Возможно, здесь стоит добавить, что не каждый страдающий типичным психозом, даже при серьезной стадии расстройства, производит явное впечатление душевнобольного человека.
Жизнь в деревне печально известна отсутствием приватности. Живя в сообществе, численность которого позволила бы легко разместить его в одном многоквартирном доме в Нью-Йорке, вы, вероятно, чувствуете, что каждый из соседей посвящен в самые интимные факты вашей личной жизни, а вы в равной степени знакомы с подробностями жизни их. Жить в Плейнфилде, как скажут вам некоторые, все равно, что делить кровать со всеми мужчинами, женщинами и детьми деревни. Не так много можно утаить от чужих глаз.
В этом образе избыточной, часто гнетущей людской близости в маленькой деревушке, конечно, есть своя доля правды. Но верно и то, что многие люди, которые действительно делят одну постель – супруги, прожившие в браке так долго, что стали похожи даже внешне, – умудряются скрывать друг от друга главные секреты, причем бо́льшую часть жизни. Кроме того, именно из-за этой социальной тесноты жители деревни намеренно поддерживают необходимую меру приватности, молчаливо соглашаясь не знать определенных вещей о своих соседях. В конце концов, отрицание – один из основных механизмов психологической защиты, который работает в умах даже самых заядлых сплетников. Подобно родителю, в упор не замечающему тревожные признаки дезадаптации у любимого чада, жители деревни умудряются игнорировать крайние странности своих соседей, оправдывать их или закрывать на них глаза.
Более того, при всей своей искренней дружелюбности и гостеприимстве обитатели Среднего Запада, как правило, сдержанны и считают некоторые личные вопросы неподходящей темой для бесед и расспросов. У них также есть ярко выраженная – и очень американская – склонность судить по одежке и уделять как можно меньше внимания темной стороне человеческой натуры.
Все это, возможно, объясняет, как холостяк средних лет мог жить в сплоченном сообществе численностью чуть более шестисот человек, каждый из которых знал его по имени, и на протяжении десяти с лишним лет безнаказанно совершать убийства – и кое-что пострашнее.
Есть и еще один фактор. Начиная с 1945 года и в течение последующих 12 лет Плейнфилд был лишь одним из мест, где обитал Эдди Гейн. Бо́льшую часть этого времени он жил в мире, столь далеком и кошмарном, что ни один нормальный человек не мог знать о его существовании или догадываться о его страшных тайнах.
Насколько могли видеть жители Плейнфилда, смерть Августы Гейн не сильно изменила Эдди. Он остался тем же тихим и обходительным человеком, каким был всегда. Несмотря на некоторую неловкость в общении с людьми, он был вежливым и услужливым парнем, никогда не отказывающим в помощи соседу с распилом дров, перевозкой зерна или ремонтом амбара. Когда у Боба Хилла ломалась машина или Джорджии Фостер нужно было отправиться по делам и ей требовался кто-то, кто посидел бы с ее детьми, на Эдди всегда можно было рассчитывать. Он из кожи вон лез, чтобы угодить соседям.
Правда, кое-что в Эдди все-таки изменилось. Его внешность, и раньше не слишком ухоженная, стала еще более неопрятной. Подбородок Эдди часто покрывала недельная щетина, и любому, кто стоял от него на расстоянии вытянутой руки, было ясно, что ему следовало бы мыться чаще. Действительно, некоторые владельцы магазинов, обычно чуть свысока смотревшие на «деревенщин» из окрестностей, редко обращались к Эдди Гейну. Например, Джеймс Севернс, хозяин парикмахерской в Плейнфилде, относился к Эдди с нескрываемым презрением. В его глазах этот коротышка с седоватой щетиной и неровной домашней стрижкой представлял собой жалкое зрелище, настоящее «отребье».
Каждому, кому доводилось проходить мимо фермы Эдди, было очевидно, что после смерти Августы хозяйство Гейнов пришло в упадок. Теперь, оставшись в полном одиночестве, Эдди просто махнул на все рукой. Двор перед домом зарос сорняками, а пастбища заполонила молодая поросль. Скота не осталось – Эдди продал последние головы, чтобы оплатить похороны матери. Неиспользуемая сельскохозяйственная техника – культиватор, веялка, разбрасыватель навоза – ржавела на скотном дворе.
