Елизавета Аполлоновна Болтина – жена писателя. 1850-е

Дом в Вятке на Вознесенской улице, в котором Салтыков-Щедрин проживал во время ссылки. 1900-е

Здание губернских присутственных мест, в котором работал Салтыков-Щедрин в период вятской ссылки. 1900-е

Михаил Салтыков-Щедрин. 1850-е

Итак, в наказание за вольнодумие и публикацию своих произведений без дозволения начальства 28 апреля 1848 года Михаил Салтыков был выслан в Вятку. «За какие-нибудь две-три недели до водворения в Вятку он и предполагать не мог, что его ждет тягостная участь провинциального чиновника, в особенности тягостная своей неожиданностью, «волшебством» и отсутствием всяких надежд, – он, молодой мыслитель и художник, полный радостных упований, окруженный кипучей деятельной жизнью столичного города, постоянный посетитель петербургских театров, к тому же, хотя и всего лишь титулярный советник, все же чиновник привилегированной канцелярии Военного министерства, возглавлявшегося князем А.И. Чернышёвым – ближайшим другом, советником и сотрудником императора Николая. Но тем ужаснее и беспощаднее был гнев всесильного министра и самого царя… Одному из Мичулиных – Мичулину возомнившему и возроптавшему – было немедленно указано его истинное место, и оно оказалось сначала на петербургской гауптвахте, а потом – в далеком губернском городе» (Константин Тюнькин. Салтыков-Щедрин).

В обоснование таких мер были названы идеи европейских революций, прежде всего французской – той, что привела к созданию Второй республики, президентом которой стал племянник Наполеона. «…Поступивший из Императорского Александровского лицея в 1844 году в канцелярию военного министерства и служащий в оной помощником секретаря титулярный советник Салтыков, в противность существующих узаконений, позволил себе помещать в периодических изданиях литературные свои произведения без дозволения и ведома начальства, в том числе и две повести под заглавием «Противоречие» и «Запутанное дело». По рассмотрении оказалось, что как самое содержание, так и все изложение сих повестей обнаруживают вредный образ мыслей и пагубное стремление к распространению идей, потрясших уже всю Западную Европу и ниспровергших власти и общественное спокойствие. По всеподданнейшему докладу моему, Государь Император, снисходя к молодости Салтыкова, Высочайше повелеть соизволил уволить его от службы по канцелярии военного министерства и немедленно отправить на служение тем же чином в Вятку, передав особому надзору тамошнего начальника губернии, с тем чтобы губернатор о направлении его образа мыслей и поведении постоянно доносил Государю Императору… Салтыков 26 сего апреля отослан к с. – петербургскому коменданту для содержания на гауптвахте, впредь до отправления его из С.-Петербурга» (из отношения военного министра кн. Чернышева главноуправляющему III отделением гр. А.Ф. Орлову. 27 апреля 1848 года).

Так что писатель первоначально попал на гауптвахту, откуда его и отправили к месту назначения в сопровождении жандармов. Он перед тем написал прошение, чтобы ему разрешили нормально собрать вещи и попрощаться с родными, но бюрократическое путешествие этой бумаги оказалось слишком долгим. «…Если Государю Императору угодно было взыскать меня Своею немилостью, мне не остается ничего более, как принять с должным смирением наказание, меня постигшее. Я могу только будущею моею жизнью доказать, сколь велико мое рвение к престолу и отечеству. Об одном осмеливаюсь просить ваше превосходительство – о том, дабы за сутки до отправления моего на место нового назначения позволено было мне отлучиться с гауптвахты на честное слово, как для прощания с родственниками, так и для устройства своих сборов в столь дальний путь и на неопределенное время» (из прошения Михаила Салтыкова начальнику канцелярии военного министерства генерал-адъютанту Н.Н. Анненкову. 28 апреля 1848 года).

Но в самой Вятке Салтыкова встретили доброжелательно. Он получил время для лечения, поскольку здоровье его было расстроено после внезапного заключения на гауптвахту и тяжелой дороги. Настроение у него было совсем невеселое – молодой человек, любитель театра и литературных бесед, вдруг оказался за полторы тысячи верст от столицы в унылом и безрадостном, как ему казалось, городишке. Он напишет родным на протяжении ближайших лет немало горьких слов об этом медвежьем угле, где даже нормально поговорить не с кем и посмотреть не на что.

