Неизвестный художник. Михаил Буташевич-Петрашевский. 1840-е
Дело «По розысканию Липранди и донесениям Антонелли о Буташевиче-Петрашевском и его товарищах: часть I‐я. Об арестовании обвиняемых лиц и осмотре квартир их». 1849
Михаил Салтыков-Щедрин. 1860-е
Еще один приятель Салтыкова – Михаил Петрашевский (иначе Буташевич-Петрашевский) – начиная с 1845 года по пятницам устраивал вечера, на которых обсуждались философские и социальные вопросы. Он окончил лицей на несколько лет раньше, а потом поступил на юридический факультет Петербургского университета, который благополучно окончил в 1841 году, после чего начал службу в Министерстве иностранных дел в качестве переводчика. Условия жизненного старта у Петрашевского были заметно лучше, чем у его провинциального тезки. Отец – действительный статский советник, известный военный врач, в свое время именно он оказывал помощь генерал-губернатору Милорадовичу, смертельно раненному декабристом Каховским. Мать Михаила Петрашевского приходилась дочерью Дмитрию Фалееву, потомственному дворянину, занимавшему с 1803 по 1806 год должность московского городского головы, то есть руководителя городской управы, главного в городе органа исполнительной власти.
Основной темой обсуждения на этих «пятницах» у Петрашевского были идеи утопического социализма, которые выдвигал французский философ Шарль Фурье. Также обсуждались пути пробуждения сознания у широких народных масс и подготовка к грядущей революции. Среди участников кружка Петрашевского был еще один будущий знаменитый писатель – Федор Достоевский.
Михаил Салтыков был увлечен этими идеями. «В России – впрочем, не столько в России, сколько специально в Петербурге – мы существовали лишь фактически, или, как в то время говорилось, имели «образ жизни». Ходили на службу, в соответствующие канцелярии, писали письма к родителям, питались в ресторанах, а чаще всего в кухмистерских, собирались друг у друга для собеседований и т. д. Но духовно мы жили во Франции… Мы не могли без сладостного трепета помыслить о «великих принципах 1789 года» и обо всем, что оттуда проистекало…» (Михаил Салтыков-Щедрин. За рубежом)
Петрашевский был известен и своими эпатажными выходками, которые, по мнению его поклонников, были предназначены для того, чтобы будоражить общество и власть. О нем буквально ходили анекдоты, вроде того, что Петрашевский явился на службу в Казанском соборе, будучи одет в дамское платье. При этом свою наружность бородатый Петрашевский вовсе не скрывал. Если это не легенда, а реальный случай, то поступок получился даже не скандальный, а откровенно непотребный. Окружающие дали знать полиции, прибывший квартальный надзиратель вежливо обратился к виновнику переполоха, мол, милостивый государь, вы же переодетый мужчина… Петрашевский в свою очередь закричал, что квартальный – переодетая женщина, а потом сбежал, пока не схватили.
Конечно, из-за подобных историй, равно как и из-за привычки Петрашевского встречать своих гостей в рваном халате и с нечесаными волосами, многие отказывались воспринимать его всерьез. А то и считали откровенным неадекватом, что совсем не удивительно. Тем не менее на его «пятницы» приходили молодые образованные люди, которые интересовались новейшими общественными идеями и жаждали их обсуждать. Салтыков несколько лет спустя будет вспоминать эпатажного философа почти восторженными словами: «Помню я и долгие зимние вечера, и наши дружеские, скромные беседы, заходившие далеко за полночь. Как легко жилось в это время, какая глубокая вера в будущее, какое единодушие надежд и мысли оживляло всех нас!»
Хотя в то самое время он достаточно быстро отдалился от Петрашевского, создав вместе с критиком Валерьяном Майковым и экономистом Владимиром Милютиным (братом Николая Милютина, будущего разработчика Крестьянской реформы) собственный кружок.
