Связь между матерью и ребенком часто выходит за рамки понимания: легкое неожиданное движение в детской может пробудить ее от глубочайшего сна, почти шестое чувство предупреждает ее об опасности, грозящей малышу. Но прерывается ли эта связь после того, что принято считать смертью? Или мать может общаться со своим ребенком даже из могилы?

Ранний дождливый осенний вечер. Минуло несколько лет после смерти Августы Гейн. Ее холостой сын, которому уже за сорок, возвращается домой, проведя вторую половину дня за поручениями своих соседей Лестера и Ирен Хилл, владельцев крошечного деревенского магазинчика в Уэст-Плейнфилде. Хиллы закупают провизию на складе в Висконсин-Рэпидс, в 30 с лишним километрах от Плейнфилда, и Эдди, у которого почти нет других дел, часто добровольно отправляется за ней в город, когда Хиллы слишком заняты.

Порыв холодного ветра хлещет дождем по заросшему щетиной лицу Эдди, когда тот идет по просевшему заднему крыльцу своего дома; покоробленные, изношенные непогодой доски скрипят под его ногами. Он толкает дверь в сырую неосвещенную летнюю кухню, позволяя своим водянистым голубым глазам привыкнуть к темноте. На мгновение он прислушивается к мышам, снующим в углах. Над его головой, во мраке между потолком и стропилами, дрожит паутина. Больше в этом доме нет признаков жизни. Кроме грызунов и пауков, Эдди здесь один.

Осторожно пробираясь сквозь залежи мусора на полу – полуистлевшие коробки с домашним хламом, мешки с гниющим кормом, пару вонючих заплесневелых матрасов, – он приближается к тяжелой деревянной двери в противоположной стене сарая, входит в кухню и подносит спичку к масляной лампе на столе. Лампу, мерцающую под кухонным окном, хорошо видно через занавеску, которая настолько потрепана и изъедена молью, что стала почти прозрачной. Эдди смотрит на оконное стекло, но оно покрыто толстым слоем грязи и не отражает свет.

В доме холодно, и Эдди готовит ужин, не снимая клетчатой фланелевой куртки и охотничьей кепки. Подбросив несколько щепок в старую печь, он разводит небольшой огонь, которого как раз достаточно, чтобы разогреть его обычный ужин из консервированной свинины с фасолью. В кастрюле нет необходимости. Эдди просто открывает крышку и ставит жестянку прямо на плиту.

Сунув руку в рот, он вынимает влажный комок жевательной резинки и осторожно кладет его к своей коллекции жвачек в полукилограммовой банке из-под кофе «Максвелл-Хаус», которую хранит на полке вместе с другими своими покрытыми пылью сокровищами. Противогаз. Куча пузырьков из-под лекарств. Три старых радиоприемника (все еще работающие, хоть и малопригодные в доме без электричества). Коробка с пластиковыми свистками, игрушечными самолетиками и другими безделушками из сухих завтраков. Полусгнивший резиновый мяч. Два комплекта пожелтевших зубных протезов. Таз с песком. Его особые самодельные миски.

Эдди пробует пальцем фасоль и, удовлетворившись температурой, выкладывает ее в одну из мисок. Он роется в куче немытой посуды в раковине и извлекает оттуда ложку. Затем, с ложкой и миской в одной руке и масляной лампой в другой, выходит из кухни.

Пол настолько зарос грязью и мусором – объедками, мышиным пометом, замызганными тряпками, пустыми консервными банками и контейнерами из-под овсянки, картонными коробками, набитыми криминальными журналами, неполным мешком гипса, затвердевшей конской шкурой, – что даже днем Эдди с трудом передвигается по нему. Теперь, в тусклом круге света, отбрасываемого масляной лампой, он не может не наступить на кучу пепла или не удариться голенью о ржавую металлическую ванну, наполненную обрезками бечевки, рваной детской одеждой и осколками битого фарфора.

Пока он пересекает кухню, его тень скользит по предметам, которые он прикрепил к одной из потемневших облезлых стен. Дюжина рекламных календарей, часть из которых датируется 1930-ми годами. Автомобильный отражатель с надписью «Несчастные случаи портят веселье». Карточка телефонной компании, призывающая в случае пожара звонить по номеру 505 (у Эдди нет телефона).

