Царскосельский (позднее – Александровский) Лицей. 1820-е

Масонский символ

«Северный колосс». Французская карикатура на Николая I и Крымскую войну

Мстислав Валерианович Добужинский. «Город в николаевское время». Картины по русской истории. 1908

Михаил Салтыков окончил курс обучения в лицее, сдав экзамены в мае – июне 1844 года. Официальный аттестат ему, как и другим выпускникам, выдали 17 августа. Причем результаты, указанные в этом аттестате, у будущего сатирика оказались вполне достойными. Оценки по двадцати предметам – от хороших до отличных. Не повезло только с физикой и химией, тут Михаил получил «посредственно». Правда, дисциплинарные огрехи ему не забыли, хотя вопрос, насколько к их числу относилось именно сочинение стихов. Скорее уж, упрямство подростковое могли засчитать в минус. Как бы то ни было, Салтыков получил чин X класса (коллежский секретарь), а не IX (титулярный советник), как могло бы быть при большем везении.

Дальше он отправился на службу – по распределению, поскольку обязан был по выходе из Александровского лицея прослужить минимум шесть лет там, куда будет направлен. 9 сентября 1844 года Салтыков написал и подписал такой документ: «Я, нижеподписавшийся, объявляю, что не принадлежу ни к каким тайным обществам, как внутри Российской империи, так и вне оной, и впредь обязуюсь, под какими бы они названиями ни существовали, не принадлежать к оным и никаких сношений с ними не иметь». Подобный текст подписывали все поступавшие на службу чиновники или офицеры. Обычно в нем фигурировали не только абстрактные «тайные общества», но и прямо называемые масонские ложи.

Кстати, в свое время аналогичную расписку дал и Александр Сергеевич Пушкин, прежде чем в 1832 году получить допуск для работы в архиве Коллегии иностранных дел, где он намеревался найти необходимые для исполнения творческих замыслов документы времен Петра I.

Стоит напомнить, что древнейшая из официально зарегистрированных масонских лож была создана 9 января 1599 года в шотландском городе Массельбурге. Как гласят легенды, первыми масонами были строители Храма Соломона в Иерусалиме. Потом масоны строили средневековые соборы, параллельно занимаясь поисками Истины. Масонами были многие философы, музыканты, поэты и литераторы, короли и принцы.

В эпоху Возрождения появилась популярная версия, в которой утверждалось родство масонов с рыцарями св. Иоанна Иерусалимского, а после протеста мальтийских рыцарей нашлись желающие возводить родословную масонства к тамплиерам – рыцарям Храма или искать прародину масонства в Шотландии, где появились самые первые ложи. Так в масонстве появилась таинственная степень – «шотландский мастер», а получившаяся в итоге неразбериха с постройкой Храма Соломона, походом в Шотландию, связью с рыцарями-храмовниками открыла дорогу множеству авантюристов…

24 июня 1717 года собравшиеся в Лондоне представители британских масонов торжественно учредили Великую Ложу Англии. Она вошла во всемирную историю как первое масонское объединение, получившее «титул» Великой Ложи, и по праву считалась не только одной из самых старых лож Европы, но и одной из самых уважаемых – по мере того как масонство входило в моду среди представителей высшего света и профессоров университетов, увеличивалось число всевозможных шарлатанов, которые создавали свои «масонские» ложи. Обычно из сочиненных этими мошенниками легенд следовало, что их ложа – прямая наследница традиций и тайных знаний тамплиеров, древнегреческого бога и мудреца Гермеса Великого и Пифагора. В Лондонскую Великую ложу, имевшую свой устав и ритуалы, а также требовавшую рекомендации и проводившую испытания новичков, такие «масоны» не допускались.

Существует версия, что первая масонская ложа в России была учреждена Петром Великим после его возвращения из первого заграничного путешествия. Причем посвятил Петра в таинства ордена сам Кристофер Врен, знаменитый основатель новоанглийского масонства. Предание это, лишенное какой бы то ни было документальной основы, находит лишь косвенное подтверждение в том высоком уважении, которым имя Петра пользовалось среди русских братьев XVIII века, напевавших на своих собраниях известную «Песнь Петру Великому» Державина.