О Вятке в то самое время были написаны и откровенно восторженные слова: «Город стоит как бы в обширном блюде, куда ни поглядишь из него, всюду представляется кайма гор, то покрытых перелесками, пажитями и селениями, то увенчанных белеющими божьими храмами… Внутренность города чиста и опрятна. Хотя нити улиц проложены по неровной почве, по скатистым холмам и углублениям среди них, но разрыв улиц и тем глубоким оврагом, который рассекает город пополам, не мешает их прямизне и стройности. По обеим сторонам улиц то спускается, то вверх подъемлется широкая лента дощатого тротуара, доставляющего жителям величайшее удобство во всякое время года, а особенно в грязную пору, в которую пешеходство предпочитается самой езде в экипажах потому, что, проходя по тротуару, не замараешь ни сапога, ни башмака, тогда как на дрожках и линейке забрызжет грязью. От этого-то происходит здесь противу других городов контраст, что по городу Вятке ездят больше в ясную погоду, а пешком ходят в распутицу. Сверх казенных громадных каменных зданий, могущих с честью стоять в ряду первоклассных столичных улиц, как-то: зданий присутственных мест, удельной конторы, гимназии, духовного и канцелярского училищ, а также зданий, занимаемых начальником губернии и кафедральным духовенством, немало есть и частных каменных домов, которые украсили бы собой любой губернский город… Здесь вовсе нет сжатых, сомкнутых домов, дом от дома на значительном пространстве, занятом или садиком, или палисадником, или же огородною зеленью. Так привольно и просторно житье-бытье в Вятке… С этим простором и привольем соединяется много и других интересов, например, безопасность от пожаров, чистота воздуха и усладительное для глаз в летнюю пору разнообразие… Кто бы не имел серьезных занятий или кто устал от них, тому есть чем и развлечься здесь. Кроме общественного собрания есть у нас и публичная библиотека и кондитерская в услаждение души и плоти. Сверх придомовных, как выше мы сказали, садов есть два общественных сада, нередко оглашаемые музыкой и песнями и расцвечаемые иногда разноцветными огнями. По временам тешат нас заезжие русские актеры и фокусники и иностранные волтижёры и виртуозы. Отсутствие же их заменяется живыми картинами, представляемыми избранным кружком местного общества, из коего также формируется прекрасная кавалькада для загородных летних прогулок…» (впервые опубликовано в газете «Вятские губернские ведомости», № 36 за 1848 г.)

Автором этого панегирика городу Вятке был Яков Никитич Астафьев, статский советник, занимавший в тот момент должность старшего советника губернского правления. Возможно, именно его впоследствии в «Губернских очерках» Салтыков-Щедрин изобразил под именем Якова Астафиевича, хотя этот персонаж всячески подчеркивает, что он «человек не общественный, дикий, словесности не имею», а у Якова Никитича, судя по процитированному выше эссе, со словесностью полный порядок, красота слога (как минимум, на том уровне, как это могло пониматься тогда в славном городе Вятке) прямо плещет через край. Кстати, здание той самой библиотеки уцелело до наших дней.

Губернатором в Вятке тогда служил Аким Иванович Середа, человек добродушный, трудолюбивый и, что казалось удивительным на фоне тогдашней коррупции, чуждый лихоимства. О нем говорили, что однажды Аким Иванович выгнал взашей местного богача-откупщика, явившегося с подношением – позолоченным блюдом, на котором лежали пачки ассигнаций общей суммой двадцать пять тысяч рублей.