Петрашевский был горячим сторонником выдвинутой Фурье идеи фаланстеров, то есть коммун, считая, что именно они позволят преобразовать российскую деревню. Потом на следствии по делу его кружка он будет говорить: «Я желал – полной и совершенной реформы быта общественного, фаланстер считал ключом, пробным камнем таковой реформы. Да, я желал… хотел, чтобы и другие разделяли мою уверенность – если хотите, детскую, утопистскую, никогда не злую, всегда добрую, – что придет пора, когда для счастливого человечества слова: нищета, страдание, горесть, принуждение, наказание, несправедливость, порок и преступление – утратят свое удручительное значение и что будут лишь – подобно остовам допотопных времен – напоминанием о предшествовавших эпохах бедствия и общественного неустройства; всё в обществе и природе придет в стройную гармонию – труда тяжкого, удручительного не будет, всякий акт жизни человеческой будет актом наслаждения – и что эпоха всеобщего блаженства настанет!..»
Вполне возможно, что это увлечение идеей фаланстеров было одной из причин, по которой Салтыков покинул его кружок. У Михаила Евграфовича вряд ли были иллюзии на тему, что такое тогдашняя деревня, сколь много там не только невежества, но и темных низменных страстей, и это равно касалось и угнетенных, и угнетателей.
Как известно, Петрашевский попытался создать такой утопический фаланстер в реальности – в 1847 году. Но окрестные крестьяне попросту сожгли здание его коммуны.
«Идеи о неисчерпаемом богатстве возможностей и способностей человека, его «страстей», о гармоническом развитии и сочетании этих страстей, о привлекательном труде-радости, о доступности жизненных благ для всех людей – все эти идеи, положенные в основу вдохновляющего человеческого единения, всеобщей ассоциации, были поистине гениальным открытием Фурье, началом новой эпохи: так они с увлечением и воспринимались русскими утопистами. Но расчеты и выкладки, будто бы непреложно доказывавшие, что именно в такой форме, в таком, четко регламентированном и до мелочей предусмотренном порядке – в общине-фаланстере – только и возможно будущее бытие человечества, не могли не вызывать скептической усмешки у молодого Салтыкова» (Константин Тюнькин. Салтыков-Щедрин).
По свидетельству современников он сам больше склонялся к идеям еще одного утописта Анри Сен-Симона. Того самого, который проповедовал будущий «золотой век», который можно создать, опираясь на братскую любовь всех людей друг к другу и их взаимную поддержку: «Первые христиане создали основу всеобщей морали, провозгласив и в хижиинах, и в дворцах божественный принцип: все люди должны видеть друг в друге братьев, должны любить и помогать друг другу. Они придумали учение, согласное с этим принципом, но это учение получило у них абстрактный характер, и на вашу долю выпадает честь организовать светскую власть в согласии с этой божественной аксиомой».
Но главное – наблюдая за происходящим, Салтыков начал работу над своей первой повестью «Противоречия». Там просматриваются характерные потом для всего его творчества мотивы – описана семья, похожая на его собственную, один из героев много говорит о необходимости изменить мир, но сам не способен даже собственную жизнь как-то подправить, отговариваясь уже пережитыми неудачами. В итоге он повергает в глубочайшее разочарование девушку, которую сам же и увлек своими рассуждениями о возможности перемен. «Да ведь мы не в золотом веке живем, Татьяна Игнатьевна, хоть золотой век и впереди нас, как говорит один из любимейших писателей ваших… тем не менее он все-таки впереди, и бог знает, близко ли это впереди! Зачем думать о будущем? Вот прекрасно! Да ведь вы никогда не жили в настоящем-то свете, бедное дитя мое, а я вот столько лет уж бьюсь, как рыба об лед, об эту гранитную скалу, называемую жизнью, и до сих пор еще не понимаю ее, до сих пор не могу устроиться в ней!.. И вы думаете, что правильное развитие любви возможно в таком положении вещей, что любовь найдет в себе самой столько силы и жизни, что устоит под неумолимым бичом действительности? Не думать о будущем! да ведь я есть хочу, Татьяна Игнатьевна!» Он представлял себе идеальный мир где-то далеко, в воображении, но живых людей рядом с собой так и не научился замечать и ценить…
В повести «Противоречия» есть образ «женщины-кулака», который впоследствии так или иначе будет проявляться в других произведениях Салтыкова-Щедрина. Очевидно, он навеян реальными чертами характера и поведения его матери. Повесть «Противоречия» была опубликована в журнале «Отечественные записки» в 1847 году.
