу, и по величине, но ловля эта имела характер чисто хозяйственный и с природой не имела ничего общего. А кроме того, мы даже в смысле лакомства чересчур мало пользовались плодами ее, потому что почти все наловленное немедленно солилось, вялилось и сушилось впрок, и потом неизвестно куда исчезало. Затем, ни зверей, ни птиц в живом виде в нашем доме не водилось; вообще, ничего сверхштатного, что потребовало бы лишнего куска на прокорм. И зверей и птиц мы знали только в соленом, вареном и жареном виде. Исключение составлял рыжий Васька-кот, которого, впрочем, очень кстати плохо кормили, чтобы он усерднее ловил мышей. Да еще я помню двух собак, Плутонку и Трезорку, которых держали на цепи около застольной, а в дом не пускали».

При этом даже обычные приметы и суеверия особо не применялись. Как был уверен Салтыков-Щедрин, это потому, что следование им требовало усилий и времени, и отвлечения от трудов или (в случае маменьки) надзора за трудами: «Так что ежели, например, староста докладывал, что хорошо бы с понедельника рожь жать начать, да день-тo тяжелый, то матушка ему неизменно отвечала: «Начинай-ко, начинай! там что будет, а коли, чего доброго, с понедельника рожь сыпаться начнет, так кто нам за убытки заплатит?» Только черта боялись; об нем говорили: «Кто его знает, ни то он есть, ни то его нет – а ну, как есть?!» Да о домовом достоверно знали, что он живет на чердаке. Эти два предрассудка допускались, потому что от них никакое дело не страдало».

В доме не было книг, кроме тех, которые хранил в кабинете отец. Даже басни Крылова юному Мише были неизвестны. Так что развитие фантазии шло в направлении того, что кому из детей достанется в наследство. Учитывая, что у маменьки были любимчики и совсем не любимые дети, это порождало взаимные обиды даже на фоне одних только предположений о будущем. Девочки переживали о приданом, мальчики – о том, что родовое имение точно достанется только одному старшему брату. Еще грезили о достижении чинов. И, с учетом вечной экономии, о том, как досыта и вкусно покушать. Миша бегал к своей крепостной кормилице, чтобы поесть самой простой крестьянской пищи, которой угощала его добрая женщина. Кстати, обычай велел, чтобы ребенка женщины, кормившей грудью барское дитя, отпускали на волю, поэтому обычно в кормилицы брали тех, у кого родилась девочка, чтобы не терять работника.

И мечтой детей было вместо домашних уроков отправиться с матушкой в сад, когда там поспевали фрукты. В имении были отличные оранжереи, там даже персики росли. «Отделив помятые паданцы, Анна Павловна дает один персик Грише, который не ест его, а в один миг всасывает в себя и выплевывает косточку. – Ах, маменька, как вкусно! – восклицает он в упоении, целуя у маменьки ручку, – как эти персики называются?»

Ягоды и фрукты подавали к столу, но основную массу стремились заготовить, хотя бывало и так, что эти заготовки потом портились. Однако слова о том, что надо сначала съесть подгнившие плоды, а хорошие отложить для варенья, звучали в доме постоянно. В «Пошехонской старине» описано, как отец главного героя, который все поручил жене и сердился только в одном случае – если обед не был подан строго в назначенный час, – умиляется при виде собранных персиков и аккуратно берет себе один, подгнивший. Даже экономная супруга начинает убеждать его выбрать получше, но тот непреклонен: хорошие – только для варенья. «…в воротах сада показывается запыхавшаяся девчонка и объявляет, что барин «гневаются», потому что два часа уж пробило, а обед еще не подан. Анна Павловна ускоряет шаг, потому что Василий Порфирыч на этот счет очень пунктуален. Он ест всего один раз в сутки и требует, чтоб обед был подан ровно в два часа. По-настоящему, следовало бы ожидать с его стороны целой бури (так как четверть часа уже перешло за положенный срок), но при виде массы благоухающих плодов сердце старого барина растворяется. Он стоит на балконе и издали крестит приближающуюся процессию; наконец сходит на крыльцо и встречает жену там. Да, это все она завела! Когда он был холостой, у него был крохотный сад, с несколькими десятками ягодных кустов, между которыми были рассажены яблони самых незатейливых сортов. Теперь – «заведение» господ Затрапезных чуть не первое в уезде, и он совершенно законно гордится им. Поэтому он не только не встречает Анну Павловну словами «купчиха», «ведьма», «черт» и проч., но, напротив, ласково крестит ее и прикладывается щекой к ее щеке.

– Этакую ты, матушка, махину набрала! – говорит он, похлопывая себя по ляжкам, – ну, и урожай же нынче! Так и быть, я перед чаем полакомлюсь, и мне уделите персичек… вон хоть этот!

Он выбирает самый помятый персик, из числа паданцев, и бережно кладет его на порожний поддонник. – Да возьми получше персик – убеждает его Анна Павловна, – этот до вчера наполовину сгниет!

– Нет, нет, нет, будет с меня! А ежели и попортится, так я порченое местечко вырежу… Хорошие-то и на варенье пригодятся».

Но вот относительно беззаботное детство закончилось. Для любимого сына Миши наступило время начинать учиться всерьез. Поначалу – дома, как это было принято в благородных семействах.