При этом работать губернатор был готов ночи напролет, так что о его светящемся до утра окне ходили по городу легенды вроде тех, которые после революции будут повествовать о подобном кремлевском окошке. Поэт А.Н. Плещеев из кружка Петрашевского написал о нем – «великий труженик на общее дело». Кроме того, за несколько лет до связанных с Салтыковым событий Аким Иванович особо просил министра внутренних дел продолжать использовать подведомственную ему губернию и ее главный город как место политической ссылки. Обосновывал он это тем, что «образованность и добропорядочность жизни политических ссыльных могут приносить некоторую пользу, в то время как вредные политические мнения их по свойству вятских жителей не могут быть распространены между ними». Попросту говоря, люди умные и приличные нужны, а если у них вдруг идеи какие-то не такие, то у местных обывателей ума не хватит их воспринять.

Салтыков тоже со временем проникнется теплыми чувствами и благодарностью к Акиму Ивановичу. «Я сделался вполне деловым человеком, и едва ли в целой губернии найдется другой чиновник, которого служебная деятельность была бы для нее полезнее. Это я говорю по совести и без хвастовства, и всем этим я вполне обязан Середе, который поселил во мне ту живую заботливость, то постоянное беспокойство о делах службы, которое ставит их для меня гораздо выше моих собственных» (из письма Михаила Салтыкова брату Дмитрию в марте 1852 года).

В общем, Аким Иванович поручил врачу, заведовавшему местной больницей, позаботиться о лечении новоприбывшего. А потом, 3 июля того же года, Михаил Салтыков был назначен на должность канцелярского чиновника при Вятском губернском правлении. Особой радости он не испытывал – работа рутинная, ежедневная, товарищи по службе не вызывали у него приязни. Впоследствии он все впечатления вложит в произведение, которое наконец-то принесет ему настоящую литературную славу. «Как кончится день, в глазах рябит, грудь ломит, голова идет кругом – ну, и выходишь из присутствия, словно пьяный шатаешься. Летом всего тяжелее бывает. Иной раз сходил бы за город, посмотрел бы, что такая за зелень в лугах называется, грудь хоть бы расшатал на вольном воздухе – и вот нет да и нет!…Или вот возвращаешься ночью домой из присутствия речным берегом, а на той стороне туманы стелются, огоньки горят, паром по реке бежит, сонная рыба в воде заполощется, и все так звонко и чутко отдается в воздухе, – ну и остановишься тут с бумагами на бережку, и самому тебе куда-то шибко хочется» (Михаил Салтыков-Щедрин. Губернские очерки).

Возможно, Аким Иванович Середа догадывался, что молодому опальному чиновнику не слишком легко приходится рядовым исполнителем в присутствии. Как бы то ни было, уже в ноябре Салтыков стал старшим чиновником по особым поручениям при губернаторе. Дальше он был заведующим губернаторской канцелярией и советником губернского правления. Несколько раз он просил своих родных похлопотать за него перед государем. Но на двух прошениях с разницей примерно в год Николай I ставил одну и ту же резолюцию: «Рано». «Не надеясь уже на успех новых ходатайств, после второго императорского окрика «рано», недовольная нежеланием сына жениться по ее выбору на богатой помещичьей дочке, Ольга Михайловна шлет в Вятку грозное письмо: раздраженно и сердито она прямо пишет, что ей уже тягостно продолжать бесплодные попытки, да к тому же угрожает лишить сына денежной помощи, оставив на советницком жалованье. «Неужели мое дело так безнадежно?» – с тревогой спрашивает Салтыков брата. «Бросили меня все, и знакомые и родные…» – горько жалуется он в другом письме, но тут же прибавляет гневно: родители «думают, что я как советник должен иметь посторонние доходы; если это так, то они ошибаются, потому что никогда рука моя не осквернится взяточничеством» (22 января). А еще через неделю: «…я так сделался ко всему равнодушен, что меня интересует только одно: быть в Петербурге». Маменька и брат Дмитрий никак не хотят и не могут понять эту неутолимую тоску по Петербургу, эту жажду освобождения из Вятки: ведь он не просто какой-то ссыльный, а советник, а о такой карьере даже в Петербурге можно было только мечтать» (Константин Тюнькин. Салтыков-Щедрин).