Масоном был полководец М.И. Голенищев-Кутузов, и многие другие государственные и общественные деятели. Во времена Екатерины II русские масоны только «отпочковывались» от западных лож. Но лишь при императоре Александре I масонство раскинулось широкой сетью по всей России. Кто только не был тогда масоном! И профессора, и высшие чиновные лица, и мелкое чиновничество, и буржуазия, и ремесленники… Многие высшие военные начальники и полковые командиры были масонами и этим не могли не влиять на офицерское общество своих частей в смысле дальнейшего распространения масонства. Представители высшей администрации также принадлежали к масонству. И эта мундирная чиновная Россия не стеснялась открыто признавать себя масонами, хотя это звание служило во всяком случае ярлыком некоторого вольномыслия, некоторого прогрессивного стремления. Но вскоре времена изменились: ложи были взяты под наблюдение, а офицеры и чиновники, являвшиеся масонами, вызывали подозрение властей – теперь «официальная» часть общества видела в масонах отступников от веры отцов и «потаенных врагов правительства и государей».

В первые годы правления Александра I масонство вошло в моду, масонами стали многие представители высшего света, в том числе прославленные военачальники и сиятельные вельможи. И будущие декабристы в том числе. Участники Союза спасения даже разработали свои ритуалы, очень похожие на масонские.

Но постепенно император, опасавшийся того, что разгромившие Наполеона русские войска, побывавшие в Европе, заразились якобинским духом, стал не доверять никаким тайным обществам и в результате принял решение об их запрете, под который попало и масонство. 13 августа 1822 года император Александр I подписал рескрипт «О запрещении тайных обществ и масонских лож» на территории Российской империи.

После восстания декабристов запрет любых тайных обществ стал еще строже. Именно тогда со всех гражданских и военных чинов стали брать ту самую подписку. Всякий подписавший документ получал тем самым предупреждение, что в случае нарушения он сразу будет квалифицироваться как государственный преступник.

Другой вопрос, что от склонности к некоторому фрондерству – не всегда серьезному – императорский рескрипт полностью избавить даже элиту тогдашнего общества не мог. Недаром уже в ХХ веке психологи придут к выводу, что потребность организовываться в секретном режиме буквально прописана в человеческой натуре, особенно в юном возрасте. При этом сам секрет может быть и не придуман, потому что участники об этом позабудут. Тем не менее проблема борьбы с тайными обществами была на слуху, и спустя два года после рескрипта небезызвестный Михаил Магницкий направил Александру свое послание о тайных обществах. На оригинале текста сохранилась пометка графа Аракчеева: «Государь изволил читать 17 апреля 1824 г.». Магницкий занимал должность губернатора в Симбирске, а потом был членом Главного правления училищ (Министерства образования) и в последнем качестве прославился фактическим разгромом Казанского университета под знаменем уничтожения крамолы. За это, а также за вскрывшиеся финансовые махинации, его выгнал со службы уже новый император Николай I.

Записка Магницкого гласила:

«Окончательное дополнение к запискам о тайных обществах

Повсеместное гражданское закрытие тайных обществ не имело ожиданного от сей меры последствия по двум причинам:

1-я. Можно запретить публичное изъяснение образа мыслей, на бумаге и на словах; но запретить соединение в сем образе мыслей помощью личных тайных сообщений нет никакой возможности, а оно-то и есть цель тайных обществ, и публичность их была всегда только личина для того нужная, чтобы отвратить внимание общества и правительств от цели истинной. Итак, что же произвело запрещение?

Разрушило личину, прекратило пустые собрания, отсекло членов бесполезных, усилило осторожность и тайну орденских начальников и заставило их, вероятно, распространять свое учение косвенно и в других формах. Труд им дан новый, но зато и важная представлена выгода – их почитают несуществующими!