За ней последовала вторая повесть под названием «Запутанное дело». Здесь тоже ясно видны автобиографические мотивы – сын провинциального небогатого дворянина приезжает в столицу в надежде устроиться там. Но не так это просто. «Сунулся было Иван Самойлыч к нужному человеку местечка попросить, да нужный человек наотрез сказал, что места все заняты; сунулся он было и по коммерческой части, в контору купеческую, а там всё цифры да цифры, в глазах рябит, голову ломит; пробовал было и стихи писать – да остроумия нет! От природы ли голова его была так скупо устроена, или обстоятельства кой-какие ее сплюснули и стиснули, но оказывалось, что одна только сфера деятельности и была для него возможною – сфера механического переписыванья, перебеливанья, – да и там уж народ кишмя кишит, яблоку упасть некуда, все занято, все отдано, и всякий зубами за свое держится… Словом, вся жизнь господина Мичулина, с самого его въезда в Петербург, была рядом мучительных попыток и исканий, и всё без результата… А отцовские деньги всё уходили да уходили, а желудок просил есть по-прежнему, да и кровь-то еще молода и тепла в жилах… просто ни на что не похоже!»
Еще, как и в «Противоречиях», ясно прочитывалась характерная для всей русской литературы того времени тема «маленького человека». У него есть чувства и стремления, но нет удачи. Или не хватает энергичности, чтобы преодолеть невезение. Бедняга Мичулин тщетно ждет и пытается искать счастья, подобно гоголевскому Акакию Акакиевичу, простужается на ледяном петербургском ветру и умирает. А ведь хороший в общем-то был человек… Здесь заметно влияние гоголевской «Шинели», из которой, согласно знаменитой фразе критика Эжена Вогюэ (часто приписываемой Достоевскому), вышла вся русская литература второй половины XIX века.
«Запутанное дело» было опубликовано в журнале «Отечественные записки» в марте 1848 года. И вскоре над головой автора стремительно начали сгущаться тучи.
Он мог бы заподозрить неладное, когда журнал «Современник» отказался печатать «Запутанное дело». Объяснение было такое – мол, у нас это цензура точно не пропустит. Но в «Отечественных записках» все прошло гладко. Казалось бы, «Салтыков, разумеется, не мог знать, что в те дни, когда эта книжка находилась на рассмотрении цензоров, за неделю до публикации повести, начальник III отделения и шеф жандармов граф А.Ф. Орлов представил Николаю I «всеподданнейший доклад» «О журналах «Современник» и «Отечественные записки»», где в испуге перед явно назревавшим во Франции революционным взрывом, перед угрозой падения французской монархии предлагал, так сказать, привести «к общему знаменателю» эти издания, позволявшие себе «вредное направление». Император на этом документе начертал: «Необходимо составить особый комитет, чтобы рассмотреть, правильно ли действует цензура и издаваемые журналы соблюдают ли данные каждому программы. Комитету донести мне с доказательствами, где найдет какие упущения цензуры и ее начальства и которые журналы и в чем вышли из своей программы». Этот особый секретный комитет под председательством князя Меншикова (так называемый меншиковский комитет) немедля приступил к «ревизии русской литературы» (по позднейшему выражению Салтыкова)» (Константин Тюнькин. Салтыков-Щедрин).
