В сексуальном плане Гейн был нормальным мужчиной.

При спонсорской поддержке концерна по производству виски Joseph E. Seagram & Sons, в 1957 году отмечавшего свое столетие, 21 января в Нью-Йорке состоялся симпозиум под названием «Следующие сто лет». В конференции приняли участие восемь выдающихся ученых, в том числе два лауреата Нобелевской премии и пионер ракетостроения Вернер фон Браун, и их радужные прогнозы украсили передовицы газет по всем Соединенным Штатам.

Участники дискуссии предсказывали, что мир превратится в рай на земле благодаря чудесам науки и техники. Это будет мир, где вкусная синтетическая пища истребит голод, где пустыни, орошаемые очищенной морской водой, расцветут пышным цветом, где благодаря передовой автоматизации не придется работать больше четырех часов в неделю и где чудодейственные психоактивные препараты навсегда избавят человечество от «психических и эмоциональных расстройств».

Но от этого гипотетического мира чудес, по мнению экспертов, людей еще отделяло целое столетие. И для любого, кто следил за развитием дела Гейна – а это бо́льшая часть населения Висконсина, – был очевиден разрыв между красочностью воображаемого будущего и мрачными реалиями настоящего. В тот самый день, когда висконсинские газеты писали о симпозиуме и его видении утопии XXI века, свободной от труда, голода и душевных болезней, их передовицы занимали последние откровения о психическом состоянии самого Гейна – состояния, которое впоследствии многие психиатры назовут «беспрецедентным в современной истории».

Примечательно, что за четыре дня до того, как злодеяния Гейна стали известны общественности, никто из причастных к расследованию – ни шериф Шлей, ни окружной прокурор Кайлин, ни кто-либо из сотрудников криминалистической лаборатории – ни словом не обмолвился о мотивах преступника. Казалось, поведение Гейна было настолько непостижимо чудовищным, что просто не поддавалось объяснению. Но в четверг, 21 ноября, все начало меняться.

Вообще, установление причины даже самых отвратительных поступков может утешить в какой-то степени. Преступления, которые кажутся совершенно немотивированными – например, случайная резня семьи серийным убийцей, выбирающим жертв по собственной прихоти, – ужасают своей спонтанностью. Они наносят удар по одной из самых фундаментальных человеческих потребностей – желанию верить, что Вселенной управляют силы, отличные от чистой случайности и стечения обстоятельств. Однако дело Гейна отличало то, что его мотивы только добавляли ужаса. Хотя, казалось, ничто не могло быть ужаснее самих преступлений, объяснения, которые начали появляться в печати 21 ноября, породили в людском сознании целый ряд новых кошмаров.

История, опубликованная в Chicago Tribune, быстро облетела первые полосы висконсинских газет. Но лучше всего резюмировал последнее потрясение, связанное с Гейном, заголовок статьи в позднем выпуске Milwaukee Journal того же дня. Он гласил:

ОДЕРЖИМАЯ ЛЮБОВЬ К МАТЕРИ ЗАСТАВЛЯЛА ГЕЙНА УБИВАТЬ, РОБ ГРЕЙВС

ОМЕРЗИТЕЛЬНЫЕ ДЕЯНИЯ БЫЛИ СПРОВОЦИРОВАНЫ ЕЕ СМЕРТЬЮ

Он считал, что жертвы похожи на родительницу,

узнали правоохранители во время допроса

Источником был «неназванный следователь», который присутствовал на допросе Гейна в криминалистической лаборатории во вторник и среду. От этого информатора общественность впервые узнала жуткие подробности немыслимых поступков Гейна: как он приносил домой свежевыкопанные трупы и «разделывал их», оставляя лишь головы, полоски кожи и то, что газеты эвфемистически называли «некоторыми другими частями тела», а от остального избавлялся, «сжигая небольшими кусками в своей кухонной печи». Они узнали, что он «уделял особое внимание» лицам, которые сдирал с черепов, «изготавливая человеческие маски», и сохранял их, держа «на холоде» и втирая «в них масло всякий раз, когда они начинали задубевать».