Точно так как не можно уничтожить готового подкопа, заткнув его, а надобно сделать контрмину, нельзя и обществ тайных уничтожить ничем кроме других обществ, кои бы их в течение некоторого времени поглотили. Обществами сими разумею я Церковь и воспитание, о коих сказано будет в конце записки.

2-я причина бесполезности запрещения тайных обществ есть существование посреди общества европейского такого тайного общества, которое даже так и не называется, но несет имя Церкви, а между тем ужаснейший враг всех Церквей и особенно двух католических и всех правительств и особенно самодержавных. Общество сие суть методисты.

Цель его, публично объявленная Манифестом одного из величайших их фанатиков, есть ниспровержение властей духовных и гражданских во всем мире. Способы достижения сей страшной цели тем ужаснее, что они покрыты формами так называемого чистого христианства, терпимости, благотворительных учреждений. Помощью сих средств люди самые добросердечные и благонамеренные делаются их орудиями.

Общество сие, состоявшее в 1817 году, по напечатанным его актам, из 500 т[ысяч] человек, объемлет уже все части света. Иностранных миссионеров его считается до 2 т[ысяч] человек. Оно располагает большими суммами, имеет сильных покровителей и действует обыкновенно через людей знатных и особенно через женщин.

Присяга его сильнее иллюминатской, ибо состоит в том, что принимаемый клянется и тогда содействовать его видам, когда переменит свой образ мыслей на его счет – неслыханная присяга!

Оно рассчитывает на два класса: низший состоит из друзей (amis), a высший из искреннейших (intimes).

Известные здесь агенты его, будучи деятельнейшими членами Библейских обществ, ведут весьма удобно переписку свою с отдаленнейшими местами, не навлекая на себя подозрения, но часто ездят в Англию, вероятно, с самоважнейшими сообщениями. Бумаги их могли бы открыть много важного. Впрочем, так как они враги англиканской Церкви и английской Монархии; то лучшие сведения против них можно получить от духовенства и посольства английского. Езуиты также не теряют их из вида. Все лютеране и протестантство, от Церквей своих отставшие, составляют подпору методистов. Баадер, Линдель, Госнер их союзники. Нилл начальник их здесь, по духовной части. Есть, по несчастию, у них союзники и из русских.

Рассеяние сей шайки, сего духовного якобинства важнее закрытия наружных масонских лож.

Впрочем, коренное средство к истреблению и тайных обществ, и методизма есть одно: возвысить, утвердить, приблизить к Державной власти Православную Церковь, непрестанно боримую; ограничить терпимость, ее гонящую, определением должной ее меры, обуздать духовное якобинство разных расколов лютеранства возвышением пред ними католицизма, к нам ближайшего и по духу своему, для самодержавия безвредного; и принять общие меры, для истребления из всех частей народного воспитания всех духов нечистых неверия, либеральности, своеверия и методизма.

7 апреля [1824 г.]» (Записка о тайных обществах, полученная от Магницкого М.Л. в 1824 г. (об иллюминатах, об-ве Иоахима, о распространении немецкой философии, 1824.). ГА РФ. Ф. 1165. Особенная канцелярия Министерства внутренних дел. Оп. 3. Д. 59. 1824. Л. 42–45 об.).

Впоследствии в советской историографии то время, когда Михаил Салтыков учился, взрослел, а потом делал первые шаги на чиновничьем поприще, будет именоваться эпохой крайнего консерватизма и реакции. Хотя справедливости ради можно заметить, что именно в этот период появились произведения русской культуры, во многом определившие ее дальнейшее развитие. И то, что кроме Третьего отделения Николаем I было создано и Пятое отделение, задачей которого была подготовка крестьянской реформы и отмены крепостного права. Другой вопрос, что такой проект, который бы ликвидировал крепостничество, не разорив помещиков и не поколебав стабильность в государстве, разработать никому не удавалось…

