То, с чем мы во многих случаях имеем здесь дело и что, вероятно, составляет одну из главных функций народного юмора, суть интересный фольклорный механизм, весьма распространенный и крайне значимый <…> Это рационализация – попытка сделать понятной или по крайней мере правдоподобной, даже терпимой, хотя бы в качестве «шутки», некую напряженную ситуацию, в которую попал или которую вынужден был пережить первоначальный рассказчик… Это, безусловно, главная функция создания юмора и, разумеется, принятия некоторых вещей как смешных, например измены, соблазнения, импотенции, кастрации, смерти, болезни и дьявола, которые, очевидно, вовсе не смешны. [Такой] юмор – своего рода форма самоуспокоения, как у Фигаро Бомарше, который «смеется, чтобы не заплакать».

Говорят, в разгар трагедии время будто замирает, и каждое мгновение тянется целую вечность. Но верно и то, что трагедия порой заставляет время лететь с ужасающей быстротой. Ничто так не переворачивает жизнь в один миг, как трагедия.

Суббота, 23 ноября, стала печальной годовщиной для жителей Плейнфилда. Ровно неделю назад одна из самых любимых соседок встретила невыразимо страшный конец. Но за считаные дни с того момента, как Эдди Гейн вошел в хозяйственный магазин Уорденс со стеклянным кувшином в руке и парой патронов 22-го калибра в кармане комбинезона, мир изменился навсегда, причем не только для семьи убитой женщины и сумасшедшего маленького холостяка, разделавшего ее, словно дичь, но и для всех жителей их ошарашенной и окуппированной родной деревни.

Хотя они делали все возможное, чтобы вернуться к обычной жизни, Плейнфилд переживал кризис: сообщество все еще не оправилось от чудовищных признаний Гейна, испытывало унижение от внимания СМИ, превративших его в захолустное шоу, и бурлило из-за плана Кайлина раскопать могилы. В то время как большинство местных стремились решить вопрос о разграблении могил раз и навсегда, другие яростно сопротивлялись идее осквернения священной земли их скромного кладбища.

Масла в огонь подливали несмолкающие слухи, которые продолжали будоражить весь город. Например, ходили истории о том, что якобы жуткие останки, найденные в спальне и на кухне Гейна, были не самым худшим из того, что хранилось в фермерском доме, якобы подвал его был полон таких ужасов, что полиция сочла за лучшее скрыть их от общественности. Также были сообщения, послужившие причиной не одной бессонной ночи для матрон Плейнфилда: следователи будто бы обнаружили в доме Эдди «список смертниц», перечень местных фермерских жен, которые должны были занять свои места на стенах, полках и потолочных балках его частного музея. Однако наиболее тревожным был постоянный слух о том, что Эдди работал не один, что другой мужчина сопровождал его в ночных набегах на могилы и даже принимал участие в извращенных операциях, которые Гейн проводил над своими недавно откопанными сокровищами.

Жители деревни начали чувствовать себя париями или уродцами. По данным одного источника, когда почтмейстер Плейнфилда, Гарри П. Уокер, представился своим коллегам на общегосударственном съезде в Милуоки, его «встретили громкие вздохи и гробовая тишина».

Возможно, в результате этого печального опыта Уокер придумал план, предложенный им в письме сенатору Уильяму Проксмайру, который, как он надеялся, исправит дурную репутацию его деревни, созданную прессой. «Вам, без сомнения, хорошо известно, сколь широкую огласку получил Плейнфилд в связи с убийствами Гейна, – писал Уокер Проксмайру. – Хотя Плейнфилд, естественно, не имел ни малейшего отношения к поступкам Гейна, за исключением того, что ему не повезло оказаться местом преступления, мы сильно пострадали от этой нежелательной славы».

Дабы создать положительный образ родной деревне, Уокер предложил выпустить памятную почтовую марку с луговым тетеревом, которую бы презентовала почта Плейнфилда. Назначив Плейнфилд местом выпуска марки с тетеревом, правительство создало бы благоприятную рекламу городу не только среди миллионов филателистов страны, но и в национальной прессе.