Затем последовало откровение о кожаном жилете, снятом «с туловища одной женщины». Публика прочла тошнотворные подробности гротескного маскарада Эдди: как он время от времени «надевал одну из масок, влезал в кожаный жилет и прикреплял к себе другие части, снятые с женских тел, и расхаживал по своему одинокому фермерскому дому». Это был ритуал, который «доставлял ему огромное удовлетворение».

Однако почти столь же шокирующим, как и эти безумные поступки, был мотив, который, по словам анонимного информатора, побудил Гейна их совершить. Гейн, как объяснил следователь, страдал от эдипова комплекса, что объясняло все его преступное поведение, включая убийство двух женщин, «похожих на его мать».

В ходе допроса на полиграфе Гейн обнаружил «неестественную привязанность» к своей умершей матери Августе, которая привела к формированию у него извращенных «женских представлений».

После смерти матери в 1945 году Гейн «долго предавался размышлениям. Из этого безутешного настроения возникла его тяга к посещению кладбищ. После нескольких таких ночных прогулок он начал раскапывать свежие могилы».

Однако через некоторое время расхищение могил и коллекционирование трупов, по-видимому, перестало приносить ему достаточно удовольствия. Однажды днем Гейн вместе с соседом, который нанял Эдди для помощи, остановился выпить кофе в таверне Мэри Хоган. Как только Эдди увидел хозяйку, «он поразился, как она была похожа на его мать». Позже в тот же день Эдди вернулся в таверну, выстрелил миссис Хоган в затылок из «Маузера» 32-го калибра, погрузил ее 90-килограммовое тело в свою машину, вернулся домой, с помощью блочного устройства поднял ее за пятки на летней кухне, где его родители когда-то резали свиней, и разделал тело жертвы самодельным ножом, изготовленным из напильника.

Несколько лет спустя он повторил это зверство с Бернис Уорден, другой местной предпринимательницей, сильно напоминавшей Эдди Гейну его крупную волевую дорогую покойную мамочку.

Эти сенсационные откровения (описанные Chicago Tribune как «ужасающая развязка дела Гейна») произвели эффект разорвавшейся бомбы, особенно среди членов психиатрического сообщества, которые, как выразился один наблюдатель, «напропалую развлекались» с результатами следствия. Хотя некоторые психиатры отказались заниматься пустыми домыслами – как разумно заметил один врач из Милуоки, «без подробного допроса Гейна трудно объяснить его агрессивные действия по отношению к женщинам, которые, по его мнению, были похожи на его мать», – другие не теряли времени, описывая Эдди как самый уникальный случай психоза «в современной истории психиатрии» и «одного из самых трагических персонажей, когда-либо бросавших вызов обществу».

Мнения относительно точной природы безумия Гейна несколько разделились. Один психиатр предположил, что Гейн был «сексуальным психопатом, в определенной степени умственно неполноценным и, возможно, шизофреником». С другой стороны, доктор Эдвард Дж. Келлехер, глава Психиатрического института муниципального суда в Чикаго, озвучил однозначный диагноз. Гейн, утверждал он, «очевидно был шизофреником», и его состояние было «обусловлено конфликтом, созданным его матерью». Изъясняясь (насколько это было возможно) доступным языком, Келлехер объяснил, что поведение Гейна демонстрировало высокую степень амбивалентности, то есть наличия «двух противоречивых типов чувств». «Самый показательный пример амбивалентности, – сказал Келлехер, – заключается в том, что по отношению к одному и тому же объекту возможны одновременно и любовь, и ненависть. Можно испытывать противоречивые чувства к женщинам».

У Гейна, «вероятно, весь этот комплекс чувств зародился в его отношениях с матерью», продолжил Келлехер. В таком случае вполне ожидаемо, что они проявлялись «в острой форме с женщинами, похожими на его мать».

Келлехер предположил, что возникновение у Гейна диаметрально противоположных эмоций к родной матери – убийственной ненависти наравне с благоговейной любовью – как-то связано с сексуальными установками, привитыми Августой. На допросе Гейн рассказал о взглядах матери на современных женщин и ее вере в то, что во всех них (кроме нее самой) «сидит дьявол». «Мы знаем, – писал Келлехер, – что всякий раз, когда мать насаждает детям ненормальное отношение к другим женщинам, это влияет на них».

