В журнале «Вопросы литературы» (1989 год) были помещены воспоминания Сергея Александровича Макашина, известного советского литературоведа, «Изучая Щедрина (Из воспоминаний)». Как писал сам автор, «итоговыми результатами моих щедриноведческих занятий стали: полное комментированное Собрание сочинений и писем Щедрина в 20-ти томах, подготовленное при моем участии в качестве главного редактора, двухтомное издание впервые собранных воспоминаний и других свидетельств современников о писателе и его биография в четырех томах. Первый из них вышел в 1949 году, второй – в 1972, третий – в 1984, четвертый написан и должен появиться в текущем 1989 году».
В этих воспоминаниях он рассказывал, как в 1926 году (когда он был студентом и ему исполнилось всего двадцать лет) ему сообщили, что в Москву приехал сын Салтыкова, Константин Михайлович, что остановился он в гостинице «Националь», и предложили с ним встретиться.
«На следующий же день, получив по телефону согласие на встречу, я был в «Национале». Когда я вошел в номер, с кресла с трудом поднялся, как мне показалось, болезненный, даже дряхлый по виду человек, почти старик. Это и был сын писателя Константин Михайлович, которому, однако, исполнилось тогда всего 54 года (родился в 1872 году). Как оказалось, приехал он в Москву с наивным намерением встретиться со Сталиным, чтобы поблагодарить его за те блага, которые получил от правительства: квартиру в Ленинграде, кажется, также дачу и повышенную пенсию. К Сталину, конечно, он не попал, но послал ему благодарственное письмо. Он мне показал копию. Оно было подписано довольно странно: «Константин Щедрин» с пояснением в скобках: «(Салтыков)». Память и вообще вся психика Константина Михайловича одряхлели так же, как и его физика. Ничего сколько-нибудь значительного и нового о жизни своего великого родителя сверх того, что было сообщено в его мемуарной книжке 1923 года «Интимный Щедрин», я не узнал (если не считать разного рода бытовых мелочей), и в разговоре нашем, в котором приняла участие и жена Константина Михайловича, много моложе его, он никак не мог сосредоточиться собственно на воспоминаниях о своем отце. Он больше всего говорил о своей обиде на тех, кто «порочил» его мемуарную книжку «Интимный Щедрин».
В первую очередь это были жалобы на Н. Мещерякова – автора предисловия к книжке. И нужно признать, что во многом это были справедливые жалобы. Мещеряков не знал биографии Салтыкова и с позиций господствовавшего тогда вульгарного социологизма оценивал те направления русской общественной мысли, которые не входили в русло последовательного демократизма. Он, в частности, резко обрушился на то место в «Интимном Щедрине», где говорилось о встречах Щедрина с министром внутренних дел Лорис-Меликовым. Сейчас документально установлено, что Лорис-Меликов в период своих конституционных начинаний, после гибели Александра II (период так называемой «диктатуры сердца»), действительно интересовался Щедриным как знатоком русской общественной жизни и встречался с ним. Это сообщение вызвало такую оценку в предисловии Мещерякова: «Посмотрите, какая гниль таилась даже в лучших представителях русского либерализма». Таким образом, «дегтем» вульгарного историзма и социологизма были вымазаны и Щедрин, превращенный из глубокого искреннего демократа в либерала, да еще «гнилого», и весь русский либерализм, а также один из наиболее прогрессивных представителей высшей администрации самодержавия Лорис-Меликов. Дошли до Константина Михайловича и грубые слова Демьяна Бедного об «Интимном Щедрине»: «Воспоминания сына об отце или дурака об умном».
Еще гневался Константин Михайлович – и также основательно – на свою сестру, Елизавету Михайловну, за то, что при отъезде, в августе 1917 года, из Петрограда за границу, с детьми и мужем-итальянцем, маркизом Де Пассано, она по существу оставила на произвол судьбы свою квартиру на Миллионной (теперь это улица Степана Халтурина). А в ней хранилась часть архива Салтыкова и одна из комнат была мемориальной – в ней находились мебель, предметы обихода, портреты из салтыковской квартиры на Литейной, в том числе из кабинета писателя.