В чем же было своеобразие Вятской губернии? В ней, как и в окрестных местах, было очень мало помещичьего землевладения, а из-за этого имелось мало как потомственного дворянства, так и самой дворянской интеллигенции, которая была неравнодушна к культуре и культурным забавам. Находившиеся на территории губернии большие лесные и земельные богатства принадлежали государству, которое ими полностью распоряжалось… В лице местных чиновников, игравших здесь огромную роль и успешно наживавших личное состояние на этой роли. С этим и пришлось вплотную столкнуться Салтыкову.

Как выяснилось, в том, что ему поручил губернатор, то есть в служебной деятельности чиновника особых поручений, не было четко указанных рамок деятельности. И поэтому первое время Салтыкову приходилось заниматься хлопотными, но не слишком важными, мелкими следственными делами, среди которых были такие: «о злоупотреблениях в вятской городской полиции по заготовлению арестантской одежды», «о злостной утрате в уездном суде дела о раскольничьем браке» и тому подобные.

Надо отметить, что это были не расследования (и тем более погони, засады), а канцелярская работа: постоянная переписка и письменные выяснения различных обстоятельств, к примеру – выяснение, куда же «утратилось» злополучное дело о раскольничьем браке и кто же «употребил» суммы, предназначенные для заготовления арестантской одежды.

Салтыкову ежедневно приходилось разбирать сотни бумаг, прошений, резолюций, служебной переписки с указующими распоряжениями губернатора и вице-губернатора. Нужно было вникнуть в смысл (которого порой не было!) множества этих документов и для решения этих дел потребовать от тех, кто предоставил исходные документы, уточнений, необходимых справок и разъяснений, составление «предписаний» и «напоминаний». Это требовало от Салтыкова постоянной погруженности в работу и ежедневного контроля над непрекращающимся потоком служебной корреспонденции…

Среди прочих дел Салтыкову по службе было поручено составление «инвентарей» недвижимых имуществ городов Вятской губернии. Возможно, это поручение, связанное с хозяйственной частью и по сути – контролем городских денежных средств, было специально дано человеку новому, еще не погрязшему в местном коррупционном бизнес-механизме и «кормлении» городских чиновников.

Салтыков внимательно отнесся к поручению и собрал реальные данные о состоянии не только городского хозяйства уездных городов, но даже и самой «губернии» – Вятки, зафиксировав множество недостатков. Так в своем отчете за 1850 год он указал, что Вятка «не может похвалиться красотою своего внешнего вида». Многие городские улицы находились в удручающе-запущенном состоянии, дома обветшали и нуждались в ремонте, казенные здания и церкви были не достроены и многие из них находись уже годами (а порой – и десятилетиями!) в запустении. Но гораздо хуже выглядели небольшие городки. «В видах устройства городского хозяйства и усиления городских доходов, – пишет Салтыков в отчете за 1850 год, – начаты были местные исследования, имеющие предметом собрание необходимых сведений об истинных способах увеличения доходов и потребностях городов». Также в отчете он нелестно охарактеризовал городское хозяйство, что было связано с как ограниченностью материальных средств, так и отсутствием энтузиазма у местного населения заниматься собственным благоустройством.

Но для того, чтобы навести порядок в городском хозяйстве, поначалу было необходимо собрать всю необходимую информацию. Салтыков обнаружил, что ее нет! В его отчете было указано, что отсутствовали планы городских земель, не было даже самого плана города Вятки! А самый главный источник городских доходов – так называемых оброчных статей, то есть отдаваемых в содержание за определенную плату участков принадлежавших городу выгонных земель, рыбных ловель, лавок, – собирался и рассчитывался не по городскому плану, а на глазок! Или так, как это было удобно хитроумным чиновникам, бравшим с купцов, торговых людей и мастеровых взятки! Ежегодно! Салтыков нашел новые источники финансирования городского хозяйства. Начальство было довольно, но не другие чиновники, которые считали, что Салтыков лезет не в свое дело!

В своем отчете Салтыков не только перечислил недостатки, но и предложил их постепенно устранить, и призывал он к строгому соблюдению «всех форм, которые предписаны законом и служат единственным ручательством к искоренению произвола и злоупотреблений». За требования, которые мешали многим местным властям обогащаться, Салтыкова не любили. И от этого правдолюбия его жизнь не становилась легче.

