Карл Никифоров. Портрет Евграфа Васильевича Салтыкова. 1800-е

Церковь Спас-Преображения, в которой крестили Михаила Евграфовича

Неизвестный художник. Михаил Евграфович в раннем детстве. 1820-е

Будущий знаменитый писатель Салтыков-Щедрин появился на свет в январе 1826 года. Только разгромлены декабристы, и вот рождается тот, кому суждено обрести известность в качестве одного из непримиримых критиков крепостного права, помещичьего произвола и других темных сторон тогдашней отечественной жизни.

Но ребенок, конечно, еще ничего не знает об этом. Его рождение и крещение было зафиксировано в метрической книге церкви Преображения села Спас-Угол Калязинского уезда Тверской губернии таким образом: «За 1826 год под № 2, села Спасского, у г. Коллежского советника и Кавалера Евграфа Васильева Салтыкова жена Ольга Михайлова родила сына Михаила января 15, которого молитвовал и крестил того же месяца 17 числа священник Иван Яковлев со причетники; восприемником ему был московский мещанин Дмитрий Михайлов».

Странное название села, где произошло и было задокументировано прибавление в семействе Салтыковых, объясняется тем, что оно находится на стыке нескольких губерний – Тверской, Московской, Ярославской и Владимирской, там, где они углами упираются друг в друга. Сейчас село Спас-Угол относится к Московской области. Это была родовая усадьба семьи Салтыковых, но главный дом не уцелел, он сгорел вскоре после Октябрьской революции. Правда, церковь, когда-то выстроенная на деньги бабушки писателя, сохранилась. На исходе советской эпохи в церкви был открыт музей, посвященный Салтыкову-Щедрину и его роману «Пошехонская старина». Около церкви находится фамильный некрополь, где похоронены бабушка и дедушка, отец и братья Михаила Евграфовича. В 2019 году музей был переведен в новое, специально выстроенное здание.

Местность, окружавшая усадьбу, во времена Российской империи называлась Пошехонье, от названия реки Шехонь (Щексна). Здесь были хорошие пойменные луга, поэтому Пошехонье славилось своим молочным промыслом. Правда, Салтыков-Щедрин, обращаясь к воспоминаниям детства, рассуждает преимущественно о бескрайних окрестных болотах, порождавших летом тучи комаров и других летающих кровопийц. «Равнина, покрытая хвойным лесом и болотами, – таков был общий вид нашего захолустья. Всякий сколько-нибудь предусмотрительный помещик-абориген захватил столько земли, что не в состоянии был ее обработать, несмотря на крайнюю растяжимость крепостного труда. Леса горели, гнили на корню и загромождались валежником и буреломом; болота заражали окрестность миазмами, дороги не просыхали в самые сильные летние жары; деревни ютились около самых помещичьих усадьб, а особняком проскакивали редко на расстоянии пяти-шести верст друг от друга… Но на болота никто еще не простирал алчной руки, и они тянулись без перерыва на многие десятки верст. Зимой по ним пролагали дороги, а летом объезжали, что удлиняло расстояния почти вдвое. А так как, несмотря на объезды, все-таки приходилось захватить хоть краешек болота, то в таких местах настилались бесконечные мостовники, память о которых не изгладилась во мне и доднесь. В самое жаркое лето воздух был насыщен влажными испарениями и наполнен тучами насекомых, которые не давали покою ни людям, ни скотине» (Михаил Салтыков-Щедрин. Пошехонская старина).

«По разным сохранившимся документам известно, что наследственное поместье Салтыковых, или вотчина, – салтыковское дворянское гнездо – образовалось здесь, среди буреломных лесов и невылазной топи, в этой глухомани срединной России, не позже XVI века» (Константин Тюнькин. Салтыков-Щедрин). На этих болотах, в отличие, например, от костромских, практически не происходило знаковых исторических событий. Правда, сам Калязинский уезд мог в этом смысле похвастаться тем, что по нему протекает река Жабня (тогда она впадала в Волгу, а сейчас – в Угличское водохранилище), на берегу которой 28 августа 1609 года случилась битва под Калязином. Тогда русские войска под командованием Михаила Скопина-Шуйского разбили там армию польско-литовских сторонников Лжедмитрия II, возглавляемую гетманом Яном Сапегой. И во время этого сражения часть передового отряда противника была загнана русскими как раз в одно из ближайших болот.