Затем, пройдя под парой оленьих рогов, ржавой подковой и увядшим рождественским венком, висящими над дверью и покрытыми паутиной, он входит в свою спальню.

Это единственная комната в доме, куда Эдди заходит. За ней находится Священное место, заколоченное им много лет назад. Второй этаж посещают только белки, что время от времени пробираются в дом через дымоход.

Эдди ставит масляную лампу и самодельную миску на деревянный ящик. Из-за того, что дно миски неровное (Эдди пытался подпилить его, но безуспешно), она грозит опрокинуться, и ему не сразу удается уравновесить ее на крышке ящика. Затем, подняв с пола несколько щепок, он затапливает буржуйку возле кровати.

Комната, если это вообще возможно, даже более захламлена, чем кухня: хаос из выброшенных консервных банок, коробок, мятых газет, ржавого инвентаря, старых музыкальных инструментов (включая сломанный аккордеон и скрипку без струн) и метровая груда изодранных комбинезонов. Над железной кроватью Эдди натянута бельевая веревка с засаленными носовыми платками. Среди страшного беспорядка и грязи единственные предметы, с которыми, кажется, обращаются бережно – это огнестрельное оружие: две винтовки 22-го калибра, пистолет 22-го калибра, 7,65-миллиметровый «Маузер» и дробовик 12-го калибра.

Дождь на улице прекратился, но – хотя из-за облаков показалась полная луна – свет в комнату не проникает. Оба окна заклеены рубероидом.

Усевшись на продавленный и заляпанный жиром матрас, Эдди перебирает стопку книг и периодических изданий у своих ног, выбирая себе чтиво на вечер – бульварный журнал под названием Man’s Action с цветастой обложкой, изображающей невероятно пышногрудую блондинку в форме гестапо, которая бьет хлыстом голую спину корчащегося от боли узника концлагеря. Затем, взяв миску в руки, он набивает рот вязкой смесью, раскладывает на коленях журнал и погружается в чтение.

В последнее время он увлечен темой нацистских зверств, и сегодня вечером, поглощая свой ужин, сосредоточенно читает историю, где смакуются подробности жестокостей, совершенных Ильзой Кох, печально известной Сукой Бухенвальда, которую обвиняли в коллекционировании человеческих голов и использовании татуированной кожи своих жертв для изготовления абажуров и книжных переплетов. Ему также нравится читать о деяниях Ирмы Грезе, ангельского вида 19-летней надзирательницы СС, которая носила небесно-голубую куртку, подходившую цвету ее глаз, держала лошадиный хлыст в голенище сапога и с необычайным рвением и удовольствием выполняла свою главную обязанность – отбирала ослабленных женщин и детей для уничтожения в лагерях смерти Освенцим и Бельзен.

Вкусы Эдди, безусловно, не ограничиваются нацистскими ужасами. Он питает особую слабость к приключенческим рассказам о Южных морях, в частности к тем, что повествуют о каннибалах и охотниках за головами. Совсем недавно Эдди наткнулся на историю, якобы основанную на реальных событиях, и теперь она никак не выходит у него из головы. В ней говорилось о человеке, который убил своего богатого знакомого и сбежал на яхте, но потерпел кораблекрушение на полинезийском острове, где его схватили, пытали и освежевали туземцы. Особый интерес для Эдди представляло наглядное описание процесса высушивания и уменьшения человеческих голов, хотя ему также понравилась часть о барабане, сделанном путем натягивания кожи с живота мертвеца на полую тыкву.

Истории об эксгумациях тоже входят в число любимых сюжетов Эдди. Он прочитал все, что смог достать, об английских «воскрешателях» или «похитителях тел», которые в XIX веке продавали трупы анатомическим школам. Не менее поразила его воображение и другая история, действие которой разворачивается в Британии XIX века, в клубе развратных молодых аристократов, выкапывавших тела красивых молодых женщин и использовавших их самым отвратительным образом.

Конечно, долгое время представление Эдди о женском теле было чрезвычайно неточным и полностью основывалось на грубой иллюстрации репродуктивных органов человека в медицинском учебнике, который он купил в Висконсин-Рэпидс. Однако недавно ему удалось вживую изучить гениталии нескольких женщин. Когда он думает об этом удивительно интимном и волнующем опыте, на его лице отражается идеальная смесь похоти и удовлетворения.