Итак, осенью 1844 года коллежский секретарь Михаил Салтыков поступил на службу в канцелярию Военного министерства. Ему еще не исполнилось девятнадцати лет. Обстановка в бюрократическом ведомстве и повседневное существование в стенах канцелярии ему очень не понравились. «Помню я мое первое столкновение с жизнью. Как и водится, местом действия было то же бюрократическое поприще, которое так гостеприимно призирает всех не имеющих приюта и нравственно окалеченных. Нельзя сказать, чтобы на нас не возлагали надежд… о, напротив того! Я очень хорошо помню, как начальник мой радовался, что в распоряжение его достался человек молодой… и образованный; я помню даже, как и сам я и краснел и трепетал от удовольствия, что меня называют образованным; помню, с каким рвением принялся я за входящий журнал, который был поручен мне, вероятно, как человеку образованному; помню, как это, однако ж, не удовлетворило моей юной пытливости, как я настойчиво требовал «дела» и как мне дали наконец это дело; помню, что начальники с снисходительным удовольствием смотрели на мою бойкость и поощрительно улыбались моему рвению; помню, что мне часто приходилось писать к некоему Григорию Кузьмичу… Но вдруг меня осенила мысль: какое мне дело до Григория Кузьмича? разве я знаю Григория Кузьмича? разве я с какой-нибудь стороны заинтересован в сношениях с Григорием Кузьмичом? разве я что-нибудь значу в этих сношениях?.. Мне показалось, что я не для того создан, чтобы всю жизнь переливать из пустого в порожнее и думать только о том, чтобы обставить дело приличными формами, не заботясь о существе его; я не оценил даже как следует того неоцененного достоинства бюрократической деятельности, заключающегося в том, что она может совершаться независимо от каких-либо трат душевных сил и способностей, что она может не требовать даже никакого участия мысли…» (Михаил Салтыков-Щедрин. Два отрывка из «Книги об умирающих»)

Как сам Салтыков отнесся к тому, что ему пришлось с головой погрузиться в канцелярщину, бумажную работу? Наверное, он ее тихо возненавидел, но ничего другого, с точки зрения работы, у него не было. До будущей писательской и тем более редакторской известности еще оставались годы. Родные ждали от него карьерных успехов, а не мифической литературной славы. И Салтыков, будучи внимательным и аккуратным, действительно мог бы эту работу с успехом выполнять. Но уровень, говоря по-современному, мотивации у него был невысоким.

Бывшие однокашники Салтыкова по лицею, конечно, стремились окунуться в вихрь различных светских увеселений. И он сам не был исключением. В это время его ближайшим приятелем из числа недавних лицеистов был граф Алексей Павлович Бобринский, прямой потомок (правнук) императрицы Екатерины и Григория Орлова. «То было время поклонения Белинскому и ненависти к Булгарину. Мир не видал двух других людей, из которых один был бы столь пламенно чтим, а другой – столь искренно ненавидим. Конечно, во всем этом было очень много юношеского пыла и очень мало сознательности, но важно было то, что в нас уже существовало «предрасположение» к наслаждениям более тонким и сложным, нежели, например, наслаждение прокатиться в праздник на лихаче или забраться с утра в заднюю комнату ресторанчика и немедленно там напиться. А именно этого рода наслаждениям страстно предавалось большинство товарищей. Дружба, начавшаяся на школьной скамье, еще более укрепилась в первое время, последовавшее за выпуском из «заведения». Первое ощущение свободы было для нас еще большим ощущением изолированности. Большинство однокашников, с свойственною юности рьяностью, поспешило занять соответственные места: кто в цирке Гверры, кто в цирке Лежара, кто в ресторане Леграна, кто в ресторане Сен-Жоржа (дело идет о сороковых годах). С другой стороны, новые знакомства для нас мог представлять только чиновнический круг канцелярий, в которые мы поступили, но с этим кругом мы сходились туго и неохотно» (Михаил Салтыков-Щедрин. Благонамеренные речи).