При этом он вполне научился выражаться на бюрократическом языке и рассылать разгромные предписания, как то и полагалось в определенных случаях чиновнику, уже вышедшему из разряда мелкой канцелярской сошки, обреченной только терпеть разносы от начальства. Так, в городе Уржуме в местной тюрьме приключилась эпидемия брюшного тифа с многочисленными жертвами. Узнав об этом, Салтыков отправил туда уполномоченного и велел расследовать причины. Хотя и так можно было догадаться – плохие условия, теснота, антисанитария. Местный городничий по итогам получил от Салтыкова грозное письмо: «Делаю вам строжайший выговор за предыдущее донесение ваше, которым вы заверяете, что опасность от тесного помещения в Уржумской городской тюрьме уже миновалась, и вообще за вашу крайнюю нераспорядительность и непростительную небрежность в этом случае».

По поручению губернатора Салтыков составлял отчеты по губернии за год, которые поступали непосредственно к императору. К тому из них, который был последним при руководстве Акима Ивановича (отчет за 1850 год), тот даже лично приписал такие слова: «Особенного одобрения вполне заслуживает советник Вятского губернского правления титулярный советник Салтыков по отличному усердию к службе и неутомимой существенно полезной деятельности при исполнении своих обязанностей по настоящему званию своему и по разным особым поручениям…» Добросовестный губернатор Середа получил новое назначение – в Оренбург.

На смену ему прибыл Николай Николаевич Семенов, служивший ранее вице-губернатором в Минске. Он, по отзывам современников, тоже был добродушен, но до крайности нерешителен. Существует мнение, что именно его Салтыков-Щедрин потом вывел в рассказе «Тяжелый год», назвав «патриархом» и при этом изобразив с откровенной карикатурностью: «Патриарх у нас в то время был старый, беззубый, безволосый, малорослый и совсем простой… Тогда времена были строгие, и от патриарха требовалось, чтоб он был «хозяин» или, по малой мере, «орел». Наш же, даже в сравнении с сторожами губернского правления, казался ощипанною курицей… Все это, вместе взятое, самую губернию как бы принижало, переводило от высшего в низший класс, чем в особенности обижался вице-губернатор.

– Просто курам на смех! – негодовал он, – не патриархом ему быть, а в шалаше сидеть да горох стеречь!

Смирен он был до такой степени, что даже акциденции почти исключительно брал провизией. Подадут, например, у городского головы зернистой икры к закуске, он сейчас же поманит хозяина пальцем: нельзя ли, дескать, мне фунтиков десять прислать. Или узнает, что такой-то купец на ярмарку едет, сейчас ему реестрик: изюму столько-то, миндальных орехов столько-то, шепталы, черносливу и т. д. Однажды был даже такой случай, что по целому городу мужичок с возом мерзлой рыбы ездил, спрашивая, где живет патриарх: оковский, мол, исправник в презент ему рыбки прислал. Много было у нас толков по поводу этого случая.

– Ах, срам какой! – восклицал советник питейного отделения, Петр Гаврилыч Птенцов. – Рыбой!

– Рыбой берет! Рыбой! – выходил из себя вице-губернатор.

– …Ну, возьми он! Ну, если уж так надобно… ну, возьми! А то – рыбой! Рыбой! – восклицали все хором».

Правда, именно при нем Михаилу Салтыкову пришлось не просто расследовать очередное безобразие с недопоставками чего-нибудь, перелопачивая гору официальных бумаг и отписок, а разбираться с настоящим крестьянским бунтом. Это было в ноябре 1852 года, когда губернатор Семенов отправил Салтыкова в Трушниковскую волость Слободского уезда. Это даже по вятским меркам была настоящая глухомань.