Далее, однако, Константин Михайлович сообщил, что в начале 20-х годов он получил из Парижа два письма от сестры и что в них содержались сведения, что при отъезде она все-таки «кое-что» взяла с собой из рукописей, вещей и портретов отца. К сожалению, ослабевшая память Константина Михайловича не сохранила никаких конкретных сведений, письма же сестры он утерял…
Встреча в 1926 году с Константином Михайловичем оставила во мне тяжелое впечатление. Суровый Салтыков страстно и нежно любил сына. Он возлагал на него определенные надежды, выраженные в известных словах предсмертного письма к нему: «Паче всего люби родную литературу и звание литератора предпочитай всякому другому». Надеждам этим не дано было осуществиться. Для «звания литератора» у Константина Михайловича не было данных. Выше мелких журнальных статеек и мемуарных очерков об отце он не поднялся, хотя и за эти последние нужно быть благодарными ему. Не оказалось у него таланта и для какой-либо другой сферы деятельности. Большую часть своей тусклой жизни он провел на средних должностях чиновничьей службы в Пензе, где когда-то служил и его отец. В том, что Константин Михайлович рассказывал мне в течение довольно длительной беседы, трудно было уловить, хотя бы в отдельных элементах, глубину понимания личности и творчества Салтыкова. Память мемуариста сохранила воспоминания лишь о бытовой оболочке великой жизни. Воистину природа иногда отдыхает на детях гениальных людей».
Далее в воспоминаниях рассказывается о переписке автора с внуком Салтыкова, Андреем Де Пассано, сыном дочери писателя, Елизаветы Михайловны: ««Наш отъезд из Петрограда – через Сибирь, Японию, США во Францию произошел так поспешно, а с другой стороны – оптимизм и надежда на скорое возвращение так глубоко укоренились в сознании моей матери, что все наиболее важные бумаги моего деда были оставлены на Миллионной, д. 23, кв. 17, где, полагаю, советская власть их обнаружила. С собой были взяты немногие бумаги и кое-какие семейные реликвии». Далее Андрей Де Пассано сообщал о судьбе Елизаветы Михайловны. «Моя мать, – писал он, – умерла в Париже, в октябре 1927 года. Ее прах находится в колумбарии Пер-Лашез, направо от входа. После смерти матери мой отец сошелся с мадемуазель Ивонн (фамилию не помню) и перед смертью в 1931 г. узаконил этот брак. По понятным причинам я не жил вместе с отцом. Когда отец скончался, эта юная особа тотчас опустошила всю квартиру. Между тем там среди предметов, относящихся к 64-летнему периоду существования семьи, находились рукописи, письма и фотографии моего деда. Одна из них большая, в серебряной раме, с дарственной надписью моей маме. Находились там и некоторые вещи старого семейного происхождения, в том числе из личного обихода деда. Все было мигом унесено, и я не мог ничего уже достать обратно. Эта особа – г-жа Ивонна Ланн – в настоящее время живет на улице 23 F. Jamin. От моего отца у нее две дочери – Роксана и Регина. Может быть, Вам удастся войти с ней в контакт и что-нибудь получить от нее за деньги, так как при характере и низком уровне упомянутой особы не приходится рассчитывать на добровольный дар». В заключение Андрей Де Пассано обещал извлечь из писем матери дополнительные сведения и сообщить их. Получив эти сведения и адрес Андрея Де Пассано, я написал ему письмо с рядом вопросов. Ответа не последовало. По-видимому, еще до получения письма Андрей Де Пассано умер, о чем я узнал через МИД СССР от нашего посольства в Мехико».
Также из воспоминаний можно узнать о поисках написанной в годы вятской ссылки Салтыковым для юных сестер-близнецов Анны и Елизаветы Болтиных, одна из которых затем стала его женой, «Краткой истории России». Константин Михайлович утверждал, что эта рукопись была у его матери, Елизаветы Михайловны. Были и очевидцы, которые ее видели в парижской квартире. Но потом след оборвался.
Николай Васильевич Яковлев, литературовед и критик, большая часть исследований которого была посвящена творчеству Салтыкова-Щедрина, вспоминал (по словам Сергея Александровича Макашина), как он побывал в 1920 году в покинутой квартире Де Пассано, в которой обитали случайно попавшие в нее малокультурные люди, и поэтому часть рукописей Салтыкова пошла на растопку печек-«буржуек», а другие были закинуты в один из нежилых углов огромной квартиры, где на них валилась с потолка штукатурка и лилась вода. Но следующие жильцы были более культурными, и Яковлеву удалось найденные бумаги Салтыкова, а также семейные портреты и некоторые предметы обстановки передать на хранение в Пушкинский Дом.