Вот только театры и прочие увеселения требовали немалых денег. И если Бобринский был богат, то его приятель Салтыков не мог тем же похвастаться. Впоследствии Бобринский, кстати, сделает отличную карьеру, достигнет поста министра путей сообщения. Вершиной чиновничьей карьеры Салтыкова станет должность вице-губернатора, что для бедного мелкопоместного дворянина тоже не так уж плохо.

Но пока ему едва-едва исполнилось девятнадцать лет, и, конечно, ему досадно отставать по возможностям от знакомых. Это ощущение преследовало его все время обучения в лицее и особенно перед выпуском. Он сам это красочно описал: «В мое время последние месяцы в закрытых учебных заведениях бывали очень оживлены. Казенная служба (на определенный срок) была обязательна, и потому вопрос о том, кто куда пристроится, стоял на первом плане; затем выдвигался вопрос о том, что будут давать родители на прожиток, и, наконец, вопрос об экипировке. Во всех углах интерната раздавалось:

– Ты куда?

– Разумеется, в министерство иностранных дел.

– Нас, брат, там не совсем-то долюбливают…

– У меня дядя там; он похлопочет… Ах, кабы через годик… attaché… в Париж!! А ты куда?

– Я… в департамент полиции исполнительной… – запинается собеседник и как-то стыдливо краснеет.

– Чудак!

– У меня там тоже дядя!.. обещал место помощника столоначальника… Тысячу двести рублей (тогда рубль еще был ассигнационный) на полу не поднимешь, а я…

Или:

– Тебе сколько родители на житье назначают?

– Мне… две тысячи, – краснея, отвечает товарищ, прибавляя целую половину или, по малой мере, четверть против скромной действительности.

– А мне пятнадцать! Maman уж приискала квартиру и меблирует ее! Пару лошадей в деревне нарочно для меня выездили, на днях приведут… О! я…

Наконец:

– Ты у кого платье заказываешь?

– У Сарра, а белье – у Лепрётра. А ты?

– Я – у Клеменца… это ведь тоже хороший портной… Белье – дома маменька шьет…» (Михаил Салтыков-Щедрин. Мелочи жизни)

Сразу вспоминается картина Павла Федотова «Завтрак аристократа», написанная на исходе 1840-х годов. Слово «аристократ» в названии использовано с большой иронией, поскольку художник запечатлел как раз такого юношу, каким был и Михаил Салтыков после лицея. На полотне изображен молодой человек в модном домашнем одеянии, сидящий в дорогом, тоже «трендовом», как сказали бы теперь, кресле, на фоне афиш балетных постановок. Перед ним на столе лежит открытка, извещающая о начале сезона устриц и доставке в ресторан свежих моллюсков.

В свое время об этом писал Пушкин:

Устрицы были очень дорогим деликатесом! Но Пушкин на эту тему предпочитал шутить, описывая в первоначально неопубликованной главе «Евгения Онегина» поедание «ребятами без печали» тех самых устриц под соответствующие напитки («а грозный счет меж тем невидимо растет!»). В эпоху художника Федотова и начинающего сатирика Салтыкова это стало темой для не слишком веселого сарказма. Недаром на картине Федотова прочая обстановка в комнате бедная, откровенно убогая, а сам персонаж, к которому внезапно пришел знакомый, поспешно прячет кусок черного хлеба – это и есть весь его завтрак.

Нечто подобное запечатлел в «Пошехонской старине» и сам Салтыков-Щедрин, когда описывал, как маменька вывозила на московскую «ярмарку невест» старшую сестру рассказчика: «В час или выезжают, или ожидают визитов. В последнем случае сестра выходит в гостиную, держа в одной руке французскую книжку, а в другой – ломоть черного хлеба (завтрака в нашем доме не полагается), и садится, поджавши ноги, на диван. Она слегка нащипывает себе щеки, чтобы они казались румяными.

Чу, кто-то приехал.

Входит Конон и возглашает:

– Петр Павлыч Обрящин!