По словам Келлехера, результатом неестественно двойственных чувств Гейна к матери стал комплекс симптомов, «не имеющий аналогов» в анналах сексуальной психопатологии, болезнь, сочетающая в себе острые формы фетишизма («беспорядочной любви» к неодушевленным предметам) и, что самое ужасное, некрофилии («любви к мертвым»).

Когда Келлехера спросили, не является ли поведение Гейна экстремальной формой вуайеризма[17], психиатр не стал отрицать присутствие этого отклонения как компонента личности Гейна, но, по его мнению, вряд ли вуайеризм мог объяснить его преступления. Вуайеристы, сказал он, «ничуть не ближе к убийству, чем вы или я».

Профессиональные психиатры, такие как доктор Келлехер, были не единственными, кто занимался диагностикой Гейна на расстоянии. Диванный психоанализ внезапно стал популярным времяпрепровождением в Висконсине, и темы, которые не были предметом повседневных разговоров в Средней Америке 1950-х годов – сексуальные девиации, фетишизм, некрофилия, – обсуждались так же непринужденно, как ежедневная статистика охоты на оленей. Даже директор криминалистической лаборатории Чарльз Уилсон, человек, не склонный к легкомысленным заявлениям, согласился, что в случае Гейна, вероятно, был замешан эдипов комплекс[18].

– Для меня это новость, – сказал Уилсон репортерам.

Как бы то ни было, продолжил он, именно психиатрам, которые будут проводить экспертизу, предстоит выяснить, что именно с ним не так.

– Это придется решать парням в белых халатах, – заявил директор криминалистической лаборатории.

И действительно, на тот момент Гейн еще не был обследован ни одним психиатром, хотя, как выразился один комментатор, это нисолько не «замедлило поток слов и объяснений».

Пока читающая газеты публика проходила краткий курс сексуальной психопатологии, объект ее пристального внимания предстал перед судом в Уотоме. В сопровождении адвоката Белтера и шерифа Шлея невысокий человечек с поникшими плечами, стоя перед судьей округа Уошара, Бойдом Кларком, слушал, как ему зачитывают официальное обвинение в убийстве первой степени.

Любой, кто впервые видел Эдди, с трудом поверил бы, что это и есть печально известный «убийца-упырь» из Плейнфилда. В своей рабочей одежде, с располагающей внешностью, он больше походил на ремонтника печей, обслуживающего отопительную систему здания суда, чем на самого известного преступника Висконсина. Но даже Эдди, казалось, наконец-то начал осознавать всю серьезность своего положения. Хотя он подкрепился этим утром своим обычным плотным завтраком – кукурузными хлопьями, свиными ребрышками, тостами и кофе, – слушая судью Кларка, он слегка дрожал.

В обвинении говорилось, что Эдвард Гейн «совершил 16 ноября 1957 года в деревне Плейнфилд указанного округа [Уошара] преступное деяние с намерением убить человека, Бернис Уорден, вопреки разделу 940.01 статутов Висконсина, против мира и достоинства штата Висконсин».

Обвинение зачитали быстро. Эдди произнес всего несколько слов, представившись и ответив «Да» на вопрос судьи, есть ли у него адвокат. Затем выступил Белтер с заявлением – невиновен по причине невменяемости – и отказался от предварительного слушания. Выслушав сторону защиты, судья Кларк признал достаточными основания для ареста подсудимого, направил Гейна в окружной суд и постановил содержать его под стражей без права на освобождение под залог. Спустя всего три минуты после начала заседания Эдди отвели обратно в камеру.

В тот день у Эдди было двое посетителей. Шериф округа Адамс Фрэнк Сирлз – офицер, обнаруживший брошенный грузовик миссис Уорден в сосновой роще недалеко от Плейнфилда, – прибыл в тюрьму, чтобы допросить Гейна о таинственном исчезновении 43-летнего жителя деревни Френдшип Виктора Банк Трэвиса, которого в последний раз видели выходящим из таверны Плейнфилда в компании незнакомца по имени Берджесс вечером 1 ноября пять лет тому назад.

Однако после часового допроса Сирлз покинул камеру Гейна неудовлетворенным.