Причиной для бунта стал очередной спор вокруг Камской казенной оброчной статьи, так назывались сенокосы в пойме реки Камы и на полянах в прибрежных лесах, площадью в несколько сотен десятин. То есть не так уж мало – казенная десятина была чуть больше современного гектара. Земля эта была государственная. И крестьяне, считавшие своим законным правом косить там сено для себя, тоже были государственные. Но строго говоря, Ведомство государственных имуществ, занимавшееся делами государственных крестьян, имело право сдавать эту землю в аренду под уплату оброка. Однако чаще всего, несмотря на споры и раздоры, арендаторы, среди которых бывали и купцы, и крестьяне, не мешали пользоваться сенокосами и на сено не претендовали. И денег с местных крестьян за это не требовали. Но вот очередной арендатор, как тогда говорилось, оброкосодержатель – Иван Гуднин, мещанин города Кай, решил просто забрать себе все накошенное сено, если крестьяне не заплатят. Вроде бы все по закону, и сено отобрали. Мужики возмутились, отняли сено обратно, а мещанина Гуднина крепко побили.

И вот разбираться в этом приехал молодой чиновник Михаил Салтыков с лесным ревизором и жандармским офицером. Сначала они пытались уговорить крестьян прекратить беспорядки, поскольку по бумагам, по закону все права на стороне Гуднина. Салтыков особо напирал на идею – мол, скажите, что вы не можете платить по бедности, а не ради мятежа. Но все было тщетно. Салтыков, что называется, психанул и отправил губернатору рапорт с просьбой прислать воинскую команду для усмирения бунтовщиков.

После этого он уехал в Кай и там принялся снова копаться в бумагах. Постепенно он понял, что документы на ту самую Камскую статью оформлены, как минимум, небрежно, а скорее всего – в них намеренно напутали всё что можно. Площадь спорных сенокосов, например, «гуляла» в документах от семисот до двух тысяч десятин. К счастью, губернатор Семенов не решился подавлять бунт силой, несмотря на первый рапорт Салтыкова. Тем временем им был составлен второй подробный рапорт о причинах беспорядков.

«…Независимо от всего вышеизложенного, я чрез расспросы самих крестьян и местных чиновников входил в рассмотрение самого положения крестьян относительно предоставленных им местными обстоятельствами средств к содержанию себя с семействами и к уплате государственных податей. Результаты сих изысканий оказались следующими.

1-е. Крестьяне <данной местности>, все вообще, находятся в самом бедном положении, и хотя и есть между ними некоторые довольно зажиточные, но и они кажутся таковыми только сравнительно с другими, которые не имеют почти никаких средств к существованию.

2-е. Землею на число душ по 8-й ревизии крестьяне до сих пор не наделены; нынешний надел произведен еще по генеральному межеванию, и тогда, конечно, был достаточен, но в настоящее время в некоторых селениях едва-едва приходится на душу от двух до трех десятин удобной земли; это самое, вероятно, и понудило крестьян делать в свободных казенных землях расчистки, которые впоследствии были введены в состав Камской оброчной статьи.

3-е. Земля, находящаяся во владении крестьян, самого посредственного качества; хлеба родятся едва-едва сам-третей, а большею частью сам-друг и сам-друг с половиной; сенокосов хороших нет вовсе, ибо все почти крестьянские сенокосы лежат по болотистым местам, а лучшие луга, поднимаемые весенним разливом реки Камы, введены в состав оброчной статьи и из пользования крестьян изъяты; само собою разумеется, что при недостатке лугов скотоводство крестьян находится в самом жалком положении, а от этого необходимо должно страдать и самое хлебопашество.

4-е. Промыслы, которыми занимаются крестьяне для заработки денег, потребных на уплату податей, заключаются в выработке и поставке угля для соседних железоделательных заводов купца Малинова, в поставке дров для солеваренных заводов Пермской губернии и в занятии бурлачеством по реке Каме.

5-е. Выгоды, приобретаемые этими промыслами, так незначительны, что вырабатываемых денег едва достаточно на уплату государственных податей за семейства, состоящие нередко из трех и четырех душ при одном работнике, на прокормление самих работников во время отсутствия из дома и на покупку самых необходимых домашних потребностей, как-то соли и пр.

Соображая все объясненное выше, я, с своей стороны, нахожу, что причины, побудившие крестьян к возмущению, заключаются в следующем:

а) В самом положении крестьян, которое, действительно, представляется столь бедственным, что с первого взгляда обращает на себя особенное внимание.