СПЕЦЗАПИСКА ОГПУ «ОБ ОТКЛИКАХ ПИСАТЕЛЕЙ
НА ПОМОЩЬ, ОКАЗАННУЮ ПРАВИТЕЛЬСТВОМ
СЫНУ ПИСАТЕЛЯ М.Е. САЛТЫКОВА-ЩЕДРИНА»
В ленинградских писательских кругах с необычайной быстротой распространились и в течение долгого времени обсуждались и комментировались сведения о помощи, оказанной советским правительством сыну писателя Салтыкова-Щедрина. История с этой помощью настолько заинтересовала писательские круги, что на некоторое время отодвинула все иные злободневные для литературной среды вопросы, став в полном смысле слова сенсацией дня. История с помощью передавалась всякий раз в одном и том же варианте, лишь с незначительными отклонениями в деталях, причем отдельные писатели, желая наиболее точно выяснить обстоятельства дела, перепроверяли переданное им сообщение у самого Салтыкова.
Факт помощи сыну Салтыкова-Щедрина в массе писателей-попутчиков комментировался весьма сочувственно, причем этот факт неизменно связывался с вопросом об отношении партии к интеллигенции. Оказывалось, что этот факт сам по себе лишний раз показывает изменение политики к интеллигенции в сторону наибольшего смягчения.
Попутчик Козаков высказался по этому поводу следующим образом:
«Теперь уже становится общеизвестно, что такие истории, как с Салтыковым или несколько ранее с Булгаковым, – факты далеко не случайного порядка и имеют место в связи с признанием Сталиным за старой интеллигенцией большого значения в культурной жизни страны. И, хотя Сталину приходится преодолевать недружелюбное отношение к интеллигенции многих членов ЦК, сохранивших еще старую закваску, Сталин проводит свою линию упрямо и решительно».
Писатель А.Н. Толстой говорит:
«Я восхищен Сталиным и все больше проникаюсь к нему чувством огромного уважения. Мои личные беседы со Сталиным убедили меня в том, что это человек исключительно прямолинейный. Иные недоверчивые хлюсты пытаются представить историю с Салтыковым как очередной подвох большевиков. Но ведь здесь-то уже никак нельзя думать о специально продуманном подкупе кого-то. Салтыков – ни на что не годная развалина, и помощь ему единственно может быть объяснена тем, что в Советской России заботливо относятся к памяти и заслугам великих людей».
Литературный критик Медведев:
«Подобные истории с Салтыковым факты выдают, как это и ни странно может показаться на первый взгляд, вторую сущность Сталина, прежде всего, решительнейшего и сурового политика: сущность его, как большого либерала и мецената в самом лучшем смысле этого слова. Каждый день мы слышим то о беседе Сталина с писателями, то о какой-нибудь помощи, оказанной по его указанию кому-либо из массы литераторов. Литература и писатели имеют в лице Сталина большого друга».
Одновременно с выявлением характера широкого обмена мнений в связи с помощью Салтыкову выяснилось, что отдельные литераторы, отмечая необычайный эффект имевших место тех или иных обращений писателей с просьбами к т. Сталину (отъезд Замятина за границу, история с Булгаковым и т. д.), сами намереваются обратиться к последнему с некоторыми прошениями. Литераторы Эйхенбаум, Н. Радлов, Зощенко предполагают обратиться персонально к т. Сталину за разрешением выехать за границу.
Детский писатель К. Чуковский, которого, в связи со статьями Крупской, более не печатают, – за разрешением печататься, писатель Тынянов – с просьбой повлиять на критику с тем, чтобы последняя прекратила бы травлю его и т. д.
В связи с отмеченными разговорами передавалась, между прочим, версия, что писатель Пильняк письмом к т. Сталину добился прекращения начатой против него травли и напечатания в центральном о[ргане] «Правде» извинительного письма, а также разрешения на новую поездку за границу.
В кругах правых писателей, в частности, в салоне Иванова-Разумника, сообщение об оказании помощи сыну писателя Салтыкова-Щедрина было встречено с чувством большого недоверия и весьма злобно комментировалось.
Иванов-Разумник, Шишков и Петров-Водкин высказали по этому поводу следующую точку зрения:
«Во всех этих историях звучат какие-то мотивы восточной деспотии. Необходимо сопоставить со всеми этими историями то страшное значение и силу, которые имеют каждое высказанное Сталиным слово, что делает его власть значительно более мощной, чем власть даже самого неограниченного восточного деспота, ибо там власть материальная, физическая, а здесь сверх того и власть над умами, над малейшим проявлением свободной мысли. В связи с этим приобретают особый характерный исторический смысл все эти разговоры о сказочных превращениях в судьбах отдельных людей под влиянием одного слова вождя».
(Оперуполномоченный [4 Отделения] СПО Коган А.П. РФ. Ф. 3. On. 34. Д. 186. Л. 213–215. Подлинник. Машинопись)