Все мы иногда немного сходим с ума.

Эдди должны были перевести в психиатрическую больницу в Уопане поздно вечером в пятницу. Однако в субботу утром он все еще находился в окружной тюрьме в Уотоме под бдительным надзором шерифа Шлея. По просьбе следователей из другой юрисдикции, которые хотели допросить Гейна по очередному делу о пропавших людях, Кайлин согласился отложить перевод заключенного.

Ранним субботним утром у здания тюрьмы по традиции собралась толпа журналистов, чтобы освещать перевод Эдди в Центральную больницу штата. Увидев Шлея, они начали выкрикивать вопросы, пытаясь разузнать предполагаемое время отъезда Гейна. Шериф, чьи последние капли вежливости по отношению к прессе полностью испарились после инцидента в четверг, фактически прорычал свой ответ. Он понятия не имел, когда отвезет Гейна в больницу. Насколько он знал, перевод мог состояться и через несколько недель.

– Я имею право задержать его здесь и на целый месяц, если захочу, – сказал он тоном, в котором в равной степени звучали и горечь, и презрение.

Однако вскоре Шлей обратился к репортерам с предложением о сделке. Хоть его инициатива и выглядела подозрительно миролюбивой, на самом деле она не отражала истинного отношения Шлея. Он по-прежнему считал журналистов стаей стервятников, но ему нужно было сделать что-то важное, и чтобы они отстали от него на какое-то время, он готов был бросить им подачку.

По его убеждению, Эдди было что показать на своей ферме, и Шлей хотел получить от журналистов обещание, что они останутся в Уотоме. Он не хотел, чтобы повторилась история с сорванным признанием Эдди, когда на ферму нагрянуло столько репортеров и фотографов, что застенчивый маленький убийца струсил. В обмен на сотрудничество Шлей дал репортерам слово не увозить Эдди в Уопан, предварительно не сообщив им об этом.

Заручившись неохотным согласием своих недругов-журналистов, Шлей в сопровождении заместителя шерифа Арни Фрица вывел Эдди из камеры и усадил в полицейский автомобиль, после чего направился в сторону Плейнфилда.

Поездка заняла остаток утра. Эдди бо́льшую часть времени просидел в патрульной машине, выйдя всего раз у своего заколоченного дома, чтобы отвести Шлея, Фрица и представителей власти округа Портедж (которые по договоренности ждали прибытия Гейна на ферму) к внушительной груде золы в дальнем углу его владений. Именно там, сообщил Эдди, они найдут останки тела Мэри Хоган, которое он расчленил на летней кухне, а затем, отобрав нужные ему части, кремировал в буржуйке.

После этого обе стороны сели по машинам и, следуя указаниям Эдди, повторили маршрут, который он проделал в тот день, когда убил хозяйку таверны. К полудню Эдди вернулся в свою камеру в Уотоме.

Сдержав слово, Шлей сообщил прессе, что заключенный будет доставлен в психиатрическую лечебницу строгого режима примерно в два часа дня. Его заявление вызвало мгновенный массовый исход, поскольку журналисты тут же устремились в город Уопан, расположенный примерно в 80 километрах к юго-востоку от окружного центра.

После шумихи в СМИ, ни на миг не смолкавшей на протяжении всей предыдущей недели, внезапная тишина, которая опустилась на Уотому, была непривычно тревожащей. В двух городских гостиницах – «Брокс мотел» и «Шелдон хотел» – после недельной оккупации их силами национальной прессы воцарилась атмосфера заброшенности, почти запустения. Но что касается большинства граждан Уотомы, отъезд журналистов стал для них большим облегчением.

Только два представителя прессы остались в Уотоме, чтобы освещать начало пути Гейна: репортер и оператор из Milwaukee Journal. В 14:15 Эдди вышел из тюрьмы в образе, который к тому моменту стал настолько неотделим от его публичной идентичности, что в любой другой одежде его бы попросту не узнали. На нем были шерстяная куртка, рабочие брюки, высокие резиновые сапоги и клетчатая кепка набекрень. Единственное, чего недоставало в его облике, когда он стоял у входа под прицелом объектива в тот день, – это обычной глуповатой ухмылки. Осунувшийся и небритый, он рассеянно смотрел в камеру, словно ночное существо, ослепленное солнечным светом.

Шлей провел Эдди на заднее сиденье патрульной машины, устроившись рядом, а Арни Фриц сел за руль.

Ровно через 65 минут машина затормозила у стен Центральной больницы штата – похожего на тюрьму учреждения, которому на какое-то время суждено было стать домом для самого известного психопата Америки.

Центральная больница штата для душевнобольных преступников с тех пор была преобразована в исправительный приемный центр, транзитный пункт, куда отправляют всех осужденных штата Висконсин для прохождения судебно-психиатрической экспертизы перед отправкой в тюрьму. Теперь она называется Исправительным учреждением Доджа. Однако в 1957 году она была – и оставалась таковой с момента своего основания в 1913 году – психиатрической больницей строгого режима с полностью мужским контингентом, состоявшим из опасных и по большей части неизлечимо больных преступников. Построенная на участке площадью 30 гектаров недалеко от государственной тюрьмы, но отдельно от нее, больница состояла из центральной административной зоны с восемью отделениями, в которых на момент прибытия Эдди содержалось чуть более 300 заключенных.