– Я ничего от него не добился, – сообщил он толпе репортеров. – Единственными ответами, которые он давал, были «Я не помню» и «Я не знаю» и тому подобное.

Тем не менее Сирлз подозревал, что Гейн мог что-то знать об исчезновении двух охотников вместе с их машиной. По словам шерифа, местные жители слышали, как Гейн комментировал исчезновение Трэвиса в той же шутливой манере, в которой говорил об исчезновении Мэри Хоган.

– Если это произошло с Хоган, – сказал шериф Сирлз, – то же самое могло произойти и с Трэвисом.

Вскоре после ухода Сирлза тюрьму посетил еще один человек, пожелавший увидеть Гейна, – преподобный Кеннет Энглман, 33-летний пастор методистской церкви Уотомы, выглядящий намного моложе своих лет.

Хотя Эдди ранее сказал Шлею, что хотел бы поговорить со священником, измученный и вконец замотанный шериф не обратил внимания на его просьбу. В четверг днем преподобный Энглман сам явился в тюрьму без предупреждения, объяснив, что, по его мнению, Гейну нужен духовный совет. Хоть Эдди и воспитали как строгого лютеранина, он с радостью принял предложение методиста, пригласив молодого священника в свою камеру.

После этого преподобный Энглман провел пресс-конференцию, где рассказал о своей встрече с Гейном и поспешил развеять слухи о «холодном и ожесточенном» характере убийцы.

По мнению священника, эти истории совершенно не соответствовали действительности. Как только он вошел в камеру Гейна, заключенный разразился безудержными слезами. Гейн, заметил преподобный, «жалел, что ввязался в неприятности», и был полон раскаяния за «боль, которую причинил другим людям». Они обсудили родителей Эдди, чья смерть, как Гейн признался священнику, оставила «пустоту в его жизни». Позже, когда двое мужчин преклонили колени на холодном полу камеры, чтобы помолиться об «утешении, помощи и силе», Эдди снова зарыдал.

На вопрос одного из репортеров, что побудило его к этому визиту, преподобный Энглман ответил без колебаний:

– Я христианский священник, а мистер Гейн – дитя Божье, – сказал он. – И Бог, возможно, ближе к мистеру Гейну, чем ко всем нам, потому как Бог приходит к человеку, когда дело касается жизни и смерти.

В заключение священник сделал замечание, которое трудно оспорить: что же касается вопросов жизни и смерти, «мистер Гейн ближе к таким вещам, чем кто-либо из нас».

Встреча преподобного Энглмана с Гейном вызвала сильную зависть у репортеров, которым нельзя было обменяться с заключенным ни единым словом, что они считали вопиющей несправедливостью. Теперь, когда обыск на ферме Гейна подошел к концу, а Эдди – по крайней мере, пока – находился в Уотоме, внимание СМИ переключилось на административный центр округа, где почти в любое время дня можно было увидеть как минимум три дюжины журналистов, бродящих по главным улицам.

Как и в Плейнфилде, местные неоднозначно восприняли столь назойливое внимание СМИ. Некоторые жители хотели, чтобы репортеры просто убрались из города куда подальше. Другие же – особенно владельцы местных ресторанов и управляющие мотелем «Брокс» в восточной части города, где разместилась бо́льшая часть репортеров, – были на седьмом небе от счастья.

Однако один человек явно питал открытую неприязнь к журналистам. Настороженность и враждебное отношение шерифа Шлея оставались такими же сильными, как и прежде. Вот уже на протяжении шести недель Шлей из кожи вон лез, чтобы разобраться с самым громким делом об убийстве в истории Висконсина, имея при этом всего двух помощников и годовой бюджет в 11 500 долларов, параллельно отбиваясь от наседавшей на него прессы. В нелюбви Шлея к репортерам не было ничего личного, но невозможно, сетовал он, «пытаться вести расследование, когда тебе в спину дышат десятков шесть журналистов». Совсем недавно Гейн вызвался поехать со Шлеем обратно на ферму и показать ему кое-что. Однако к тому времени, как они прибыли туда, ферму уже осаждали толпы репортеров и фотографов, так что Эдди испугался и передумал. Шлей все еще не знал, что Гейн намеревался ему показать. Но, по его предположениям, это могло быть еще одно тело.