Остается только догадываться, насколько серьезно сенатор воспринял предложение Уокера. В любом случае из этого ничего не вышло. Уокеру и его соседям не оставалось ничего другого, кроме как научиться жить с новой (и, как выяснилось, постоянной) репутацией своей деревни и смириться с тем, что «прекрасное имя Плейнфилда» (как выразился один наблюдатель) навсегда «запятнано как дом убийцы-упыря Эда Гейна».

В других частях Висконсина реакция на зверства Гейна была заметно иной, хоть и не менее бурной. Вообще, отклик штата на ужасы Плейнфилда был настолько поразительным, что немедленно привлек внимание различных психологов, никогда ранее не наблюдавших подобного массового явления. Помимо чрезвычайного интереса к малейшим деталям дела – от точного количества масок, найденных в доме Эдди, до меню его тюремных обедов, – преступления вызвали беспрецедентную вспышку черного юмора, повальное увлечение больными шутками, связанными с Гейном (прозванными гинерами), которые охватили штат, словно пожар.

За каких-то несколько дней в Висконсине, казалось, не осталось ни одного подростка, кто бы не обменивался гинерами не только со своими одноклассниками, но и с родителями. Шутки о Гейне стали последним писком моды, их повторяли с какой-то нездоровой одержимостью везде, где собирались люди. Уже в пятницу, 22 ноября, доктор Рудольф Матиас, главный психолог Диагностического центра Висконсина в Мэдисоне, рассуждал о значении связанного с Гейном юмора, сравнивая его с «шутками, которыми обмениваются солдаты, идущие в бой».

Но самое масштабное исследование этого явления провел именно психиатр Джордж Д. Арндт. После поездки в Центральный Висконсин, где он собрал множество материала, Арндт опубликовал результаты своей работы в научно-медицинском издании «Бюллетень клиники Меннингера». В статье под названием «Реакция общества на ужасающее событие» доктор Арндт утверждал, что навязчивые шутки об убийце из Плейнфилда были коллективным механизмом преодоления стресса, способом справиться с глубокой тревогой, вызванной преступлением, попыткой изгнать страх с помощью смеха.

Арндт классифицировал шутки в соответствии с табу, которые они затрагивали: каннибализм, сексуальные извращения и тому подобное, но по сути все они были одинаковыми. Это были жуткие шутки разной степени глупости и остроумия, целью которых было отогнать страх с помощью легкомыслия, подобно тому, как дети насвистывают веселую мелодию, проходя мимо кладбища.

Зачем нужно было отопление в доме Эда Гейна?

Чтобы мебель не покрылась мурашками.

Почему девушка Эда Гейна перестала с ним встречаться?

Потому что он выносил ей мозг.

Почему никто не играет в карты с Эдом Гейном?

Потому что ему может достаться хорошая рука.

Что сказал Эд Гейн шерифу, который его арестовал?

Имейте сердце!

Почему Эда Гейна выпустили из тюрьмы в канун Нового года?

Чтобы он успел откопать себе женщину.

Однако самым ярким образцом народного творчества, обнаруженного Арндтом, была не шутка, а целое стихотворение, мрачная переработка произведения Клемента Мура «Визит святого Николая»:

При всей своей грубости эта пародия раскрывает кое-что важное: то, как трансформировалось общественное восприятие убийцы из Плейнфилда. Она показывает, какие метаморфозы претерпел образ Гейна в воображении публики – из сумасшедшего убийцы он превратился в фольклорного персонажа, ночного демона, который после заката выскакивает из своего логова в поисках новых жертв для утовлетворения грязной похоти.

Так жители Висконсина, столкнувшись с ужасом, с которым человеческая психика попросту не в состоянии справиться, нашли утешение в смехе. Но в то время как в субботу, 23 ноября, шутки о «старине Эдди» вызывали смешки на игровых площадках и в тавернах, на стоянках грузовиков и в салонах красоты по всему штату, было как минимум одно место, где шутка о содержимом банки с печеньем Эда Гейна («дамские пальчики») или его любимом пиве («большое тело без головы»[20]) скорее спровоцировала бы резкое замечание или сердитый взгляд. Этим местом, конечно же, была родная деревня Эдди.

Для жителей Плейнфилда дело Гейна определенно не было и никогда не будет поводом для смеха.