Хотя в больнице действовали особые меры для предотвращения побегов, многие из заключенных пользовались достаточной свободой передвижения по территории учреждения. В течение дня им разрешалось беспрепятственно перемещаться по больнице, смотреть телевизор, читать журналы, играть в карты, тренироваться (на территории имелась бейсбольная площадка) и заниматься различными видами деятельности, такими как садоводство, лепка из глины и работа на ферме (при больнице была скотоводческая ферма площадью 60 гектаров, где разводили свиней и кур).

Ночью заключенных закрывали в палатах с запирающимися дверями и зарешеченными окнами. Палаты, вмещавшие до пяти человек, были выкрашены в пастельные тона, чтобы смягчить явно тюремную атмосферу.

Вновь поступившим пациентам не разрешалось участвовать в обычной жизнедеятельности больницы, пока они не пройдут длительный период наблюдения, в течение которого медперсонал оценит их поведение и личностные особенности. Учитывая экстраординарный характер дела Гейна, Эдди должен был пройти дополнительные тесты и процедуры, которые в субботу описал для прессы доктор Эдвард Ф. Шуберт, главный психиатр и суперинтендант больницы.

Помимо тщательного медицинского обследования, позволяющего «определить, болен ли он физически и повлияла ли эта болезнь на его действия», Гейну предстояло пройти полную батарею психологических тестов, включая Миннесотский многофазный личностный опросник[21], тест Векслера – Бельвью на психодиагностику интеллекта, тест Роршаха (или чернильный тест) и «многие, многие другие тесты», чтобы индентифицировать его психологические, и в частности сексуальные, установки. Гейна также ждали обстоятельные собеседования с персоналом. Тем временем его семейное прошлое должен был исследовать Кеннет Колвелл, глава отдела социальных служб больницы, который намеревался найти и опросить родственников и друзей Гейна, если таковые существовали.

Шуберт объяснил, что главная цель этого сложного процесса экспертизы заключается в том, чтобы решить «юридический вопрос о вменяемости Гейна» и понять, «осознает ли он характер своих действий, может ли принимать участие в своей защите и понимает ли разницу между добром и злом». Если по истечении месяца наблюдения психиатры признают Гейна вменяемым, его будут судить за убийство первой степени Бернис Уорден.

С другой стороны, если по результатам экспертизы Гейна сочтут невменяемым, ему придется провести остаток своих дней в стенах Центральной тюрьмы штата.

Пока Шуберт и его сотрудники готовились начать работу над самым громким делом из всех, когда-либо попадавшим под их юрисдикцию, адвокат Эдди, Уильям Белтер, вернулся в Уотому и сделал удивительное заявление. По словам Белтера, неделя заключения Эдди в тюрьме позволила ему заняться глубоким самоанализом – «любительским психологическим самокопанием», как выразился Белтер, – что привело его ни много ни мало к первоисточнику своих проблем. Гейн разгадал тайну собственного безумия совершенно самостоятельно. Новостная статья, появившаяся на следующий день в выпуске Madison Capital Times, резюмировала усилия Гейна одним заголовком: «ГЕЙН ПРОВОДИТ САМОДИАГНОСТИКУ – ВО ВСЕМ ВИНОВАТА СОБАКА».

Гейн описал своему адвокату удручающее происшествие, свидетелями которого он и его мать стали в 1945 году, когда, отправившись на соседнюю ферму за сеном, увидели, как хозяин до смерти избил щенка. Гейн рассказал Белтеру о женщине, которая выбежала из фермерского дома, умоляя сожителя прекратить избиение, и о том, как это происшествие расстроило его мать, в первую очередь потому, что та женщина «не была замужем за фермером» и «не должна была находиться у него дома».

В результате инцидента, по убеждению Гейна, Августа перенесла второй инсульт, который ее и убил. И именно невыносимое одиночество, вызванное смертью матери, как он считал, довело его до ужасных крайностей.

Однако заголовок статьи в Capital Times вводил читателей в заблуждение: Эдди винил в своем падении вовсе не собаку. И не фермера, который жестоко обращался со щенком.

– Любопытно, – прокомментировал Белтер, – что он винит во всем женщину. Если бы ее не было рядом, у его матери не случился бы инсульт и он не остался бы один.

Привычка Эдди списывать жизненные проблемы на порочность женщин была, как вскоре выяснили доктор Шуберт и его сотрудники, отличительной чертой его психического расстройства. Конечно, его обвинения в адрес незамужней фермерши, чье «преступление» заключалось лишь в отчаянной попытке предотвратить зверское убийство щенка, явно свидетельствовали о безумии.

Тем не менее его самодиагностика, его сильное, хоть и смутно выраженное, ощущение, что корнем всех проблем была падшая женщина, сами по себе не были ошибочными.

Эдди был просто слишком далек от того, чтобы распознать настоящего виновника. Того, кто на самом деле свел его с ума.