Предки писателя носили фамилию Сатыковы, однако предприняли массу усилий, чтобы зваться Салтыковыми и числиться отпрысками соответствующего боярского рода, что им в итоге и удалось. Дед писателя Василий Богданович Салтыков служил в Петербурге, в чине поручика лейб-гвардии Семеновского полка, принял участие в заговоре против Петра III. Известна «челобитная только что оставленного Петром III семеновского капитан-поручика Василия Салтыкова. Из нее следует, что заранее предупрежденный о «прибытии» Екатерины офицер ночью обходил слободы Измайловского и Семеновского полков – «не учинитца ли где какого препятствия» предстоящей операции (переворот 28.06.1762), – и первым поприветствовал беглую императрицу от имени своего полка» (Курукин И.В. Эпоха «дворских бурь»: Очерки политической истории послепетровской России, 1725–1762 гг.). Василий Богданович был за это награжден новой императрицей Екатериной II и повышен до капитана.

Но вскоре он вышел в отставку, женился на Надежде Ивановне Нечаевой, купеческой дочке (по одним сведениям, из Москвы, но по другим – из Рыбинска), и окончательно поселился в родовом гнезде. В этом браке родилось четыре дочери (Анна, Мария, Александра, Елизавета) и единственный сын Евграф. Именно Евграф Васильевич в будущем станет отцом Михаила Салтыкова-Щедрина.

«Помещичьи усадьбы того времени (я говорю о помещиках средней руки) не отличались ни изяществом, ни удобствами. Обыкновенно они устраивались среди деревни, чтоб было сподручнее наблюдать за крестьянами; сверх того место для постройки выбиралось непременно в лощинке, чтоб было теплее зимой. Дома почти у всех были одного типа: одноэтажные, продолговатые, на манер длинных комодов; ни стены, ни крыши не красились, окна имели старинную форму, при которой нижние рамы поднимались вверх и подпирались подставками. В шести-семи комнатах такого четырехугольника, с колеблющимися полами и нештукатуреными стенами, ютилась дворянская семья, иногда очень многочисленная, с целым штатом дворовых людей, преимущественно девок, и с наезжавшими, от времени до времени, гостями» (Михаил Салтыков-Щедрин. Пошехонская старина).

Эти слова были написаны много позже того, как дед писателя поселился в своей захолустной усадьбе. Но и в начале ХХ века поэт и прозаик Валерий Брюсов будет так же характеризовать традиционную жизнь своих героев из московского купечества в 1860-х годах и их представления о правильном устройстве дома: «искали прежде всего – тепла, потом – покойности и лишь на третьем и не всегда – чистоты». А вот соседи семейства Салтыковых: «Не о красоте, не о комфорте и даже не о просторе тогда думали, а о том, чтоб иметь теплый угол и в нем достаточную степень сытости».

Колоритные зарисовки Брюсова, написавшего повесть «Обручение Даши», опираясь на историю собственной семьи, по сравнению с "Пошехонской стариной". Хотя именно бытовые детали на удивление созвучны. Большая степень витальности объясняется, видимо, тем, что дед Брюсова по отцовской линии был крепостным у помещицы Федосьи Алалыкиной, чьи владения располагались в Костромской губернии, но в 1850-х годах он сумел выкупиться на волю, переехать в Москву и стать процветающим купцом. Налицо и проявление энергии, и восхождение по социальной лестнице. Дворянское сословие, которое так остро и порой беспощадно описывал Салтыков-Щедрин, напротив, стагнирует, а скоро начнет стремительно сходить с исторической сцены.

Салтыковские дворяне из числа ближних и дальних соседей его семьи – такие, как он их потом опишет, – часто демонстрируют жестокость не как вспышки ярости, а как повседневную привычку. И к крепостным, особенно дворовым людям, которые всегда под рукой у господ, и к собственным родственникам, особенно если есть что припомнить и за какие прошлые обиды отомстить. Но нет и тени размаха, хоть слегка способного уравновесить крепостнические безобразия, – лихих подвигов на какой-то из прошлых войн, головокружительных, пусть и скандальных, романов, прекрасных усадебных дворцов и парков.

«Задумавши строиться, ставили продолговатый сруб вроде казарм, разделяли его внутри перегородками на каморки, проконопачивали стены мхом, покрывали тесовой крышей и в этом неприхотливом помещении ютились, как могли. Под влиянием атмосферических изменений сруб рассыхался и темнел, крыша пропускала течь. В окна дуло; сырость проникала беспрепятственно всюду; полы ходили ходуном, потолки покрывались пятнами, и дом, за отсутствием ремонта, врастал в землю и ветшал. На зиму стены окутывали соломой, которую прикрепляли жердями; но это плохо защищало от холода, так что зимой приходилось топить и утром и на ночь» (Михаил Салтыков-Щедрин. Пошехонская старина).