Комитет, о котором писал император, действительно был вскоре создан. Официально он именовался «Комитет для высшего надзора за духом и направлением печатаемых в России произведений», а в разговорах получивший название «Бутурлинский комитет» по имени первого председателя – сенатора Дмитрия Бутурлина. Некоторым литераторам это принесло большие неприятности. Уже весной 1848 года Михаил Салтыков был сослан в Вятку. В 1849 году из-за конфликта с Комитетом ушел в отставку министр народного просвещения граф Сергей Уваров. В 1852 году Иван Тургенев был выслан в свое имение Спасское-Лутовиново – причиной стал его некролог о Николае Гоголе. Среди запрещенных произведений оказались пьеса Александра Островского «Свои люди – сочтемся» и ряд номеров различных журналов. Комитет был упразднен вскоре после смерти императора Николая I, с подачи последнего председателя – барона Модеста Корфа (однокашника Пушкина по лицею), имевшего когда-то прямое отношение и к его созданию.
Впрочем, возможно, скандал вокруг двух повестей и последующая высылка в Вятку спасли Михаила Салтыкова от более тяжелых последствий, если вспомнить разгром кружка петрашевцев в 1849 году, смертный приговор 21 участнику (в том числе Федору Достоевскому) и объявленную в последний момент замену смерти каторгой. Хотя допрошен по этому делу он был:
«С 1846 г. был у Петрашевского не более двух или трех раз, и что происходило у него на сборищах с того времени, как я перестал посещать их, не знаю и не интересовался никогда узнавать… Конечно, у меня были заблуждения, но заблуждения эти были скорее результатом юношеского увлечения и неопытности, нежели обдуманным желанием распространять вред» (из показаний Михаила Салтыкова по делу петрашевцев. 24–25 сентября 1849 года).
Допрос, а точнее дача письменных показаний, произошел уже в Вятке. «24 сентября, в 6 часов пополудни, в квартиру Салтыкова явились чиновник губернского правления коллежский асессор Кабалеров и жандармский штаб-офицер полковник Андреев и предложили ему ответить на «вопросные пункты», сформулированные следственной комиссией и «весьма секретно» препровожденные вятскому губернатору Леонтием Васильевичем Дубельтом» (Константин Тюнькин. Салтыков-Щедрин). Сотрудничество и сколь-нибудь серьезное общение с Петрашевским будущий знаменитый писатель отрицал. Сообщал, что да, пытались создать общими усилиями библиотеку, но все собранные в складчину деньги Петрашевский забрал себе и отчитываться не желал, выписывал какие-то непонятные брошюры. Поэтому он, Салтыков, и перестал с ним общаться, а еще потому, что Петрашевский постоянно был склонен к «диким выходкам» и провоцированию скандалов в общественных местах.
Среди множества гипотез, связанных с не всегда и полностью объяснимыми перипетиями салтыковской биографии, есть одна более чем спорная и нелестная, утверждающая, что Салтыков слишком легко отделался после суровейшего разгрома кружка петрашевцев (поначалу приговоренных к смертной казни) потому, что сам был тайным агентом Третьего отделения. Не наказать Салтыкова, как и всех, так или иначе причастных к петрашевцам, было нельзя – это вызвало бы у знакомых, оставшихся на свободе, слишком большие подозрения. Наказали символически и еще раньше, чем произошел разгром кружка, – переводом в провинцию, без лишения чинов и прав. А потом, уже при следующем императоре, когда начались сокращения и перемены в соответствующих спецслужбах, от услуг Салтыкова и вовсе отказались, и тут-то он «распоясался» и припомнил старые счеты.
Но никаких достоверных подтверждений этой гипотезы нет. Зато известно, какое немалое число у Салтыкова было недоброжелателей, готовых его опорочить и унизить, сделать равным себе или даже ниже. Ему слишком многие мелкие люди завидовали – вице-губернатор, высокопоставленный (пусть и провинциальный) чиновник, известный писатель и издатель. Как герои Салтыкова-Щедрина могли его любить и уважать? Ну никак! Наверняка при его жизни количество посвященных ему сплетен составляло не менее нескольких десятков. Но вряд ли его самого это волновало, скорее смешило. И становилось сюжетами и эпизодами его новых книг.