и б) В том недоразумении, которое возникло между крестьянами от неограничения и неприведения в известность Камской статьи. Крестьяне, видя, что при одном содержателе статьи сей в состав ее входит более, при другом – менее пространства, легко могли заподозрить в этом деле произвол как со стороны содержателя, так и со стороны лица, вводившего его во владение статьею.

Хотя в настоящее время беспорядки прекращены и бунтовщики приведены в надлежащее повиновение, я не могу, однако же, не сказать, что, по моему мнению, единственный способ водворить между крестьянами прочный порядок и тишину заключается в скорейшем наделении их землею, по числу душ 8-й ревизии, причем, так как почти все свободные казенные земли этого края таковы, что нарезка их крестьянам нисколько не послужит к улучшению их быта, а, напротив того, потребует от них же значительного труда и издержек, которые могут вознаградиться разве через весьма долгое время, то я полагал бы в число земель, предполагаемых к наделу крестьянам по 8-й ревизии, включить и Камскую статью, в полном ее составе. Тем более, по мнению моему, предположение это заслуживает уважения, что статья сия составилась из лесных полян, на расчистку которых этими же крестьянами употреблен не один десяток лет…» (из рапорта Салтыкова вятскому губернатору от 24 ноября 1852 г.)

Крестьянам было обещано, что «об отвращении их нужды в земле» будут приняты надлежащие меры, но дальнейшие подробности неизвестны.

Но в то же самое время кроме губернатора сменился и вице-губернатор. Эту должность занял Аполлон Петрович Болтин, чье семейство составляли красавица жена и две дочери, двойняшки Анна и Елизавета. Девочкам в момент их появления в Вятке было по тринадцать лет. Впоследствии Михаил Салтыков стал постоянным гостем в доме вице-губернатора. И влюбился в одну из сестер – Елизавету. Когда ей было пятнадцать лет, Михаил посватался. Родители отвечали, что Лиза еще слишком молода, так что, если господин Салтыков настроен серьезно, пусть повторит свое предложение через год.

Одновременно с этим и в Вятке, и во всей Российской империи происходили глобальные события и их отзвуки. Грянула Крымская война, оказавшаяся для империи неудачной. 18 февраля 1855 года умер император Николай I, на престол взошел Александр II. В Вятской губернии создавались ополченские дружины, которыми должен был командовать генерал-адъютант Петр Ланской. Он приходился двоюродным братом министру внутренних дел Сергею Ланскому.

Ланской в конце сентября 1855 года приехал в Вятку, чтобы наблюдать, как формируются вверенные ему подразделения. И приехал не один, а вместе с супругой Натальей Николаевной, в первом браке – Пушкиной. Михаил Салтыков был потрясен этой встречей. Неожиданно у него возникла надежда, что теперь он сможет вырваться из Вятки. Уже 13 октября он пишет брату о Ланском: «Он принял живейшее участие в моем положении и с нынешнею почтою послал к министру официальное письмо, в котором, отзываясь обо мне с лучшей стороны, просит исходатайствовать мне всемилостивейшее прощение. Кроме этого официального документа, генерал был так добр, что еще частным письмом просит министра о том же».

12 ноября министр внутренних дел Сергей Ланской доложил новому императору о деле Салтыкова и о том, что нынче этот чиновник характеризуется наилучшим образом. Александр II распорядился: полицейский надзор с Салтыкова снять, «проживать и служить, где пожелает» – разрешить.

Так стремительно закончился вятский период жизни Салтыкова, казавшийся ему нескончаемым. Через десять дней в Вятку пришли официальные бумаги, освобождавшие Салтыкова из ссылки. Узнал он об этом еще через несколько дней, поскольку сам был в разъездах по губернии. Тогда он радостно написал брату: «Я подал уже в отпуск и 15-го числа окончательно отправляюсь из Вятки в деревню к маменьке, а оттуда в Владимир. К 15-му января надеюсь быть в Петербурге, чтобы уж никогда с вами не расставаться».

Почему Михаил Салтыков так спешил именно во Владимир? Туда был переведен и переехал со своим семейством вице-губернатор Болтин. Михаил мечтал поскорее увидеть Лизу…