Если Эдди не может найти интересную журнальную статью о каннибализме, расхищении могил, военных преступлениях нацистов или сексуальных увечьях, он обращается к местным газетам, особенно к Wisconsin Rapids Daily Tribune и Plainfield Sun, отыскивая на их страницах сообщения об убийствах, автомобильных авариях, самоубийствах или необъяснимых исчезновениях.

Есть еще один вид публикаций, которые он изучает тщательно и наслаждением.

Он всегда читает – а в некоторых случаях даже вырывает и сохраняет – некрологи.

Выскоблив из миски остатки свинины с фасолью, Эдди бросает журнал на пол и устремляет взгляд на свои трофеи, висящие на стене напротив. Их присутствие немного успокаивает его. И все же сегодня вечером он чувствует себя очень одиноким. Он скучает по матери.

Он закрывает глаза и прислушивается к ней. Несколько раз после ее смерти он совершенно отчетливо слышал ее голос, велевший ему вести себя хорошо. Но сегодня до него доносятся лишь скрип веток на ветру и шуршание мышей в кухне.

Жизнь в Плейнфилде стала мучительно пустой для Эдди с тех пор, как у него отняли мать. Он чувствует злость и обиду на своих соседей, которые платят за его доброту жестокостью и обманом – дразнят его, обманывают с зарплатой, одалживают у него инструменты и никогда их не возвращают. Правда, есть исключения. Некоторые женщины, в том числе Ирен Хилл, иногда проявляют к нему доброту, угощают его или позволяют немного посидеть в гостиной вместе с их семьей и посмотреть Реда Скелтона по телевизору[7]. Но в основном Эдди чувствует себя всеми покинутым и одиноким.

Одно время после смерти матери он даже всерьез подумывал продать ферму и уехать как можно дальше. У него больше не было желания работать здесь. Он представлял, как позволит земле зарасти деревьями, выручит за это сколько-нибудь денег и переберется в другую часть страны, а быть может, и в другую часть света. Но в конце концов у него не было ни сил, ни желания что-либо делать.

Ничто не кажется ему реальным с тех пор, как не стало матери. Он живет будто во сне.

На самом деле за последние несколько лет с ним произошло много необъяснимого: он видел, слышал и даже обонял такие странные вещи, что порой сомневается, не померещилось ли ему все это. Например, прошлой весной, когда он охотился на белок у себя на земле, у него внезапно возникло стойкое ощущение, что кто-то – или что-то – наблюдает за ним. Когда он поднял взгляд на деревья, все листья исчезли, а на каждой ветке сидело по черному стервятнику с вялой шеей, пристально смотревшему на него кроваво-красными глазами.

В другой раз, идя по полю, он взглянул на кучу желтых листьев и увидел множество человеческих лиц, выглядывающих из нее. Они злобно ухмыльнулись ему, и, убегая прочь, он слышал их ехидный смех.

А еще есть миазмы, которые поднимаются от земли и наполняют ноздри Эдди головокружительной вонью.

Эдди лежит совершенно неподвижно и старается представить себе лицо матери. По какой-то причине он не может вспомнить, как она выглядела в молодости. Всякий раз, когда он думает о ней, мать встает перед его глазами, какой он видел ее в последний раз, в гробу.

Долгое время Эдди был убежден, что сможет вернуть ее, что его силы воли достаточно, чтобы поднять ее из могилы. Несколько ночей подряд, когда остальной мир спал, он ездил на Плейнфилдское кладбище и пытался это сделать. Но его усилия не увенчались успехом.

Конечно, есть и другие женщины, которые стали такой важной частью его жизни. Но они лишь жалкая замена его матери.

Растянувшись на своем потрепанном незастеленном матрасе, он знает, что его ждет. Когда это приближается, все его тело начинает дрожать и ему становится трудно дышать.

Он вскакивает с кровати и спешит прочь из дома.

Дождь оставил в воздухе чистый, почти весенний аромат, но не он зовет Эдди.

Сейчас он едва может себя контролировать – настолько сильна его тяга. Очевидно, прошло слишком много времени с тех пор, как он последний раз ходил туда.

Деревни Среднего Запада не славятся своей ночной жизнью, но Эдди знает по крайней мере три места поблизости, где женщины всегда ждут и доступны.

Он забирается в свой пикап и уезжает в ночь.