Сестра поспешно прячет хлеб в ящик стола…»

Подобно герою описанной выше картины сам Салтыков тоже оказался любителем театра, ради чего ему приходилось жертвовать многими удобствами повседневной жизни. «Мои виды на будущее были более чем посредственные; отсутствие всякой протекции и довольно скудное «положение» от родных отдавали меня на жертву служебной случайности и осуждали на скитание по скромным квартирам с «черным ходом» и на продовольствие в кухмистерских. Даже последнее было не всегда доступно, потому что молодость требовала дорогих развлечений, и иногда, ради билета в театр, я вынуждался заменять скромный кухмистерский обед десятикопеечной колбасой с булкой. Старый дядька, который жил при мне, и тот имел в мелочной лавке пищу более сытную и здоровую» (Михаил Салтыков-Щедрин. Мелочи жизни).

Увлечение театром было своего рода тогдашним эскапизмом, средством скрыться от реальности, которая не устраивала. Салтыков признавался, что театральные постановки иностранных авторов и на сюжеты из европейской истории или сказочно-мифологических историй казались ему настоящей жизнью, а повседневная реальность Российской империи – неприятным мороком, в котором надо как-то переживать время от одного похода в театр до другого. «Я вспомнил 1844, 1845 и 1846 годы, я вспомнил незабвенную Виардо, незабвенного Рубини, незабвенного Тамбурини, вспомнил горячие споры об искусстве, вспомнил теплые слезы, которые мы проливали, читая «Историю двух калош» и «Аптекаршу», слушая потрясающее «maledetto!», которым в Лючии оглашал своды Большого театра великий Рубини… Вспомнил и заплакал. Ничего этого теперь нет; в сердце холодно, в голове смутно, во рту скверно…»

Еще больший энтузиазм у него вызывала западная литература. Как раз тогда российское общество начало делиться на западников и славянофилов. Салтыков относил себя к первым: «Как известно, в сороковых годах русская литература (а за нею, конечно, и молодая читающая публика) поделилась на два лагеря: западников и славянофилов… Я в то время только что оставил школьную скамью и, воспитанный на статьях Белинского, естественно, примкнул к западникам. Но не к большинству западников (единственно авторитетному тогда в литературе), которое занималось популяризированием немецкой философии, а к тому безвестному кружку, который инстинктивно прилепился к Франции. Разумеется, не к Франции Луи-Филиппа и Гизо, а к Франции Сен-Симона, Кабе, Фурье, Луи Блана и в особенности Жорж Занда. Оттуда лилась на нас вера в человечество, оттуда воссияла нам уверенность, что «золотой век» находится не позади, а впереди нас… Словом сказать, все доброе, все желанное и любвеобильное – все шло оттуда».

В целом настроение у начинающего чиновника было не слишком бодрым. Ему быстро надоела однообразная работа, в которой он не мог найти ничего увлекательного. В письмах домой он не скрывал своей хронической досады. Маменька, читая все это, потом констатировала в письме к другому сыну, мол, «добрый Мишка все брюзжит», и делала вывод, что это тяга к поэзии на него так дурно влияет. Строго говоря, так оно и было. Жажда творческой самореализации резко контрастировала с канцелярской рутиной. Но рассуждения маменьки о том, что надо отбросить несбыточные мечты, тем паче что стихи теперь редко приносят хорошие деньги, и сосредоточиться на приземленных, но более реальных перспективах, его не утешали и воспринимались как откровенно чуждые.

Но именно к написанию стихов Михаил и не стремился. Тут маменька мысли сына понимала неверно. Все-таки в то время кумиром образованной молодежи был Белинский, а он беспощадно насмехался над не слишком умелыми поэтами. И Салтыков постепенно понимал, что ему никак не удается в своих поэтических опытах подняться выше того уровня, который демонстрировали эти жертвы критического пера «неистового Виссариона». Однако мысли и чувства, кипевшие в нем, требовали творческого воплощения.