Вместо парка была в лучшем случае роща недалеко от дома, иногда с парой расчищенных просек, призванных изображать аллеи, а перед домом – несколько клумб со скудным набором неприхотливых растений, которые и в наши дни растут у самых равнодушных по цветочной части дачников: «барская спесь» (иначе зорька, а по науке лихнис), «царские кудри» – полудикая живучая лилия с небольшими лиловыми цветками. «О парках и садах не было и в помине; впереди дома раскидывался крохотный палисадник, обсаженный стрижеными акациями и наполненный, по части цветов, барскою спесью, царскими кудрями и буро-желтыми бураками. Сбоку, поближе к скотным дворам, выкапывался небольшой пруд, который служил скотским водопоем и поражал своей неопрятностью и вонью. Сзади дома устраивался незатейливый огород с ягодными кустами и наиболее ценными овощами: репой, русскими бобами, сахарным горохом и проч., которые, еще на моей памяти, подавались в небогатых домах после обеда в виде десерта» (Михаил Салтыков-Щедрин. Пошехонская старина).

Зимой соседи, особенно те, что с дочерями на выданье, старались выехать в Москву, чтобы найти для девушек женихов получше. Везло не всем, неудачницам приходилось возвращаться и радоваться, если хоть из соседей кто-то посватается. Вспоминаются безжалостные строки одного из предтеч Салтыкова-Щедрина, литературного критика «неистового» Виссариона Белинского о провинциальных дворянских девицах: «Дома ходит она неряхою, с непричесанною головою, в запачканном, узеньком и коротком платьишке линючего ситца, в стоптанных башмаках, в грязных, спустившихся чулках: в деревне ведь кто же нас видит, кроме дворни, – а для нее стоит ли рядиться? Но лишь вдоль дороги завиделся экипаж, обещающий неожиданных гостей, – наша невеста подымает руки и долго держит их над головою, крича впопыхах: гости едут, гости едут! От этого руки из красных делаются белыми: затея сельской остроты! Затем весь дом в смятении: маменька и дочка умываются, причесываются, обуваются и на грязное белье надевают шерстяные или шелковые платья, пять лет тому назад сшитые. О чистоте белья заботиться смешно: ведь белье под платьем, и его никто не видит, а рядиться – известное дело – надо для других, а не для себя».

Но в глуши Калязинского уезда усадьбы и владения были настолько маленькими, что в гости там не ездили, а ходили пешком буквально через дорогу. «Во все стороны от нашей усадьбы было разбросано достаточное количество дворянских гнезд, и в некоторых из них, отдельными подгнездками, ютилось по нескольку помещичьих семей. Это были семьи по преимуществу захудалые, и потому около них замечалось особенное крепостное оживление. Часто четыре-пять мелкопоместных усадьб стояли обок или через дорогу; поэтому круговое посещение соседей соседями вошло почти в ежедневный обиход. Появилось раздолье, хлебосольство, веселая жизнь. Каждый день где-нибудь гости, а где гости – там вино, песни, угощенье. На все это требовались ежели не деньги, то даровой припас. Поэтому, ради удовлетворения целям раздолья, неустанно выжимался последний мужицкий сок, и мужики, разумеется, не сидели сложа руки, а кишели как муравьи в окрестных полях» (Михаил Салтыков-Щедрин. Пошехонская старина).

Охотой баловались многие, даже псарни держали, но всё из-за того же, что усадьбы теснились друг к другу, а поля часто шли чересполосицей, эта забава регулярно оборачивалась скандалом между соседями. Традиционная тема обличительной литературы – разгульная барская охота и потоптанные крестьянские поля – оборачивалась нелепостью, крошечные полюшки помещики постоянно топтали друг другу.

Чересполосица была такой, что владения походили на лоскутное одеяло. Салтыков-Щедрин описывает большое село с деревнями, купленное его матерью, уточняя, что она купила поначалу только часть. Когда-то имение было поделено между несколькими наследниками, потом части дарились, перепродавались и прочее… У села в тот момент было минимум три владельца. И они периодически по новой делили между собой поля, прочие угодья и крестьян. Каждый хотел себе побольше крестьян зажиточных, разобравшись с ними, начинали делить середняков и в последнюю очередь бедных. Та же история происходила и с землей. «Были местности, где в одном селе скучивалось до пяти-шести господских усадеб, и вследствие этого существовала бестолковейшая чересполосица. Но споры между совладельцами возникали редко. Во-первых, всякий отлично знал свой клочок, а во-вторых, опыт доказывал, что ссоры между такими близкими соседями невыгодны: порождают бесконечные дрязги и мешают общежитию. А так как последнее составляло единственный ресурс, который сколько-нибудь смягчал скуку, неразлучную с безвыездным житьем в захолустье, то благоразумное большинство предпочитало смотреть сквозь пальцы на земельную неурядицу, лишь бы не ссориться. Поэтому и вопрос о размежевании чересполосных владений, несмотря на настояния начальства, оставался нетронутым: все знали, что как только приступлено будет к его практическому осуществлению – общей свалки не миновать» (Михаил Салтыков-Щедрин. Пошехонская старина).