Мнение Шлея о работе журналистов, и без того невысокое, испортилось окончательно, когда к нему подскочил репортер, суля значительную сумму за возможность всего десять минут поговорить с плейнфилдским «мясником-упырем». Шлей гневно отверг взятку, сказав репортеру, не скупясь в выражениях, куда тот мог бы засунуть свои деньги.

Вечером в четверг, 21 ноября, нарастающее напряжение между Шлеем и журналистами, которые в течение нескольких дней преследовали шерифа в попытках пробраться к Гейну, достигло точки кипения.

Адвокат Эдди в ответ на все более громкие призывы репортеров пообещал им организовать интервью с Гейном. Предварительно встречу назначили на четверг, и с самого утра, сразу по возвращении Эдди с предъявления обвинения, в тесную приемную перед окружной тюрьмой набилось с десятка два репортеров. Они замерли в ожидании. Шло время, но ни Белтера, ни Шлея не было видно, и среди журналистов закипало недовольство. Возникло подозрение, что их всех ловко надули, обвели вокруг пальца, чтобы отвлечь, пока Эдди везет Шлея обратно на свою ферму, собираясь показать, где еще закопаны кости и части тел.

Как оказалось, Шлей все это время находился в тюрьме, в подвале, где помогал чинить протекающие трубы с горячей водой. Тем временем Белтер, который также исполнял полномочия мирового судьи, был занят рассмотрением дел о нарушениях закона об охоте.

Лишь поздно вечером – журналисты томились в приемной уже добрых восемь часов – Белтер наконец поговорил с Гейном и получил его согласие. Эдди должен побеседовать с шестью репортерами, которые затем поделятся информацией с остальными журналистами.

Белтер выбрал «счастливую шестерку»: трех представителей главных телеграфных служб, плюс репортеров из Time, Milwaukee Journal, The Oshkosh Daily Northwestern. Только один репортер – человек из Chicago Tribune – стал возмущаться, что не попадет к заключенному, но даже его утихомирили через какое-то время.

Белтер и шестерка избранных покинули здание и обогнули его, чтобы войти в тюрьму через черный ход. Остальные репортеры в надежде подслушать следовали за ними по пятам.

Шериф Шлей встал у входа в тюрьму, но, увидев, что вместо согласованных шести человек к нему движется целая свора, пришел в ярость. Шлей закричал, что пустит внутрь только трех репортеров. Журналисты принялись возмущаться, осуждая Шлея и умоляя Белтера вмешаться. Ситуация грозила выйти из-под контроля.

Оказавшись между Шлеем и журналистами, Белтеру не оставалось ничего иного, кроме как согласиться с указом шерифа. Но как только он провел среди представителей прессы новый отбор – выбрав репортеров из Associated Press, United Press и Time, – человек из International News Service взвыл в знак протеста. Между ним и Шлеем завязалась перепалка, которая становилась все более ожесточенной. Шлей, потеряв терпение, бросил несколько последних ругательств в адрес журналиста, объявил, что все отменяется, и захлопнул за собой дверь.

Репортеры были ошарашены. Они провели в тюрьме весь день, и в самый последний момент им отказали в долгожданном интервью с Гейном. К их возмущению и разочарованию примешивалось чувство беспомощности. Пока Эдди заперт в тюрьме Шлея, они ничего не могут поделать.

Но по крайней мере один из них – Роберт Уэллс из Milwaukee Journal – смог оценить иронию всей ситуации. «Неделю назад, – написал Уэллс, – во всем мире не отыскалось бы и одного-единственного человека, жаждущего перекинуться парой слов с миниатюрным разнорабочим с кривой улыбкой». Теперь же «представители национальной прессы» рыдали в отчаянии, «не имея возможности услышать несколько слов из уст самого́ Гейна».

Более верного признака нового статуса Эдди и быть не могло. Буквально за пару дней он превратился из полного ничтожества – даже в своей скромной родной деревушке – в настоящую сенсацию. На него в одночасье свалилась такая слава, которую могут предложить только СМИ.

Эдди Гейн стал знаменитостью.