Поскольку потребности Эдди были крайне малы, он мог прокормить себя, сдавая в аренду соседним фермерам несколько гектаров земли и нанимаясь разнорабочим. Какое-то время он занимался общественно полезным трудом, летом расчищая обочины дорог от кустарника, а зимой убирая снег. Поскольку его земля лежала под паром[5], он также имел право на небольшую субсидию по государственной программе сохранения почв.
Хотя кое-кто из местных был убежден, что Эдди так запустил ферму из-за своей лени, большинство соседей считали его способным и трудолюбивым работником. Когда наступало время молотьбы, Эдди часто нанимали в бригаду. Несмотря на свою худощавость, он обладал значительной силой и выносливостью – результат жизни, посвященной тяжелому физическому труду. Флойд Рид, не раз работавший вместе с Эдди в бригадах по молотьбе и на местной лесопилке, был одним из тех, кто считал Гейна «самым надежным человеком в округе». И, в отличие от других мужчин, Эдди никогда не ругался матом и не болтал лишнего. Он всегда был тихим и воспитанным.
Взять хотя бы то, как он вел себя за столом. Если фермер собирал бригаду молотильщиков, его жена была обязана обеспечить рабочих сытным обедом: ростбифом, печеными бобами, картофельным пюре, соленьями, приправами, горячим хлебом и булочками, свежим сливочным маслом, домашним творогом, желе, вареньем и разнообразными фруктовыми пирогами и кексами, а также свежим молоком, холодным чаем или крепким дымящимся кофе. Когда мужчины входили в дом через кухонную дверь, отряхивая пыль с тяжелых комбинезонов и утирая лица выцветшими красными шейными платками, Эдди скромно держался позади, ожидая, пока сядут все остальные, прежде чем найти себе место.
Часто, когда трапеза подходила к концу и мужчины выходили на улицу, чтобы растянуться на траве, расслабиться и покурить, Эдди задерживался у стола, пристально наблюдая за женой и дочерьми фермера, суетившимися на кухне. Многих женщин – даже совсем юных девушек – немного смущало то, как Эдди сидел там, разглядывая их и кривя губы в странной похабной ухмылке. Но они также не могли не испытывать к нему жалости. Его жизнь была беспросветным одиночеством. И в его взгляде, казалось, не было желания навредить или каким-то образом проявить неуважение. Более того, стоило кому-то из девушек посмотреть на него в ответ, как он вскакивал со стула и нес свою тарелку, столовые приборы и стакан к раковине – жест вежливости, до которого никто из других мужчин не считал нужным снизойти. Не одна жена фермера, тронутая вежливостью Эдди и его ужасающим одиночеством, решила в канун Рождества испечь для покинутого всеми маленького холостяка дополнительную порцию праздничного печенья и самостоятельно отнести угощение ему домой.
Однако далеко не все фермеры разделяли сентиментальное отношение своих жен к Эдди. Хоть его считали неплохим работником, некоторые мужчины относились к Эдди как к откровенному болвану, мальчику для битья. Обычно после завершения дневного сбора урожая бригада расслаблялась за кружкой холодного пива. Несколько раз один из парней вручал Эдди бутылку, наполовину наполненную бренди. Эдди выпивал его, не замечая разницы, и его опущенное веко начинало свисать еще больше.
Потом был случай, когда кто-то подложил под капот пикапа Эдди дымовую шашку. Даже люди, не одобрявшие такие детские выходки – например, Флойд Рид, который жалел Гейна и считал его странности неизбежным следствием прискорбно неблагополучного воспитания, – не могли сдержать улыбки при виде лица Эдди, когда тот выпал из грузовика при взрыве шашки.