Но потом находился кто-то жадный, нахальный или просто любитель сутяжничества. Он начинал разборки, где чье, и вскоре кипела вся округа. «Спор о клочке в несколько десятков квадратных сажен переходил в личную ссору, а наконец и в открытую вражду. Вражда обострялась, делалась неумолимою. Бывали случаи, что соседи-односельцы, все поголовно, не только не посещали друг друга, но избегали встреч на улице и даже в церкви устраивали взаимные скандалы» (Михаил Салтыков-Щедрин. Пошехонская старина).

На ружейную охоту тамошние дворяне не ходили. Был во времена детства будущего сатирика только один крестьянин, который стрелял уток и снабжал ими всю округу. Но утка – это же не барская дичь, как традиционно считалось…

Оказалась в окрестностях Малиновца (не совсем вымышленного, деревня с таким названием находилась недалеко от Спас-Угла) только одна помещичья усадьба, похожая на то, что воображает современный читатель при этих словах. «Она стояла на высоком берегу реки Перлы, и из большого каменного господского дома, утопавшего в зелени обширного парка, открывался единственный в нашем захолустье красивый вид на поёмные луга и на дальние села. Владелец этой усадьбы (называлась она, как и следует, «Отрадой») был выродившийся и совсем расслабленный представитель старинного барского рода… Об отраднинских цветниках, оранжереях и прочей роскоши ходили между обитателями нашего захолустья почти фантастические рассказы. Были там пруды с каскадами, гротами и чугунными мостами, были беседки с гипсовыми статуями, был конский завод с манежем и обширным обгороженным кругом, на котором происходили скачки и бега, был свой театр, оркестр, певчие» (Михаил Салтыков-Щедрин. Пошехонская старина).

Хозяин «Отрады» женился на какой-то ничем не знаменитой актрисе – вроде бы француженке по имени Селина, хотя в то время чуть не все актрисы и модистки были с иностранными именами, даже если на самом деле происходили из самых что ни на есть отечественных краев. Но как бы то ни было жили они хорошо и мирно. После кончины мужа бывшая актриса унаследовала имение и продолжила свою мирную жизнь. Завела то ли нового мужа, то ли любовника, с которым и жила постоянно. Любила изысканно покушать. При этом пользовалась уважением и даже любовью крестьян, поскольку считалось, что живет эта пара действительно «по-дворянски». А что это значило в их понимании? «Не шильничали, сами по грибы в лес не ходили, а другим собирать в своих лесах не препятствовали. И на деньги были чивы, за все платили без торга; принесут им лукошко ягод или грибов, спросят двугривенный – слова не скажут, отдадут, точно двугривенный и не деньги. А девке так и ленту, сверх того, подарят. И когда объявлено было крестьянское освобождение, то и с уставной грамотой Селина первая в уезде покончила, без жалоб, без гвалта, без судоговорения: что следует, отдала, да и себя не обидела. Дворовых тоже не забыла: молодых распустила, не выжидая срока, старикам – выстроила избы, отвела огороды и назначила пенсию» (Михаил Салтыков-Щедрин. Пошехонская старина).

Вот человеческое отношение к крестьянам в той округе точно было редкостью, Салтыков-Щедрин от всей негодующей души подробно описывал всевозможные, в большинстве случаев откровенно отвратительные «мистерии крепостного права», указывая, что мелкопоместные господа, будучи сами невеликого достатка, именно поэтому пытались выжать из подневольных людей все соки. У помещиков могло и чая не водиться, и денег едва-едва: «Ограничивались исключительно своим, некупленным. Денежных издержек требовала только одежда, водка и в редких случаях бакалейные товары. В некоторых помещичьих семьях (даже не из самых бедных) и чай пили только по большим праздникам, а о виноградном вине совсем было не слышно» (Михаил Салтыков-Щедрин. Пошехонская старина). Но именно у таких крестьяне трудились на барщине всю неделю без отдыха (хотя барщину ограничил тремя днями в неделю еще император Павел I), а ночью им приходилось обрабатывать свой надел. По словам писателя, крестьяне мелкопоместных господ всегда выделялись худобой, замученным видом и робостью.

Причем никаких новшеств, позволяющих снимать урожаи побольше, у таких помещиков чаще всего не водилось. Не было даже истовой страсти к хозяйству как к собственному делу. Хозяйствовали по старинке, как заведено, лишь бы хватало пропитания и были основания ощущать себя господами. И многочисленные примеры жестокости были часто порождены именно этой жаждой приподняться, ощутить себя выше подневольных людей. Впрочем, и на себе подобных помещики, которые могли похвастаться хоть немного большим достатком, чем другие, по обычаю Пошехонья смотрели откровенно свысока и не упускали случая подчеркнуть это неравенство.

В таком окружении появился на свет Михаил Евграфович Салтыков, пока еще не Щедрин, и прошли его ранние годы.