Несмотря на выносливость, которую Гейн проявлял на работе, в этом застенчивом маленьком холостяке было что-то отчетливо, даже резко женственное. Гайл Эллис называл его слабаком, а Отто Франк имел обыкновение думать об Эдди как о «втором Каспере Милктосте»[6]. Эдди, к примеру, утверждал, что боится крови, хотя это не мешало ему охотиться на кроликов и белок в компании Боба Хилла и других местных парней, с которыми он подружился, и что он никогда не убил бы оленя, поскольку не мог смотреть на освежевание туши.
Явное отвращение Эдди к кровопролитию было странным не только потому, что бо́льшую часть своей жизни он провел на ферме, где разделка туш была обычной частью его существования, но и потому, что он, казалось, был так поглощен насилием. Эдди обожал читать и питал особый интерес к журналам о преступлениях с кричащими обложками, на которых полуголые девушки подвергались насилию со стороны мускулистых мужчин в плащах и черных кожаных масках. Эдди не мог насытиться этим бульварным чтивом и постоянно пересказывал всем, кто готов был его выслушать, истории об особенно кровавых и похотливых убийствах, вычитанных им в последнем выпуске Inside Crime или Startling Detective. Убийство было его излюбленной темой для разговора. С мужчинами он тоже имел обыкновение говорить о женщинах, хотя его комментарии – как мило выглядит Ирен Хилл или какой «очаровательной и пухленькой» стала Бернис Уорден – больше походили на высказывания школьника, а не 40-летнего мужчины.
Конечно, встретить Эдди в мужской компании можно было нечасто. Хотя люди, с которыми он общался – фермеры, домохозяйки и торговцы Плейнфилда, – не могли этого видеть, к началу 1950-х годов Эдди полностью отдалился от общества, реальности, да и самого́ здравого смысла. Все больше времени он проводил в темноте своего ветхого фермерского дома. Раньше он иногда коротал время в кафе-мороженом Плейнфилда или на большом крытом роликовом катке в соседней деревне Хэнкок. Теперь, за исключением подработок или выполнения поручений, он редко куда-либо выбирался. Фактически в округе осталось лишь одно место, которое он продолжал посещать с определенной регулярностью, – таверна Мэри Хоган.
Расположенное в крошечном городке Пайн-Гроув, примерно в 11 километрах от Плейнфилда, заведение Хоган выглядело довольно странно. Построенное из бетонных блоков, с полуцилиндрической крышей из гофрированного металла, оно походило не на придорожную таверну, а скорее на склад, увенчанный вывеской Blatz Beer.
Воспитанный жестоким отцом-алкоголиком и матерью-фанатичкой, считавшей спиртное лишь немного менее мерзким, чем секс, Эдди не был большим любителем выпить, но время от времени баловал себя пивом. Однако настоящей причиной его посещения таверны Мэри Хоган было не желание пропустить стаканчик или пообщаться (он мог бы достичь этих целей в нескольких тавернах поближе к дому), а понаблюдать за хозяйкой. Эдди был ею очарован.
Крупная женщина средних лет, весившая под 90 килограммов и говорившая с сильным немецким акцентом, Мэри Хоган – по крайней мере, в глазах Эдди – несомненно напоминала его мать. Однако такой привлекательной для него делало Мэри не столько сходство с Августой, сколько колоссальные различия между ними. Августа была святой на этой грешной земле, самой чистой и набожной женщиной в мире. Мэри Хоган же, в противоположность ей, была сквернословящей трактирщицей с темным, даже зловещим прошлым. Ее прежняя жизнь была покрыта мраком, но, по слухам, она дважды была разведена, имела связи с мафией (она переехала в сельскую местность Висконсина из Чикаго несколько лет назад) и, поговаривали, даже держала собственный бордель. Для Эдди она была неким извращенным зеркальным отражением Августы, порочным в той же степени, в какой была безгрешна его мать.
Когда Эдди думал о них двоих вместе, у него голова шла кругом. Как Бог мог позволить его матери зачахнуть и умереть, в то время как это создание по фамилии Хоган продолжало жить? Он не мог этого понять.
Но одно он знал наверняка. Бог не мог допустить, чтобы такая вопиющая несправедливость продолжалась слишком долго. В глубине души Эдди был уверен в этом.